Алексей Максимович Горький говорил, что "необходимо очень долго и усердно учиться для того, чтобы получить право осторожно советовать. А советуя, следует помнить, что не все знаешь и что, чем больше живешь, тем труднее знать все в наше время, когда действительность изменяется с такой бешеной скоростью". Я, разумеется, далек от мысли кого-то учить или давать кому-то советы, но поскольку опыт каждого литератора может представлять известный интерес - литературный, общественный или профессиональный, - может быть, кое-что полезное окажется и в моем рассказе о том, как я писал роман "Войди в каждый дом". В работе над этим романом, на мой взгляд, было несколько принципиально важных моментов, которые заставили меня писать его совсем иначе, чем я писал свои предыдущие книги - "Горячие ключи" и "От всего сердца". Любое новое произведение не возникает на голом месте, почва для него подготавливается и самой жизнью и литературой, и поэтому, если бы до меня на тему о партийной жизни так талантливо, остро и верно не писали В. Овечкин, В. Тендряков и другие, то я вряд ли сумел бы разобраться в тех проблемах и явлениях, которые встали передо мной. Первые робкие мысли о новом романе появились еще в то время, когда я заканчивал "От всего сердца". Мне хотелось написать книгу о секретаре райкома, рассказать о его сложной и большой работе, дать его со всеми сомнениями, раздумьями. Помню даже начало одной из первых задуманных мною глав. Секретарь райкома после долгого рабочего дня поздно вечером приходит домой. Тихо звучит радио. Заботливая жена подает ужин; Казалось бы, все хорошо - заслуженный отдых после напряженной работы. Но секретарю почему-то не по себе, и он даже стр. 117 -------------------------------------------------------------------------------- сам в первые минуты не понимает, что тревожит его, чем он не удовлетворен. Но позже он догадывается об истинной причине своего недовольства - час тому назад при его непосредственном участии исключили из партии человека, и теперь, когда это совершилось, секретарю райкома не дает покоя мысль: а правильно ли поступил он, правильно ли поступили остальные члены бюро, согласившись с его мнением?.. Глава эта так и не была написана, новые мысли и впечатлелия погребли это не успевшее прорасти зернышко, и, может быть, я напишу обо всем этом где-то во второй книге. Но основное, что помешало мне начать тогда роман с этой или какой-то иной главы, было чувство, что я недостаточно подготовлен для такой ответственной и большой темы, что я слишком мало знаю. Выход был только один - идти в жизнь, искать там и сильные человеческие характеры, и разрешение того комплекса вопросов, которые волновали меня как гражданина и писателя. Особенно примечательными были поездки по нескольким областям весной 1953 года И до этого года я часто бывал в деревнях, но посещал обычно только передовые колхозы, считая, что именно там можно найти ростки новых явлений, а в остальные заезжал лишь изредка, полагая, что там я не сумею найти ничего поучительного. Теперь я не делал никаких исключений и смотрел и вникал во все, стараясь разобраться во всем до мелочей, соединить разрозненные факты в одну цепочку и сделать определенные выводы. Для меня стала очевидной та простая истина, что писатель, взявшийся писать о современности, должен видеть не только ростки новых явлений или бросаться в другую крайность и сосредоточивать все свое внимание лишь на отрицательных сторонах действительности, а видеть и понимать жизнь во всей ее сложности и противоречивости, выделяя ее ведущие, тенденции. Мои толстые тетради-дневники, куда я записывал все, что мне казалось интересным, пухли от материала; складывалось впечатление, что его хватит не на один роман, а мне по-прежнему чего-то недоставало, чтобы засесть за "работу окончательно. И скоро я понял, чего мне недостает: я должен какую-то часть времени постоянно жить в деревне, чтобы знать ее органически, наблюдать ее жизнь изо дня в день, следя за всеми процессами, которые в ней происходят. Натолкнул меня на это решение один любопытный случай, свидетелем которого я стал в Шадринском районе Курганской "области, где я прожил лето 1954 года. Как-то мне пришлось присутствовать на техническом совете МТС, на котором шла речь о сенокосе. На совете выступали председатели колхозов, директор МТС, бригадиры тракторных бригад. Все они в один голос говорили о том, что к сенокосу все готово - и машины и люди, и завтра уже можно и должно выезжать в луга. Однако, когда разошлись все участники совета, директор стр. 118 -------------------------------------------------------------------------------- МТС и один из председателей неожиданно пригласили меня провести завтрашний день на рыбалке. Признаться, я был немало удивлен. - Но вы же завтра начинаете сенокос! - И не собираемся, - загадочно улыбаясь, сказал председатель. - Трава еще не подошла, лучше всего ее косить через неделю, а то и дней через десять... - Но к чему же тогда весь этот спектакль? Все эти разговоры на совете? Выходит, вы обманывали всех? Здесь же был представитель из области. - Вот мы ради него этот совет и провели, - не расставаясь со своей многозначительной улыбочкой, пояснил председатель. - Мы не врали, у мае на самом деле все готово - и люди и машины, хоть завтра в луга. Но если ему сказать правду - он вытащит нас на бюро, где нас будут прорабатывать, что мы запаздываем с сенокосом" отстаем от других районов. А так все будет в ажуре - он приедет в область, доложит, что у нас все в порядке, а мы как раз в это время и приступим к сенокосу. Для нас ведь главное побольше кормов заготовить, отчетами коров не накормишь... Я жил в этом колхозе целый месяц, собирался уже через несколько дней уезжать в другой район, считая, что все самое интересное я увидел и постиг. Разговор с председателем колхоза и директором МТС перевернул все мои представления о людях, с которыми я успел познакомиться и которых я, как мне казалось, достаточно хорошо за это время узнал. Теперь было очевидно, что это знакомство носило поверхностный, приблизительный характер, что я не разобрался в чем-то главном, не сумел увидеть жизнь этого колхоза во всей сложности. Все предстало как бы в новом свете, и я понял, что мне не нужно торопиться с отъездом. Я прожил в этих местах до конца лета и многим обязан тому случайному разговору, который открыл мне глаза на некоторые важные процессы, ранее ускользавшие от моего внимания. Ведь до этого я много раз ездил в так называемые творческие командировки, был на Алтае, Кубани, в Поволжье, в Свердловской,, Курганской, Рязанской областях, почерпнул немало полезного в этих поездках, но сейчас мне стало ясно, что подобные командировки, при всем их значении, годятся только для выполнения оперативного задания газеты, журнала - написать публицистическую статью, очерк. Так я пришел к выводу, что командировки не могут удовлетворить меня, и для романиста, всерьез решившего писать о деревне, они являются неким паллиативом. Вот почему весной пятьдесят пятого года я поселился в селе Кузьминском Рязанской области, чтобы жить в той среде, которую описываю, чтобы быть участником, а не свидетелем тех событий, которые разворачиваются вокруг, чтобы, наконец, видеть людей большого коллектива, может быть, героев будущей книги? стр. 119 -------------------------------------------------------------------------------- в действии, в последовательной цепи поступков. С тех пор я большую часть года живу с семьей в этом селе. Выбор этого места не был случайным. Несколько лет назад я приезжал сюда, чтобы собрать материал для очерка о директоре МТС. Очерк так и не написался, не вышел, а село на высоком берегу Оки, где раскинулось хозяйство одного из передовых колхозов района, запомнилось. За Окой расстилаются широкие луговые поймы, за ними тянется, уходит в синюю дымку гряда мещерских лесов. По этим лугам и перелескам, по обрывистым берегам реки бродил в юности и позже, в редкие наезды, Сергей Есенин; родное село поэта - Константинове - входит ныне в колхоз имени Ленина, центр которого находится в Кузьминском. Не сразу я разобрался в обступившей меня жизни, не сразу угадал все ее и внешние и подспудные течения. Первое время замечал лишь то, что само бросалось в глаза, чувствовал, что и люди села тоже приглядываются ко мне, иногда даже с непонятной для меня настороженностью. В какой-то мере это отношение можно было объяснить тем, что писатели до этого в селе не жили. А тут приехал какой-то незнакомый человек, всем интересуется, пишет какую-то книгу, в свободные часы ходит на рыбалку. Можно ли с ним говорить с полной доверительностью и откровенностью - неизвестно, скажешь что не так - попадешь в книгу. После ХХ съезда партии село забурлило, общественная жизнь в нем пошла на подъем. Люди стали более активно выступать на собраниях, резче критиковать недостатки руководства колхозом. Хорошо помню одно из таких собраний, посвященное решению ЦК о преодолении последствий культа личности. Оно было шумным и многолюдным. После небольшого сообщения, которое сделал инструктор райкома, кто-то из колхозников спросил: "А в нашей области, в нашем районе и колхозе есть культ личности или нет?" Инструктор райкома категорически отверг такие домыслы и сказал, что культ личности связан только с именем Сталина и к местным работникам он отношения не имеет. Мне, естественно, пришлось вмешаться в этот разговор и объяснить, что хотя культ личности нельзя механически переносить на отдельных руководителей, но тем не менее постановление ЦК призывает не ослаблять борьбу с последствиями и пережитками культа личности, которые могут иметь место ив колхозе, и в районе, и в "области. И даже привел некоторые факты, которые были прямым проявлением последствий культа личности на местах. Несколько раз мне довелось выступать по колхозному радио, прочитать лекцию молодежи о любви и дружбе, но главное, чем мне пришлось заниматься почти с первого дня приезда в село - это разбираться в многочисленных просьбах и жалобах колхозников. Трудно передать все разнообразие таких дел - это и просьба написать заявление в собес или письмо в Германию о розыске пропавшего без вести родственника, и жалоба погорельцев, которым председатель отказывается быстро помочь, и простое желание по- стр. 120 -------------------------------------------------------------------------------- советоваться по житейским бытовым делам: кто-то поругался с женой, кого-то обижает невестка, кому-то не выдают необходимую справку. Я установил для себя одно незыблемое правило - как бы ни был занят, даже если сидел над очередной страницей романа,, тотчас отрывался от работы и разговаривал с пришедшим ко мне человеком: ведь он мог обидеться или понять мой отказ по-своему и больше не прийти. Вполне понятно, что я не мог помочь каждому, но я делал все, что было в моих силах. Конечно, люди идут за помощью и в райком, и в райисполком, но, во-первых, туда нужно ехать, терять день, а то и два, а во-вторых, не со всякой житейской просьбой человек решается прийти в учреждение, считая; что он не вправе отрывать занятых большими делами руководителей от их непосредственных занятий. А поделиться с кем-то своими мыслями и нуждами хочется. И вот тогда, слушая этих людей, я начал задумываться над тем, что какие-то стороны жизни каждого отдельного человека проходят мимо внимания некоторых и партийных и советских работников, а секретари местных партийных организаций и председатели колхозов, загруженные хозяйственной текучкой, зачастую не в состоянии проявить это внимание или оказываются людьми, неспособными на душевную чуткость. Так я пришел к основной идее своего романа - войди в каждый дом, постучись в каждую дверь, узнай, чем живет человек, чем он дышит, о чем думает и мечтает, чем недоволен, что ему хочется. Отдай ему теплоту своего сердца, помоги почувствовать его собственную силу, его призвание, настоящее место в жизни. Убеди его, что он многое может, что он частица огромной силы коллектива, которому все по плечу! И чем больше людей мы привлечем к себе, тем скорее мы справимся с грандиозными задачами, которые поставила перед нами партия. Приехал я в село с довольно четким планом книги и десятком написанных глав, но, продолжая работать над романом, скоро убедился, что не только композиционная схема его, но и многое другое, что казалось уже решенным - логика отдельных характеров, движение некоторых сюжетных линий, - приходит в явное противоречие с теми наблюдениями и впечатлениями, которые мне давала каждодневно жизнь в селе. Жизнь властно вторгалась в первоначальный замысел и настоятельно требовала не только частных изменений, но и кардинально иного решения многих проблем. За год жизни в селе композиционное здание романа, построенное по некой умозрительной схеме, дало трещины; в двери его стали стучаться новые герои, которых не было в первоначальном варианте. И здесь я вспомнил о совете своего учителя - руководителя творческого семинара в Литературном институте, Константина Александровича Федина, сыгравшего немалую роль в моем формировании как писателя. Как-то, разбирая один из моих рассказов, стр. 121 -------------------------------------------------------------------------------- Константин Александрович сказал: "Никогда специально, заданно те думайте о сюжете, не ищите искусственного построения его, а выводите его из логики характеров своих героев, доверяйте им, а они сами вам подскажут, куда их надо вести, что с ними делать". Так весной пятьдесят шестого года стал формироваться, выкристаллизовываться вариант романа, который впоследствии, после некоторых сокращений и доработок, был напечатан в журнале "Москва". Чтобы дать представление о том, какому изменению подвергся первоначальный план романа, достаточно сказать, что в нем не было одного из центральных героев произведения - Егора Дымшакова, хотя с человеком, который в какой-то мере является прототипом этого персонажа, я познакомился за три года до этого. Я, конечно, хорошо понимал, что герой воинствующего характера должен быть в романе, потому что в реальной действительности именно такие люди прежде всего откликнулись на решения сентябрьского Пленума ЦК и стали застрельщиками в претворении этих решений в жизнь, страстными, не мирящимися ни с какими недостатками, не идущими ни на малейший компромисс. Когда Егор Дымшаков перешагнул порог своей избы и начал разговаривать с пришедшими к нему в гости Корнеем Яранцевым и его дочкой Ксенией, инструктором Приреченского райкома, я вспомнил о человеке, с которым жизнь столкнула меня в одном из районов Курганской области. Это был Григорий Михайлович Ефремов, директор Понькинской МТС, человек необыкновенной душевной щедрости, искренности и страстной увлеченности всем, за что бы он ни брался. Я буквально влюбился в него, ходил за ним по пятам - слушать его было огромным наслаждением и радостью. Сидим мы с ним как-то на лавочке перед домом, где он снимал квартиру. Я ему рассказываю о "директоре одной из МТС, который недавно приобрел личную машину и в свободные дни ездит на охоту. - Я тоже так бы мог, если бы совесть сумел растянуть как резину, - потирая щеку, тихо говорит Ефремов, но голос его уже начинает дышать угрозо. - Захотел бы - и завтра же под окнами стояла бы собственная "Победа". И ничего бы не украл у государства, формально никто даже придраться не мог бы, а все люди кругом знали бы, что я приобрел ее жульническим путем. Как? А очень просто! У меня же в МТС десяток автомашин, снарядил одну-две с полным оформлением в Курган или другой город за деталями или кое-какими материалами, нагрузил бы огурцами с колхозных огородов, причем и с колхозников получил бы по форме, что положено, квитанции даже им бы выдал. Но за каждый рейс имел бы в кармане несколько тысяч! Ясно? Но как бы я потом людям в глаза смотрел, как бы я мог с ними разговаривать начистоту? А теперь я могу говорить с любым! Хочешь стр. 122 -------------------------------------------------------------------------------- вести за собой других - будь честным прежде всего перед самим; собой, перед своей совестью... Ефремов прошел сложный и нелегкий путь от рядового тракториста до директора МТС, был на фронте и, может быть, поэтому особенно ценил силу личного примера. Он частенько любил говорить: - Мой девиз - личный пример! Так по его почину коллектив МТС решил своими силами выстроить новую МТС, без помощи строительных организаций и специалистов. Он созвал всех трактористов, комбайнеров, рабочих мастерской, служащих и сказал: - Если мы овладели машинами, то при желании овладеем и профессиями штукатуров, каменщиков. Я тут приглядел одного старичка, он раньше купцам кладовые клал, а сейчас согласился обучать всех нас. Завтра мы все выходим на площадку и роем; котлован под фундамент. Каждый должен вынуть три кубометра грунта. Согласны? Его поддержали. Он вышел первым на площадку, взял в руку лопату и вырыл положенную норму. Не хватало кирпича для стройки. Ефремов объехал все деревни, нашел две развалившиеся церкви и первым полез разбирать их. Однажды он отправил по" зимнему пути трактор с санями в лес. Тракторист и его помощники проездили семь суток и привезли восемь кубометров материалов. - Почему так мало нагрузили? - спросил Ефремов. - Больше не берет, и так чуть не завязли в снегу! - Тогда поедете вместе со мной! Он сам сел на трактор и к ночи подъехал к делянке. - Грузите! Нагрузили десять кубометров. - Грузите еще! Нагрузили пятнадцать, но Ефремов, обойдя трактор, приказал добавить. - Не возьмет, Григорий Михайлович! - кричал тракторист. - Возьмет, - отвечал Ефремов. Когда на санях было двадцать пять кубометров, он, чтобы сдвинуть трактор с места, сделал несколько рывков и, маневрируя, отцепляя иногда машину и прокладывая путь, вывел весь этот поезд на тракт и менее чем за двое суток добрался до МТС. После этого он собрал всех, кто ездил с ним в этот рейс, и спросил: - Надо что-нибудь объяснять или так все понятно? - Понятно, Григорий Михайлович. С этого дня они каждый раз привозили по двадцать кубометров, укладываясь в те сроки, которые были определены первой поездкой. МТС была выстроена силами коллектива и считалась одной из передовых во всей области. Я мог бы многое еще рассказать о стр. 123 -------------------------------------------------------------------------------- Ефремове, но мне не хотелось бы обеднять образ Егора Дымшакова во второй книге романа, где я попытаюсь отдельные факты жизни этого прототипа отдать одному из моих любимых героев. Я хотел бы только предостеречь читателя: не следует, конечно, ставить знак равенства между Ефремовым и Дымшаковым; образ Дымшакова - это не слепок с конкретной фигуры, а сложный и не всегда объяснимый сплав черт и особенностей, наблюденных как у Ефремова, так и у других людей, с кем мне довелось познакомиться за эти годы. Но отправной точкой, если можно так выразиться, для создания этого характера, той крупицей, вокруг которой началась кристаллизация нового для меня типа, был, несомненно, Ефремов. В этом смысле я и считаю его неким прототипом Егора Дымшакова. Появление в романе Егора Дымшакова изменило не только сюжетный ход произведения, оно существенно повлияло на формирование других характеров. Прежде всего иной жизнью зажила главная героиня романа Ксения Яранцева. Она и до этого несла свою функцию в общем замысле, но стоило ей, однако, ввязаться в первый открытый и острый спор с Егором Дымшаковым, как это совсем уже по-иному определило ее место в конфликте, всю ее линию поведения. Логикой этого спора она оказалась втянутой в самую гущу событий, где ей нельзя было быть сторонним наблюдателем, а нужно было выражать свое отношение ко всему, свою точку зрения. И это явилось решающим для проявления ее характера, скованного некоторыми догматическими представлениями о жизни и сущности партийной работы, настоящим испытанием ее деловых и человеческих качеств. Иную социальную и идейную нагрузку получил и образ Корнея Яранцева. До этого он был только главой большой семьи, решившей после сентябрьского Пленума ЦК вернуться в родную деревню. Один из вариантов романа даже начинался со сцены этого возвращения, но скоро мне стало ясно, что читателю нужно объяснить, почему Корней уехал из деревни, какие силы повлияли на этот отъезд. Тогда более сложными и трудными будут его решения, связанные с возвращением в родное гнездо. Вот почему в новом варианте я привел его к разрушенному, когда-то брошенному им дому, а затем свел с Дымшаковым, который не испугался трудностей жизни и все годы оставался в колхозе. И первый же разговор Корнея с Егором определил их разные взгляды на многие явления жизни, дал мне возможность столкнуть два различных по своей жизненной философии характера. Обострение главного конфликта создало другую расстановку сил в романе, заставило меня более вдумчиво проследить и за "судьбами остальных героев. Новые впечатления потребовали углубления такого образа, как образ второго секретаря райкома Коровина. Вначале он был написан этаким откровенным карьеристом, грубоватым и примитивным бюрократом, за громкими стр. 124 -------------------------------------------------------------------------------- фразами не видящим существа новых перемен, способным потопить в формализме любое живое дело. Однако, приглядываясь к деятельности одного из секретарей райкома, я пришел к выводу, что Коровина нужно писать убежденным догматиком в партийной работе, человеком узких принципов, в которые он искренне верит и которые считает необходимым с железной логикой проводить в жизнь. Если бы все карьеристы и бюрократы были явными чинушами, противопоставляющими себя партии и народу, нам было бы очень легко разгадать их сущность и убрать с постов, которые они занимают не по праву. Но вся сложность состоит как раз в том, что даже среди самых матерых демагогов и чиновников немало встречается людей, искренне убежденных в том, что они не только выражают наиболее передовые взгляды нашего времени, но и являются истинными борцами за идеи партии, ревностными проводниками ее решений. Раскрыть их по существу антиленинские нормы поведения, их несоответствие настоящим требованиям партии, народа, столкнуть таких горе-руководителей с деятелями нового типа, олицетворяющими ленинский стиль работы, руководства массами, - остается задачей второй книги моего романа, в которой Коробин будет занимать свое место. Более "деятельное" развитие должен получить характер секретаря обкома Пробатова - образ собирательный, сотканный мною из множества наблюдений и встреч с партийными работниками такого масштаба. В эти годы я имел возможность проследить за сложными судьбами крупных партийных работников, среди которых у меня немало хороших друзей. Разговоры сними, поездки по районам и колхозам натолкнул меня на многие мысли, которые я пытался высказать на страницах романа. Можно было бы рассказать, как дыхание жизни, окружавшей меня, коснулось буквально каждого характера, даже эпизодического. Я никогда бы не мог с реалистической достоверностью написать колхозное собрание, если бы сам лично не присутствовал на десятках таких бурных собраний, не смог бы насытить роман конкретными деталями быта и обстановки, которые просто невозможно придумать, сидя за письменным столом. И история с роскошным доильным залом, выложенным кафельными плитками, и мнимые новшества, проводимые Лузгиным, и разоблачение приписок по надою молока - все это я сам видел, слышал, наблюдал, и не в одном каком-то месте, а во многих. В связи с этим мне хотелось бы поделиться мыслями о самой, может быть, большой трудности, с которой неизбежно должен столкнуться писатель, работающий над современной темой. Я имею в виду проблему отбора материала, всего того, что литератор наблюдает и осмысливает. Проблема эта не "Иова, она всегда стояла перед реалистическим искусством. Я хочу лишь рассказать о тех сложностях и трудностях отбора материала, которые возникают, когда писатель идет непосредственно за сегодняшним днем, и в этих условиях стр. 125 -------------------------------------------------------------------------------- должен правильно разобраться в том, что есть главное, а что побочное, что останется в жизни на годы и что отомрет уже завтра. Стремительная река жизни течет безостановочно, поднимая на своих волнах новые и новые явления и факты. Как, с помощью какого инструмента определить долговечность отдельных явлений, их "удельный вес" в развитии общества? Литератор, взявшийся писать о событиях хотя бы двадцатилетней давности, имеет дело с чем-то устоявшимся в отличие от писателя, лепящего своих героев, свой сюжет из зыбкого материала, постоянно меняющего свою форму. Конечно, этому последнему писателю ретроспективный взгляд тоже поможет кое-что осмыслить, поможет соединить прошлое и настоящее, найти связующую нить в разрозненных фактах и явлениях; но ретроспекция не даст ответа на главный вопрос: что за явление развивается сейчас на ваших глазах, какое оно имеет значение - временное, преходящее или это некая закономерность, порожденная серьезными причинами, и будет носить длительный характер? Я задаю себе этот вопрос всякий раз, когда вдруг сталкиваюсь с чем-то для меня новым и стараюсь отыскать в частностях нечто общее. Случайно ли это новое попало в поле моего зрения? Взволновало ли это меня одного или может затронуть сердца и умы многих людей? Для того чтобы ответить на все эти вопросы, я пытаюсь понять предысторию явления, заинтересовавшего меня, пытаюсь проследить его движение от какого-то, пусть частного выражения до мыслимого конечного результата, предугадать его будущее. Необходимо, конечно, накапливать факты, способные как-то подтвердить ваши догадки, но эмпирическое отношение, опирающееся только на личный опыт, может привести писателя к неверным оценкам и выводам. Каждый литератор видит своих героев по-своему, каждый вносит свою меру в общий поток истины, но думается, что только тогда его знание жизни обретет силу искусства, когда он найдет правильное идейное истолкование явлениям, которые он взялся отразить в своем произведении, когда он, наконец, - и это самое главное, - создаст верную жизненную концепцию. Если концепция окажется мелкой и частной и не будет выражать уровня общественной мысли, не будет аккумулировать духовного устремления твоих современников, тогда она, при всех правдивых частностях и даже большом формальном мастерстве, оставит читателя равнодушным, не станет составной частью его жизни. А создание своей концепции невозможно без ясного мировоззрения, без диалектического подхода к явлениям действительности. Теоретически беспомощный литератор рассматривает эти явления не как исследователь-художник, а скорее как слепой регистратор фактов, как иллюстратор жизни, а не ее творец. "Неясность миросозерцания, - говорил Салтыков-Щедрин - есть недостаток настолько важный, что всю творческую, деятельность стр. 126 -------------------------------------------------------------------------------- художника сводит к нулю". А если такая ясность существует, если у писателя есть концепция, подлинно гражданская, идейно зрелая точка зрения на явления жизни, он сумеет написать о любой стороне нашей жизни, не боясь остроты и не пытаясь дозировать в определенных пропорциях отрицательное и положительное. Но писателю в наше время, на мой взгляд, нельзя просто "наблюдать" жизнь. Если он хочет быть настоящим помощником партии, не иллюстратором и комментатором ее решений, а страстным проводником их в жизнь, он должен быть в этой жизни не сторонним наблюдателем, а активным участником событий. Он не имеет права оставаться пассивным и равнодушным к живым явлениям действительности - будь они положительные или отрицательные, он должен активно вмешиваться в них и выражать свою гражданскую, партийную позицию. Это, в общем, довольно простое и бесспорное положение я хорошо осознал в период моей дальнейшей работы над романом "Войди в каждый дом", когда весной пятьдесят восьмого года мне пришлось уже не только как писателю, но и как человеку и коммунисту вмешаться в некоторые события, связанные с закупкой коров у колхозников в Рязанской области. Это вмешательство вызвало недовольство местных руководителей, привело к затяжному конфликту с ними, но история этих обостренных отношений и все, что я пережил в связи с этим конфликтом, научили меня многому. А главное, еще раз убедили в том, что за решения партии нужно бороться, что новые перемены, рубежом которых является сентябрьский Пленум ЦК, носят не внешний, а более глубинный характер - у них, у этих перемен, есть свои скрытые противники, стоящие на косных позициях, порожденных последствиями культа личности. И Коммунистическая партия не боится выявлять недостатки, мешающие нашему продвижению вперед, постоянно ищет новые пути и методы подъема народного хозяйства, всегда поддерживает тех, кто выступает против носителей старого и борется с недостатками. Вот почему и теперь, когда я начинаю работу над второй книгой романа, передо мной, как и прежде, стоят те же трудности - найти правильное движение для каждого характера, найти верное решение всей проблематики произведения. Ведь чтобы ответить на многие вопросы читателей и вести их за собой, необходимо прежде всего ответить на эти вопросы самому себе. Партия и народ ждут сегодня от литературы осознания и открытия ведущих закономерностей жизни, ее тенденций, сформировавшихся и только-только зарождающихся. Открыть эти закономерности для себя и читателя писатель может лишь тогда, когда он окунется в самую гущу жизни. стр. 127