Яне удивилась, что начатый в журнале "Вопросы литературы" разговор о читателях был открыт статьей одного из старейших работников центральной библиотеки Ленинграда С. Келлерман. В этой библиотеке - давний и прочный обычай внимательного изучения читательских интересов, в ней - старая и крепкая традиция служить связующим звеном между читателями и литераторами (в том числе критиками). И я убеждена, что говорю не только от своего имени, когда утверждаю, что эта, как и некоторые другие, ленинградская библиотека во многом помогла нашему росту, давая возможность критикам теснее связаться с жизнью книги и ее читателей. За последнее время в критике много говорится об индивидуальности писателя, о тех стилевых течениях, которые так отчетливо обозначаются в искусстве социалистического реализма, Но мы редко вспоминаем, что и читатели совсем не одинаково воспринимают книгу или фильм: то, что нравится одному - нередко вызывает возражения у другого; то, что одних волнует - других оставляет равнодушными. У каждого есть свои любимые писатели и книги, свои запросы и вкусы. В этом проявляется своеобразие вкусов и эстетических запросов читателей. Вот эту многогранность читательского отношения к книге критика, на мой взгляд, почти не учитывает и не изучает. Слов нет, такое изучение - дело трудное и новое. Но начать его необходимо, ведь критики и библиотекари - это работники, вся деятельность которых непосредственно связана с запросами читателя (ибо критика, при всем своем значении для писателя, может только тогда быть действенной, когда она выражает не только личный вкус автора критической статьи, но и общественные интересы). Связь критики с жизнью, мне кажется, должна проявляться и в связи с широкими массами читателей, в изучении жизни книг. Критик вряд ли сможет так же детально изучить дела и людей целинного совхоза, как это сделал, скажем, М. Бубеннов, работая над "Орлиной степью", так же хорошо узнать заводской коллектив, как его узнала Г. Николаева, собирая материалы для "Битвы в пути". Он вряд ли сумеет познакомиться с жизнью и учебой в Советской стр. 230 -------------------------------------------------------------------------------- Армии так же детально, как познакомился с ней Г. Березко - автор романа "Сильнее атома". Думаю, для того, чтобы написать статью о рассказе В. Тендрякова "Тройка, семерка, туз", критику нет необходимости обязательно отправляться на далекую сплавную реку, а для того, чтобы разобрать повесть А. Гладилина "Дым в глаза" - становиться футболистом или хотя бы "болельщиком". Конечно, поездка в Новосибирск или Ярославль, в колхоз или на стройку полезна критику не менее, чем писателю. Полезна главным образом тем, что во время таких поездок встречаешь и узнаешь многих людей. Но их можно узнать всюду. Важно, чтобы результатом поездок критиков "в жизнь" (как дальних, так и повседневных, включая "трамвайные" выезды в пределах своего города!) были не только очерки - самостоятельные или по крупицам включенные в критические статьи в виде "картинок из жизни", - но в первую очередь растущее умение глубже и объективнее, более разносторонне понять произведение искусства в сопоставлении с действительностью. Нужно, чтобы критик в своих статьях учитывал и разнообразные мысли читателей и зрителей, стремился с гораздо большим основанием выражать общественное мнение и с гораздо большей убедительностью оказывать на него влияние. Но есть и общие запросы очень широких кругов читателей, запросы, не менее важные и интересные, чем те индивидуальные особенности вкуса, о которых я говорила. Хочу привести несколько примеров, которые кажутся мне поучительными не только для разговора о конкретном произведении, но и для постановки некоторых общих вопросов. Начну с примера театрального (ведь пьесу как литературное произведение оценить не менее важно, чем роман, но читателей у пьесы меньше, чем зрителей). Так вот, на двух разных представлениях "Иркутской истории" - в Театре имени Вахтангова и в Театре имени Маяковского - меня поразила живая реакция зрителей на одну совсем "проходную" реплику. Сергей недоволен тем, что во многих наших кинокартинах поверхностно и плоско изображена жизнь и не затрагиваются волнующие современные вопросы. "Большей частью они меня в том убедить хотят, что я и без них хорошо знаю, - говорит он. - Ну, что меня убеждать? Я и сам кого хочешь убедить могу". Эти слова неизменно вызывают движение, веселое оживление, приглушенные реплики в зале. Иногда даже легкий всплеск аплодисментов. Над этим стоит задуматься. Советский читатель и зритель ждет от искусства постановки новых вопросов, решения нерешенных проблем, а не иллюстраций к давно известному. Не удивительно, что в книгах он наиболее остро и заинтересованно воспринимает не общие места, а те проблемы и сюжетные линии, которые автор, быть может, считал второстепенными, но которые вызывают споры и будят мысль. Вспомним, какие споры вызвало возвращение Шуры Ведерникова к жене в "Годах странствий" того же Арбузова; вспомним, как на читательских конференциях по "Битве в пути" много говорилось о жене Бахирева: что она за человек, можно ли оправдать и понять ее поведение в конце романа, когда она узнала об измене мужа, и как это поведение вяжется со всем, что о ней сказано ранее; вспомним, что читатели повести "Жестокость" не сомневались в правоте Веньки Малышева, но горячо спорили о его самоубийстве; вспомним, стр. 231 -------------------------------------------------------------------------------- какой широкий интерес привлекают романы А. Коптяевой - прежде всего острой постановкой бытовых проблем. Я не встречала читателей, которые выражали бы разногласия по поводу столкновения между Бахиревым и Вальганом в "Битве в пути" Николаевой, между Лобановым и Потапенко в "Искателях" Гранина, между Вихровым и Грацианским в "Русском лесе" Леонова. Напротив, читатели полностью разделяют авторское отношение к этим персонажам, горячо поддерживают писателей в их выводах. И хотя вопросы, решены правильно и не вызывают разногласий, романы эти живо обсуждались, потому что конфликты в них раскрыты глубоко, в движении характеров, в тех конкретных проявлениях и вместе с тем с той степенью обобщения, которая заставляет не просто узнавать знакомое, но вернее и глубже понимать даже то, что известно. Столкновения в этих романах нельзя обозначить как трафаретную коллизию между новатором и консерватором, прямолинейно изображаемую во многих посредственных романах и пьесах! столкновения здесь носят не внешний, узкопроизводственный характер, а приобрели значение и психологическое, и философское, и политическое. Поэтому разговор об этих романах никогда не сводится к проблемам локатора или лесопользования. На одном писательском собрании Сергей Антонов очень точно сформулировал важнейшее требование, которое читатель предъявляет к искусству, - прежде всего быть на том интеллектуальном и эмоциональном уровне, на котором находится советский человек. "Какое напластование всяческих дум, эмоций, страданий и радостей имеет каждый из нас, - говорил С. Антонов, имея в виду своего современника, помнящего и годы пятилеток, и Отечественную войну, и сложнейшие явления современной жизни. - И когда этому человеку дают читать какие-то легковесные вещи, в которых все разложено по полочкам и видно, куда все ведет, - ему становится скучно и тяжело". Свою мысль писатель подкрепил примером: за развитием отношений между героями романа Н. Давыдовой "Любовь инженера Изотова" интересно следить только до тех пор, пока писательница не превратила одного из персонажей - директора Терехова - в обыкновенного любителя легких любовных побед и приключений. Как только произошло это превращение, читателю уже ясно: никакой подлинной драмы здесь нет. Героиня увидела, что ее избранник - подлец, ей остается погоревать, пожалеть о своей опрометчивости и вернуться к инженеру Изотову! Идейную и эмоциональную обедненность любого персонажа читатели очень чутко чувствуют. Они огорчены тем, что жена Бахирева неожиданно показана как истеричка и мещанка, будто не она в течение долгой совместной жизни была верным другом этого человека, будто не она воспитала таких хороших детей! И на одной конференции читатель поставил вопрос: "Разве не гораздо трудней решается эта проблема в тех случаях, когда новая, светлая и сильная любовь вторгается в дружную семью и разрушает тоже сильную и красивую любовь двух хороших и духовно близких друг другу людей?" Эта мысль перекликается с замечанием С. Антонова: действительно, принизив Терехова или жену Бахирева, авторы в данном случае очень упростили моральные и бытовые проблемы, которые ими поставлены... стр. 232 -------------------------------------------------------------------------------- В заключительной главе поэмы "За далью - даль" Твардовский, иронизируя над теми выступлениями печати, в которых слащаво захваливается читатель ("Ах, как ты вырос - не достать!") или высказываются тревожные опасения ("Ах, то-то нужно, то-то можно, а то-то вредно для тебя"), с искренним уважением говорит: Ты жив-здоров - и слава богу, И уговор не на словах: В любую дальнюю дорогу На равных следовать правах... Поэма Твардовского являет пример такого ощущения равноправия читателя: вместе с читателем поэт размышляет и над радостными приметами нового, и над противоречиями большой и сложной эпохи, и над теми вопросами, которые предстоит нам решать в будущем. Ему нечего скрывать от своего читателя: тот, кто вырос, - все верно поймет и почувствует, тот, кто еще многого не понимает, - задумается, а тот, кто полпенсии тратит на жалобы и возражения, на попытки привести поэзию "к научной норме", - что ж, тот читатель так и не оценит всей глубины философских размышлений поэта... И вот я возвращаюсь к той мысли, с которой начала: читатель очень разнообразен, и если бы мы могли сравнить различное восприятие одних и тех же произведений, то увидели бы, что иногда наши оценки выглядят абстрактными, а наши похвалы или порицания вызывают, как говорится, обратное действие. Приведу случай, который заставил меня о многом задуматься. Разбирая роман Г. Медынского "Честь", я почувствовала всю важность поднятых в нем вопросов, всю серьезность сделанных писателем наблюдений. Более того, как читатель, да еще читатель, имеющий педагогический опыт и серьезный интерес к проблемам воспитания, я читала книгу Медынского с неотрывным вниманием. Вместе с тем у меня возникло немало замечаний по языку и стилю, композиции романа; я высказала мысль, что появление писателя Шанского на страницах романа совершенно излишне, так как этот персонаж носит явно автобиографический характер и выполняет лишь функцию выразителя авторских мыслей. Мне же казалось, что каждый персонаж должен выполнять действенную роль в сюжете (так принято, так полагается!). Однако многие читатели отнеслись к книге иначе. Те вопросы, которые поставлены писателем, оказались настолько важными для родителей, педагогов, комсомольских работников, что обсуждение романа на читательских конференциях часто выливается в дискуссии о воспитании, о проблемах семьи и школы, о взаимоотношениях в семье и т. д. и т. п. К моему удивлению, мысли Шанского цитируют, соглашаясь с ними или оспаривая и считая вполне нормальным, что в книге появился персонаж, Не принимающий участия в действии, но выражающий авторские размышления. Его так и восприняли. И никто не говорил о том, что фигура Шанского - лишняя. И вот тут-то и возникла у меня мысль: а может быть, эту книгу надо рассматривать прежде всего как исследование, как публицистический труд, облеченный в форму романа? Но как же тогда быть с требованием психологической глубины и объемности действующих лиц? В чем неправы читатели, прощающие художественные недостатки во имя интересных мыслей, а в чем, может быть, проявилось и мое неумение понять стр. 233 -------------------------------------------------------------------------------- некоторые особенности данной книги и закономерность отступления писателя от обычных требования к роману? Над всем этим нельзя не задуматься... Некоторым читателям показалось, что Медынский слишком щедро показал отрицательные явления в жизни молодежи. Об этом, видимо, тревожилась и редакция журнала "Москва": публикуя первую часть романа (путь Антона к преступлению), редакция тут же напечатала примечание разъясняющее, что во второй части будет показано, как советское общество помогает Антону выпрямиться. Однако тревога оказалась напрасной: во многих читательских письмах и выступлениях сквозит совсем другой упрек. Читатели говорят: "Вот вы показали, что Антон попал в хорошую колонию, к хорошим воспитателям, и что хорошая девушка не отвернулась от него, и что он вскоре вернулся на честный трудовой путь. Но ведь так бывает не всегда! Бывают плохие колонии, неумелые или небрежные воспитатели, эгоистичные девушки. Бывает, что вредные влияния оказываются куда более живучими. Как тогда быть? Вот об этом мы хотим узнать!" Этот пример показывает, как не просто глубоко разобраться в книге. Ведь мы, критики, должны не только отражать вкусы читателей, но и формировать, воспитывать хороший литературный вкус. Тут возникают сложные взаимоотношения между критиком и читателем - учиться у читателя и учить его, прислушиваться к его оценкам и помогать ему верно оценить работу писателя... Столкновение разных мнений и оценок, разных "прочтений" одного и того же произведения - не только явление вполне естественное, но и крайне полезное. Оно свидетельствует, с одной стороны, о духовном богатстве читателей, а с другой - многое подсказывает писателю и критику. Я не буду говорить о читателях, обладающих плохим вкусом, увлекающихся низкопробной литературой и т. д. Однако нельзя игнорировать успех той или иной, даже плохой книги только потому, что нам, литераторам и более квалифицированным читателям, ясны ее низкие качества. Ведь читатель,, особенно молодой, интересуется детективом не потому, что ему нравятся плохие и бездумные книги, а прежде всего потому, что у молодежи сильна тяга к приключениям, романтике, острым сюжетным ходам. За отсутствием полноценных художественных произведений о приключениях и подвигах настоящих смелых путешественников, исследователей, разведчиков читатели кидаются на поиски всякого детективного "чтива". А это "чтиво" оказывает на них вреднейшее эстетическое воздействие: портит вкус, притупляет интерес к хорошей книге. Дело не только в читателе, но и в недостатке хороших книг, отвечающих законным запросам молодежи. Не стоит проходить мимо того успеха, который приобрели у очень широкого читателя не только такие лучшие книги Ремарка, как "Три товарища", но и такие слабые его романы, как "Жизнь взаймы", с мнимоглубокомысленными, рассуждениями о любви, жизни и смерти, бессмысленности бытия и т. п. Мне кажется, что из этого успеха надо сделать определенные выводы. Из высказываний читателей, - а такие высказывания я слышала в Красноярске, Таганроге, Ярославле и Петрозаводске, не говоря уже о Ленинграде и Москве, - видно, что они жадно ищут книги, где раскрыты все оттенки человеческих чувств. "Жизнь взаймы" разочаровывает большую часть читателей, но разочаровывает только после прочтения! Сперва мигом раскупают огромный тираж или уста- стр. 234 -------------------------------------------------------------------------------- навливают очередь в библиотеке, а потом говорят: "Нет, это совсем не то. Здесь нет ни жизни, ни живых характеров, ни больших мыслей". Впрочем, так верно судят об этом слабом романе далеко не все читатели: некоторых роман все же увлекает - необычностью ситуации, внешним драматизмом и даже пошловатым философствованием. И опять - от этого страдает вкус читателя. И об этом опять-таки надо задуматься критикам, если мы будем учитывать интересы и мнения читателей. Во-первых, для того, чтобы верно оценить и объяснить эти книги, помочь читателю разобраться, что прельстило его в них и в чем их ущербность. Во-вторых, следует подсказать читателю другие книги, дающие ответ на волнующие его вопросы. И, наконец, сказать нашим писателям: вы в большом долгу перед читателем, который ищет в ваших книгах и ярких событий, и тонкого психологического анализа, и изображения всепоглощающих страстей, и напряженного драматизма. ...Размышления о читателе, как видим, привели нас к разговору и о работе критиков, и о том, чего мы ждем от писателей. Это не случайно. Ведь именно читатель, и никто другой, определяет судьбу книги после того, как ее закончил писатель. стр. 235