1 охотно согласился ответить на анкету журнала "Вопросы литературы": опыт старшего поколения писателей поучителен для литературной молодежи. Он может принести пользу хотя бы в том отношении, что избавит молодых литераторов от ошибок и заблуждений, которыми был отмечен путь их старших товарищей. Очень трудно и, пожалуй, невозможно исчерпывающе ответить на вопросы: как создается та или иная фигура литературного героя, как возникает идея, как определяется стиль - в каждом случае это происходит по-разному. Я попробую рассказать об этом на примере трех своих романов - "Исполнение желаний", "Два капитана" и "Открытая книга". Путь мой к реалистической прозе не был ни прямым, ни легким. Свою первую книгу я выпустил в 1923 году. Она называлась "Мастера и подмастерья". Это был сборник фантастических рассказов, в них действовали монахи, черти, алхимики, студенты, а также автор, который время от времени собирал своих героев, чтоб узнать у них, как ему действовать Дальше. Это была, конечно, детская игра, - Горький тем не менее отнесся к ней с поразившей меня серьезностью и ответственностью. Мне очень повезло, что в дни моей литературной юности я встретился с этим необыкновенным человеком. Если б писатели нашего поколения умели следить за работой молодого автора, как умел это делать Горький, новые силы нашей литературы заняли бы в ней очень высокое ме- -------------------------------------------------------------------------------- Печатая беседу с В. Кавериным, мы продолжаем публикацию ответов известных советских писателей на анкету нашего журнала. В следующем номере будут напечатаны ответы А. Арбузова и В. Лациса. стр. 170 -------------------------------------------------------------------------------- сто. Горький находил время писать мальчику-студенту, внимательно следить за его работой только потому, что по первому, очень странному рассказу этого мальчика почувствовал, что из него может что-то получиться. Во время ленинградской блокады весь мой архив погиб. Но письма Горького, завернутые в кальку, я в течение всей войны носил в полевой сумке. Так мне удалось сохранить их... Моя литературная юность сложилась счастливо. В университете я учился у первоклассных профессоров, оставивших крупный след в науке. Вместе со мной начинали свой творческий путь Всеволод Иванов, Константин Федин, Николай Тихонов-люди, чрезвычайно серьезно относившиеся к делу и так же, как и я, находившиеся в поле зрения Горького. Мы много спорили о литературе. Я не мог согласиться с теми, кто считал, что нужно непосредственно, просто отражать то, что происходит вокруг нас, я считал таких писателей натуралистами, "бытовиками". Смутно чувствуя все значение процессов, происходивших в стране в начале 20-х годов, я еще не знал жизни и не понимал, как надо писать о ней. Впервые я попытался это сделать в "Конце хазы". Мало кто из молодых литераторов знает эту повесть о налетчиках в годы нэпа, - она давно не переиздавалась. Это была первая вещь, в которой я стремился отойти от условных представлений и писать "на жизненном материале". Я старательно собирал его, проводя вечера в кабаках, записывая все, что видел и слышал. Но я делал это так наивно и поверхностно, что сумел открыть своеобразие преступного мира главным образом в воровском языке, который воспроизведен в повести с такой полнотой, что пришлось приложить к ней словарь воровских выражений. Что такое "собирать материал" - я понял, когда решил написать роман "Скандалист, или Вечера на Васильевском острове". Вот как это произошло. У Тынянова я встретился с одним литератором, находившемся в расцвете своего дарования; речь зашла о социальном романе. Этот литератор заявил, что если Чехову не удалось написать роман, то где уж мне! Я взбесился и сказал, что завтра же сяду за роман и это будет роман о нем. Я ходил за этим человеком по пятам с блокнотом, записывая каждое его слово. Он уничтожал меня своими остротами, я записывал эти остроты. Он смеялся и говорил: "Утилизационный завод имени Каверина", - я записывал и это. Наша "дуэль" закончилась тем, что он проиграл, - я написал роман-памфлет, в котором мне удалось, кажется, отразить литературную жизнь 20-х годов. Настоящей школой для меня была поездка по совхозам "Гигант", "Верблюд" и другим. Все там было для меня новым и непривычным. В 1930 году вся страна говорила о преимуществах коллективного хозяйства на селе, об огромном зерновом совхозе "Гигант". Я поехал в Сальские степи, жил в бараках, бродил по стр. 171 -------------------------------------------------------------------------------- совхозам, никому не говорил, что я - литератор и не брал в руки пера и бумаги. Вернувшись, я написал книгу "Пролог" - путевые рассказы - пунктирное, но, кажется, верное очертание того, что происходило в окружающей жизни. ...Словно впервые я взял в руки перо - такое чувство было у меня, когда я принялся за роман "Исполнение желаний". Он посвящен Ленинградскому университету, его профессуре, которую я прекрасно знал, его студенчеству, к которому сам принадлежал, его жизни, атмосфера которой была мне так хорошо известна. Казалось бы, материал изучен, только садись и пиши! Но тут выяснилось, что все то умение, которое я нажил за годы работы, не пригодилось мне. Роман писался в 1933 - 1935 годах, а действие его относится к 1926 году. Мне думалось, все свежо в памяти, а оказалось, что десять лет - огромный срок. Пришлось перелистывать газеты, собственные записи, читать книги тех лет, расспрашивать товарищей, вспоминать самого себя в те годы. Я увидел, какой огромный путь пробежала страна за это время, как опасно основываться на одних только оставшихся в памяти впечатлениях. Чтобы дать исторический фон, дух эпохи, надо было заново собирать и изучать материал. Правда, теперь это происходило быстрее, чем раньше. Но самый интересный и опять-таки совершенно новый для меня процесс работы связан с романом "Два капитана". В одном санатории под Ленинградом я встретился с человеком, который глубоко меня заинтересовал. Случайно я оказался свидетелем спора между ним и маститым ученым по поводу книги "Как закалялась сталь". Меня поразило волнение, с которым молодой ученый защищал книгу Островского. Потом я понял, что горячность его объяснялась тем, что в романе Островского он прочел собственную биографию. Эта догадка подтвердилась при нашем дальнейшем знакомстве, когда я исподволь, осторожно заставил его рассказать о себе. В течение шести вечеров я слушал его удивительно интересный рассказ, потом начал записывать почти украдкой, наконец, извинившись, стал писать совершенно открыто. Это была история мальчика, оставшегося сиротой и воспитанного советским обществом. Она глубоко взволновала меня, так как перекликалась с моими затаенными мыслями и давней надеждой написать историю советского молодого человека. Все, что я записал за эти шесть вечеров, легло в основу первого тома "Двух капитанов", причем многое - почти в неизмененном виде: немота маленького Сани, история гибели его отца в тюрьме, замужество матери - все это были подлинные факты. Подлинными были и некоторые другие персонажи романа, обрисованные моим рассказчиком лишь беглыми штрихами. Так, например, о Кораблеве мне было известно лишь то, что он высокого роста, любит приодеться, разглаживает перед зеркалом усы, идя на урок, и что школьники не выдерживают его взгляда. стр. 172 -------------------------------------------------------------------------------- Но его любовь к Марии Васильевне, его роль в жизни Сани были придуманы мною как логическое следствие того, что я о нем узнал. Многие персонажи были написаны с натуры - старушка Нина Капитоновна, которая и сейчас живет в Москве на Сивцевом-Вражке, Ромашов, с которым я учился в одной школе. Так, в "Двух капитанах" произошло известное соединение двух биографий, составивших основу первой части романа. Есть в нем, однако, и то, что я не мог ни подслушать, ни выдумать. Это история капитана "Гатаринова. Как она возникла и почему заняла в книге такое важное место? Когда были написаны первые главы о мальчике, лишившемся отца и вынужденном бежать из родного города, я почувствовал, что в них нет характерных черт, свойственных нашему времени. В маленький заброшенный городок должен был упасть свет далеких арктических звезд. То было время Чкалова, время больших перелетов. Возникла необходимость изучить большой исторический материал. Я углубился в чтение, тщательно изучил дрейф "Святой Анны" - так появилась в романе история "Святой Марии". А фигура капитана Татаринова? С исторической точки зрения в основе этой фигуры был Брусилов, возглавлявший экспедицию "Святой Анны", но для психологического портрета я взял образ Седова, о котором узнал много интересного не только из книг, но главным образом из рассказов его вдовы и его друга - художника и писателя Пинегина. Его я разыскивал очень долго и уже почти отчаялся найти, когда неожиданно выяснилось, что мы живем с ним в одном доме. Именно он объяснил мне характер Седова, доказав, что его последний поход на Северный полюс с двумя матросами был не чем иным, как самоубийством: в условиях тогдашней России вернуться на родину, потерпев поражение, было равносильно гибели, но гибели позорной. Он предпочел погибнуть с честью. Однако биография Седова и в особенности исход его экспедиции - долгий, безнадежный дрейф во льдах - были слишком сложны, чтобы я мог воспользоваться ими для романа. С другой стороны, фантастический дрейф "Святой Анны", трагическая судьба ее экипажа, о которой мы узнали из записок штурмана Альбанова - одного из двух людей, добравшихся до Большой Земли после бесследной гибели судна, - были так необыкновенны, что я решил воспользоваться именно ими. Дневник штурмана Климова в значительной мере повторяет записки Альбанова, опубликованные Пинегиным, Легко сказать - "я решил ввести в книгу..." или "положил в основу..." На деле это значило окружить себя учеными трудами по Арктике на русском и иностранных языках, монографиями об известных путешественниках, работами о морских экспедициях, учебниками по авиации, которая была мне почти незнакома. А я должен был знать ее. Я ни в чем не смел ошибаться, - ведь роман стр. 173 -------------------------------------------------------------------------------- ведется от имени летчика!.. И эта так называемая подготовительная работа обозначается в нашей профессии двумя простыми словами: собрать материал. И хорошо еще, если этот собранный материал ложится в будущую книгу большими пластами, как рассказ о судьбе Сани или дрейф "Святой Анны". А ведь часто приходится читать сотни страниц, из которых ни одна строка "не идет в дело", - просто для того, чтобы чувствовать себя "оснащенным". Вот почему романы пишутся долго. 2 Я уже говорил о той неуверенности, робости, с которой принялся за свою пятую книгу - "Исполнение желаний". Стремление к изысканной прозе, определявшее мою предшествующую работу, желание писать так, чтоб поразить воображение читателя, все мои прежние стилистические опыты не годились для новой книги. Нужна была новая стилевая манера. Но что такое стилевая манера? Записи будущего содержания некоторых глав часто не ограничиваются сухим перечнем действий и разговоров персонажей. Тут же пишется первоначальная наметка того, что происходит" и набросок того, о чем говорят. Именно из этих полуслучайных "примечаний к плану", как мне кажется, берет свое начало стиль. Впрочем, мне было бы очень трудно объяснить, как это происходит, но если бы я судил о чужой работе, я бы попытался объяснить это так. Стремление передать живую речь лежит в основе работы над стилем. Интонация живой речи вызывает представление о жесте, а подчас даже о внешности героя. Жест, развиваясь, становится чертой характера, обусловленного общим замыслом книги. Едва ли кого-нибудь удовлетворит это объяснение. Читателям оно покажется непонятным, а теоретикам литературы наивным. Между тем фактически дело происходит именно так. Фразы, представляющие собой, так сказать, "примечания к плану", оказываются, когда приступаешь к работе, чем-то вроде камертона, к которому все 'время прислушиваешься, проверяя верность всего стилевого строя. Как развивается стиль? На наших глазах многие писатели, едва ли не составлявшие в начале 20-х годов литературную школу" стали писать иначе. Поставьте рядом то, что они пишут теперь, с произведениями начала 20-х годов - и вы увидите, что талантливые беллетристы, считавшие шедевром выразительности такие фразы, как: "Потом живым и душным преет пожня", старательно ищут теперь другие стилистические средства, справедливо считая риторикой эпитеты, взятые из словаря Даля. стр. 174 -------------------------------------------------------------------------------- Мне возразят, что объяснить это очень просто: вопрос о сложности и простоте решен в связи с лозунгом "пиши так, чтобы быть доступным миллионам". В начале 30-х годов журнал "Огонек" печатал роман "Большие пожары", принадлежавший перу известнейших наших писателей, и только двое-трое из них сохранили некоторое подобие индивидуального стиля. Все остальные написали так, что, если закрыть рукою подпись, невозможно угадать, кому принадлежит отрывок. Вот где лежит центр вопроса о сложности и простоте - в отношении к слову. Обновление стиля, создание "прозы, доступной миллионам", избрание новых принципов стиля, которые позволили бы писателям завоевать аудиторию, не роняя искусства, - все это может быть достигнуто лишь в том случае, если высокая требовательность по отношению к слову станет законом нашей литературы. Как это сделать - не знаю. Может быть, нужно брать присягу с каждого, кто берется за перо? ...Роман "Исполнение желаний" писался очень медленно и трудно. Фраза не вязалась с фразой, а как бы приставлялась одна к другой. Помню, я приехал в те времена в Москву и зашел к Олеше, книги которого, недавно появившиеся, имели большой успех. Он спросил меня: - Чем вы теперь намерены заниматься? - Как чем? - удивился я. - Я буду писать. - Вы уже научились писать. Но как вы думаете писать дальше? - А вот как, - ответил я. - "Иван Иванович пришел домой, сел за стол и попросил у жены чашку чая". Это была до неприличия простая фраза по сравнению с тем, как я и многие литераторы писали в те годы. Именно так я стал писать "Исполнение желаний". Вы помните дневники Толстого? Записывая подчас ничтожные события своей жизни, он изучал себя, анализировал каждое свое душевное движение. Это была, конечно, психологическая школа, оказавшая влияние на всю манеру Толстого. Я думал об этом, работая над "Исполнением желаний". Трубачевский - образ автобиографический, Карташихин - характер, созданный по контрасту. В ином свете увидел я и назначение сюжета. Теперь он стал средством изображения действительности. 3 Меня всегда интересовали люди науки. Идея первого рассказа "Одиннадцатая аксиома" была навеяна теорией великого русского математика Лобачевского - автора неэвклидовой геометрии. стр. 175 -------------------------------------------------------------------------------- Теория строилась на смелом предположении, что параллельные линии вопреки утверждению Эвклида перекрещиваются в пространстве. Заинтересовавшись трагической биографией Лобачевского, я решил написать о нем роман. Однако, разработав подробный план, я натолкнулся на непреодолимую трудность: как раскрыть в художественных образах значение величайшего математического открытия? Я считал это необходимым, ибо книга, построенная на научном материале, должна - так мне тогда казалось - носить познавательный характер. Однако месяцы, потраченные на изучение жизни и научной биографии Лобачевского, не пропали даром: они послужили как бы подступом к трилогии о людях науки, ключом к пониманию их психологической сущности и, в известной степени предопределив замысел "Открытой книги", облегчили мне работу над ней. Но почему на этот раз я избрал микробиологию? Потому, что, во-первых, это наука необычайно гуманная, она борется с бедствиями, болезнями, несчастьями, постигающими человечество; во-вторых, потому, что жизнь и труд микробиологов представляются мне отважными, полными борьбы, порой опасной для жизни, и, наконец, потому, что микробиология в последнее десятилетие совершила колоссальный скачок вперед, Когда я начал писать роман, уже предчувствовался перелом, приближение новой эры - эры антибиотиков, все более властно завладевающих умами ученых. Самым сложным и интересным в работе над "Открытой книгой" был для меня рост научного сознания человека, прошедшего путь от лаборанта, впервые взявшего в руки предметное стеклышко, до выдающегося ученого, совершающего крупное научное открытие. Доктор Власенкова - не выдуманная фигура. Окружающий ее мир ученых мне хорошо знаком. И все-таки лишь немногие персонажи романа сразу четко встали передо мной и заняли свое место в книге. Другие, в частности Андрей Львов, начали ясно вырисовываться только во второй половине трилогии. Ведь ни один из них не "списан" полностью с живого человека. Каждый образ дополнен внешними и внутренними чертами. Впрочем, это обычная работа романиста. В большей и в меньшей степени она присутствует в каждом художественном произведении. Но чем богаче жизненный материал, тем осторожнее должно быть вмешательство автора. Я подчеркиваю - "тем осторожнее", но это не значит "тем незначительнее". Характерна в этом отношении история романа "Два капитана". Тщательно записав в санатории рассказ моего знакомого, я решил ничего не выдумывать и, вернувшись домой, тотчас же принялся за работу. Очень быстро, в течение трех-четырех месяцев, я написал повесть: пятьдесят страниц моей санаторной записи вошли в нее целиком. Довольный собой, я отправил рукопись в редакцию одного московского журнала и вскоре получил ее назад стр. 176 -------------------------------------------------------------------------------- с вежливым, но решительным отказом. Только через полгода вернувшись к рукописи, прочтя ее свежими глазами, я понял, что к тому были серьезные основания. Без активного вмешательства писателя самый интересный, животрепещущий материал не становится явлением литературы. 4 Каждая книга имеет свою историю, и грустная история "Неизвестного друга" странным образом противоречит содержанию этой самой веселой из моих книг. В 1957 году я заболел так тяжело, что мне запретили не только читать и писать, но и разговаривать. В последнем я, впрочем, и не нуждался, потому что разговаривать все равно не мог. Мне оставалось только одно: вспоминать. Именно этим я и стал заниматься - год за годом я вспоминал всю свою жизнь. Это занятие в одном отношении поразило меня: выяснилось, что я помню то, что казалось давно забытым, то, что моя память не отметила никогда и ничем. Оказалось, что я помню, например, расположение предметов на письменном столе моего старшего брата или чем отличался обычный зимний школьный день 1913 года от обычного школьного дня 1914 года. Так я стал вспоминать свое детство, отбирая в уме уже просто по профессиональной привычке то, что мне могло пригодиться для будущей книги. Я не знал, что это будет - рассказ, повесть, роман? Я начал свои воспоминания с шести лет, хотя мог бы начать с двух с половиной. Вот первое в моей жизни воспоминание: я проснулся, но еще лежу в постели с закрытыми глазами. Рядом сидит старшая сестра, гладит меня по голове и говорит маме: "Какие у него выросли длинные волосы, почти до плеч, пора его подстричь, он стал похож на девчонку". Со слов моей матери я знаю, что в первый раз постригли меня, когда мне было два с половиной года. Но интересно другое - то, что, может быть, явилось ключом к этой книге. Я не спал, я притворился спящим, в то время как сестра и мать думали, что я сплю. Мне запомнилось это странное психологическое состояние несоответствия. Вот почему в воспоминаниях, которые легли в основу книги "Неизвестный друг", присутствуют не только фактические, я бы даже, сказал, исторические явления, но и наблюдения над собственным психологическим состоянием в те или иные часы, дни, а иногда и годы жизни... Впрочем, вся эта писательская "кухня", пожалуй, мало что говорит молодым литераторам. Важнее то, что, вспоминая себя в обстоятельствах семейных, общественных, политических, личных, в отношениях с товарищами, братьями, старшими, я стал постепенно рисовать в сознании те картины, которые естественным образом должны были возникнуть из скрещения общественного стр. 177 -------------------------------------------------------------------------------- с индивидуальным. Так, я попытался нарисовать дореволюционную школу, маленький провинциальный город, сложные отношения в семье полкового капельмейстера, войну 1914 года, приход революции, первые революционные годы в Пскове, потом в Москве и Ленинграде, начало литературной работы, встречи с Горьким, Маяковским, Брюсовым, Антокольским, долголетнюю дружбу с Юрием Тыняновым. Так была задумана и написана в уме почти вся книга. Постепенно справляясь с болезнью, я мысленно писал ее отдельные страницы, не соблюдая хронологического порядка... Впрочем, я пишу ее и до сих пор: только что окончил четыре новых рассказа, которые войдут в отдельное издание "Неизвестного друга". Конечно, история написания "Неизвестного друга" в некотором смысле исключительная, она была связана с моей тяжелой болезнью. Но вот история другой книги. В 1923 году я послал Горькому свою первую книгу - "Мастера и подмастерья". Это был сборник фантастических рассказов. Некоторые из них были известны Горькому. Одобрительно отозвавшись о них, он возлагал главные надежды на сборник, печатавшийся в издательстве "Круг". Книга вышла из печати, и, прочтя ее, Горький убедился в том, что надежды его не оправдались, "...Мне кажется, - писал он, - что Вам пора бы перенести Ваше внимание из областей и стран неведомых в русский, современный, достаточно фантастический быт. Он подсказывает превосходные темы, например: о черте, который сломал себе ногу, - помните: "тут сам черт ногу сломит!", о человеке, который открыл лавочку и продает в ней мелочи прошлого, - человек этот может быть антикваром, которого нанял Сатана для соблазна людей, для возбуждения в них бесплодной тоски о вчерашнем дне..." Юноша, получивший это письмо, не мог, разумеется, пройти мимо столь характерного для Горького "подсказа". Со всей энергией молодости я немедленно принялся за фантастическую повесть для детей. Один из ее героев носил железный пояс, чтобы не "лопнуть от зависти", а другой так легко попадал соседу "не в бровь, а в глаз", что приходилось немедленно вызывать скорую помощь. Повесть была начата, но вскоре оставлена. Впрочем, я не забыл о ней. Среди старых рукописей мне не раз попадался листок с планом и первыми ее набросками. Листок, пожелтевший от времени, настойчиво напоминал о том, что годы не зачеркнули мысль Горького и не сделали ее менее интересной. После войны я снова принялся за повесть и снова не довел ее до конца. Прошло еще пятнадцать лет, и я все-таки закончил ее. Она называется "Много хороших людей и один завистник" и напечатана в журнале "Пионер" в начале этого года. Говорят, что "старый долг у порога стоит". Теперь он ушел, уступив место другим, более значительным, зато менее старым. стр. 178 -------------------------------------------------------------------------------- Совсем иные побудительные причины были у меня, когда я принялся за маленькую повесть "Кусок стекла", - это было совсем недавно, полгода тому назад. Сущность ее связана с теми спорами, которые волнуют сейчас нашу молодежь: это вопрос о значении деликатности в отношениях между людьми, о тонкости в понимании произведений живописи, театра, музыки, иными словами - вопрос о необходимом, даже в чисто практическом смысле, проникновении в общечеловеческую культуру. В новой повести снова действуют люди науки, которых, как мне кажется, я теперь хорошо знаю. Один молодой ученый - это подлинная история - попал в обстоятельства, в которых должны были проявиться несравненно более тонкие чувства и понимание людей, более искусное умение разбираться в их психологии, чем то, на которые он был способен. Но ему была необходима эта тонкость, и неожиданно для самого себя он открыл в себе то, чего и сам не подозревал. 5 Молодые авторы часто спрашивают меня: как я работаю? Боюсь, что, если бы я попытался рассказать об этом, со мной случилась бы та же беда, что с сороконожкой, которая, стараясь объяснить, как она ходит, запуталась и разучилась ходить. В каждом случае этот процесс протекает по-разному. В ранние годы, когда я рассматривал сюжет как основу произведения, я самым тщательным образом разрабатывал план, главу за главой. Так было с романом о Лобачевском: план был очень обстоятельным, а роман тем не менее остался ненаписанным. Впоследствии я стал свободнее обращаться с сюжетом и очерчивал несколькими словами лишь основное в плане, - я уже знал, что он сильно меняется, когда начинаешь писать. А уж если работа в разгаре, писатель, я бы сказал, перестает властвовать над поведением своих героев. Наступает момент, когда не автор диктует поступки своим персонажам, а они ведут его за собой. И книга начинает писаться как бы сама собой. Одни вещи пишутся легко и быстро, другие - трудно и медленно. Вторую часть "Двух капитанов" я написал в два с половиной года и считаю, что это очень быстро. Как правило, больше одного печатного листа в месяц мне не удается написать. Я завидую литераторам, которые пишут быстро, и постоянно стараюсь узнать их секрет. Один из моих друзей иногда работает так: быстро пишет почти все, что ему приходит в голову, а потом оставляет из написанного одну треть. Я попробовал писать, как он, и выбросил из написанного девяносто процентов. Получилось еще медленней. У каждого своя техника письма. Иной опытный и тщательный писатель, работая над рукописью, много раз отделывает, оттачивает написанную фразу или абзац, но больше к ним не воз- стр. 179 -------------------------------------------------------------------------------- вращается. Я же пишу иначе: передо мной лежат два листа бумаги. На одном я набрасываю фразу или абзац, затем, обдумав, переношу в другой. Это и есть черновик. На его полях я; в свою очередь делаю поправки. Закончив рукопись новой книги, я непременно кладу ее на несколько месяцев в письменный стол. Перечитывая ее свежим глазом, лучше видишь, что в ней хорошо и что плохо. Так делали многие литераторы. Это очень помогает правильно оценивать написанное. Говоря о жизни писателя, часто забывают, что значительное место в этой жизни занимает его участие в общем литературном процессе. В чем это должно выражаться? В отстаивании своей точки зрения на то или иное литературное явление, в оценке этих явлений, выраженной в литературных статьях. Профессиональный писатель не может быть в стороне от жизни и литературы. Достоевский был превосходным критиком и публицистом. Отнимите у Блока всю его поэзию - и перед вами окажется первоклассный критик, историк и литературовед. Лев Толстой, Максим Горький, Алексей Толстой, Юрий Тынянов много времени отдавали этой работе. Время от времени я извлекаю из ящика и кладу перед собой на письменный стол еще одну рукопись. У нее измученней вид; многие страницы сплошь перечеркнуты, иные покрыты беспощадной правкой, иные разрезаны и в них вклеены новые куски. Отдельные главы не нашли еще своего точного места, и я монтирую их всякий раз по-другому. Она принадлежит к числу тех книг, которые пишутся на протяжении лет, как бы сами собой. Это не роман, не повесть - это впечатления, размышления, путевые картины, страницы из дневников, воспоминания, отзвуки литературной жизни. Книга будет называться "За письменным столом". В нее войдут и литературные статьи, с которыми я время от времени выступаю в печати. Мне кажется, я не сделаю ошибки, указав, что эта сторона работы вызывается потребностью профессиональной. стр. 180