Как-то недавно я разговорился с одним семнадцатилетним школьником. Я спросил его, кем он собирается стать после окончания школы, и получил ответ, повергший меня в изумление: писателем. Он не хотел изучать историю литературы, нет, он хотел стать писателем. Учиться - на это, как он заявил, у него не хватает терпения, до чтения он не большой охотник, но писать, в этом он убежден, он сможет. Когда мне было семнадцать лет, я был учеником токаря на металлургическом заводе и членом организации социалистической молодежи. Это было в конце первой мировой войны, и мы, ученики, тоже должны были работать по девять с половиной часов, не считая сверхурочных. В обеденный перерыв мы мчались в военную столовую, где каждый день давали одно и то же - суп из брюквы или сушеных овощей. Крошечную порцию хлеба, намазанного маргарином или брюквенным повидлом, я съедал обычно еще по дороге на работу. Мои родители жили тогда в небольшой квартирке с окнами на задний двор. У меня был стул, была даже отдельная кровать, но не было угла, который я мог бы назвать своим, не говоря уже об отдельной комнате. Со школьных лет я относился к литературе с горячей любовью; но не только литература и история, в особенности история, совершавшаяся у меня на глазах, - политика вызывали мой живейший интерес. Несмотря на войну и голод, мы, члены молодежного союза, были жизнерадостными, жадными до знаний, постоянно готовыми к спорам и дискуссиям. Мы часто посещали театр, а пьесы, игравшиеся там, предварительно прочитывали в ролях. Прогрессивные политические деятели, писатели, ученые и художники делали в нашей группе доклады о важнейших исторических событиях, обсуждали с нами проблемы изобразительного искусства и литературы, рассказывали о последних достижениях техники. Меня больше всего интересовали история и литература; и -------------------------------------------------------------------------------- Статья печатается по тексту, опубликованному в журнале "Die Schatulle" (ГДР), 9 марта 1960 года. стр. 181 -------------------------------------------------------------------------------- после утомительного рабочего дня я читал все, что мог достать, о крестьянской войне в Германии, о реформации, о буржуазной революции во Франции, о Великом Октябре. Однако мы, молодые рабочие, отдавали свое свободное время не только личным склонностям и интересам, мы принимали участие в политической борьбе, мы стремились проверить на практике наши убеждения, претворить в жизнь наши идеалы, ведь мы были социалистами, непримиримыми врагами империалистической войны. Мы посылали своим старшим товарищам, находившимся на фронте и во флоте, антивоенные листовки и брошюры, распространяли революционную литературу на заводах, организовывали там группы среди учеников, создавали советы учеников на предприятиях, читали во время перерыва книги своим старшим коллегам, обсуждали напечатанное в газетах. Молодежное движение указало нам путь в жизни, воспитало нас социалистами, людьми, любящими свой народ, готовыми бороться за его счастье и свободу, за все великое и прекрасное на земле. И меня потянуло писать. Днем, стоя у станка, я мысленно жил среди великих героических образов Французской революции; я лихорадочно ждал конца рабочего дня, чтобы дома перенести на бумагу рисовавшиеся мне картины. Я смертельно уставал, но внутренний огонь гнал сон, и я писал как одержимый. Я ложился спать только тогда, когда мать после безуспешных попыток отправить меня в постель прибегала к решительной мере - выключала свет. Три объемистые драмы возникли тогда: "Сентябрьская буря над Парижем" (революционная драма о сентябрьских днях 1792 года, о Дантоне, Дюмурье и Марате), "Лазар Карно" (драма об основателе революционной освободительной армии), "Гракх Бабеф" (драма о Заговоре равных в 1796 - 1797 годах). Навели же меня на мысль о создании этих пьес, я бы даже сказал, воспламенили меня "Смерть Дантона" Бюхнера, "93-й год" Гюго и "Шуаны" Бальзака. Теперь я уже не помню, сколько месяцев я писал их; одно только я знаю очень хорошо: у меня не было договора с издателем, а следовательно, и аванса, и я не ожидал никакой, даже самой ничтожной поддержки от правительства или какого-либо учреждения. Конечно, и я мечтал тогда о том, что мои драмы будут когда-нибудь напечатаны или даже поставлены на сцене. Но написанное я никуда не отдавал. И чем дольше мои драмы лежали в ящике письменного стола, тем яснее я понимал, что они были еще очень беспомощны. Как раз в те годы я особенно внимательно перечитывал Бальзака и Толстого, читал и смотрел Шекспира, Ибсена и Стриндберга. Сегодня я с удовольствием перечитал бы свои революционные драмы; моя мать бережно сохраняла их в течение многих лет, но во время ночных бомбардировок Гамбурга они сгорели. Когда после гамбургского восстания в октябре 1923 года меня арестовали, я тайком от тюремного начальства занялся изучени- стр. 182 -------------------------------------------------------------------------------- ем жизни и деятельности Марата; моим первым произведением, увидевшим свет, была напечатанная в 1924 году небольшая работа "Марат - друг народа". Потом я нанялся на судно и некоторое время был моряком, изучал города, наблюдал людей в Испании, Португалии, Италии и Африке. Я работал помощником механика и был руководителем ячейки коммунистической партии на борту теплохода "Барбара". Проплавав полтора года, я нашел место токаря в Гамбурге на машиностроительном заводе "Нагель и Кемп"; товарищи избрали меня в производственный совет, и для владельца завода это оказалось достаточным основанием, чтобы меня уволить. В эти годы я стал рабочим корреспондентом органа КПГ "Гамбургер Фольксцейтунг". Я присылал корреспонденции из Палермо и Алжира, из Малаги и Лиссабона, критиковал порядки на теплоходе "Барбара". Дирекция пароходной компании, как мне пришлось убедиться, тоже читала "Гамбургер Фольксцейтунг". Порядки на борту принадлежащего ей теплохода, конечно, изменены не были, зато я был списан на берег. На машиностроительном заводе, где я работал, тоже было много достойного критики, - и мои корреспонденции, появившиеся в газете, явно способствовали тому, что моя работа на этом заводе оказалась весьма непродолжительной. Я стал безработным; в это время я написал для "Гамбургер Фольксцейтунг" первые рецензии на театральные постановки и книги. Я хорошо помню, что моя первая рецензия была на роман Генриха Манна "Верноподданный". Когда правый социалист бельгиец Эмиль Вандервельде посетил Гамбург и стал открывать социализм повсюду, куда бы он ни приходил, даже в общественных парках - потому что на дощечках, кроме "Заходить воспрещено", было написано: "Охрана зелени, насаждений - дело самой публики", я написал свою первую сатиру. Обыграв название популярной в то время книги "модного" писателя Ван де Вельде "Совершенный брак", я назвал ее "Гнилой социализм"1. Эта сатира была, так сказать, моей экзаменационной работой на звание журналиста: я стал членом редакции "Гамбургер Фольксцейтунг". Итак, я стал редактором, но до писателя было еще далеко. Позже, правда, я понял, как жизненный опыт и редакторская деятельность помогли мне на писательском поприще. В 1930 году имперский суд в Лейпциге приговорил меня за так называемую "литературную государственную измену" - мне инкриминировались несколько газетных статей - к двум годам заключения в крепости. В этой крепости каждый заключенный мог выбрать занятие по своему желанию. Инспектор рассказывал мне, что у него были заключенные, которые плели корзины, некоторые -------------------------------------------------------------------------------- 1 Игра слов: vollkommen - совершенный; verkommen - гнилой. (Прим. перев.) стр. 183 -------------------------------------------------------------------------------- научились художественной вышивке и очень неплохо зарабатывали этим. Плести корзины или вышивать - это было не по мне, и я начал писать. Газете "Гамбургер Фольксцейтунг" всегда требовалось что-нибудь для "подвала", и я обещал поставлять материал. Я начал писать обо всем, что увидел, испытал и понял на машиностроительном заводе "Нагель и Кемп"; через несколько недель это уже была настоящая, длинная повесть. Международное рабочее издательство в Берлине издало ее отдельной книгой в серии "Роман за одну марку" под названием "Машиностроительный завод Н. и К." Держа книгу в руках, я спрашивал себя: можно ли сказать, что ты уже писатель? Вопрос остался открытым, но писать я продолжал. Спустя несколько месяцев я закончил вторую книгу - "Розенгофштрассе". Для администрации тюрьмы это было уже слишком; в наказание меня перевели в крепость Везермюнде-Лее." Там находилось более сорока заключенных, сплошь коммунисты. Когда я получил сообщение из берлинского издательства о том, что мне скоро выплатят гонорар, они предложили отпраздновать это событие. Я занял сто марок в счет ожидаемого гонорара, и сорок заключенных прекрасно провели вечер. Через несколько дней пришло письмо: "Дорогой товарищ Вилли! С большой радостью сообщаем тебе, что первое издание твоего романа "Машиностроительный завод Н. и К." почти все распродано. По нашим расчетам, твой авторский гонорар составляет одну тысячу восемьсот сорок марок..." От такой суммы у меня закружилась голова. Прошло порядочно времени, пока я снова смог читать. "Поздравляем тебя с успехом твоей книга; он превзошел все наши ожидания. Что касается гонорара, то мы хотим сказать тебе следующее: мы знаем, что ты преданный партии товарищ и готов на любую жертву. Тебе известно - партии приходится сейчас прилагать особенно большие усилия, чтобы успешно противостоять потоку клеветнической пропаганды классовых врагов. Предвыборные кампании проглатывают огромные суммы - надо выпускать брошюры и листовки. Поэтому мы просто не в состоянии выплатить тебе гонорар. Но чтобы ты убедился в нашем хорошем к тебе отношении, посылаем тебе той же почтой пятьдесят марок..." У меня опять все поплыло перед глазами, и опять прошло долгое время, пока я смог читать дальше. Но больше читать было нечего. Я еще раз бросил взгляд на сумму, составлявшую мой гонорар: "...Одна тысяча восемьсот сорок..." А у меня осталось пятьдесят марок долгу. Что я сделал? Я написал новый роман. В так называемой нацистской программе был параграф о собственности: "Мы, национал-социалисты, стоим за благоприобретенную, благозгработанную собственность". Его-то и решил я разоблачить в своей книге. На примере одной гамбургской прачечной я показал, что такое на самом деле эта "благоприобретенная, благозаработанная собст- стр. 184 -------------------------------------------------------------------------------- венность". Этот роман под названием "Параграф о собственности" вышел на русском и украинском языках; на немецком он не появился, так как в начале 1933 года матрицы попали в руки нацистов. Когда истек срок моего двухлетнего заключения, советские писатели пригласили меня к себе на отдых. Это была моя первая поездка в Советский Союз. Я побывал не только в Москве, но и в Крыму, и на Кавказе, увидел много предприятий и колхозов. Но особенно важное значение имели для меня встречи с советскими писателями. Я знал, что мой роман "Машиностроительный завод Н. и К." переведен на русский язык и скоро должен выйти в свет. В связи с этим в государственном издательстве состоялось обсуждение романа. Некоторые советские писатели, прочитавшие книгу в гранках, высказали мне свое мнение. Они были приветливы, какими всегда бывают с гостями, и в своей критике откровенны без сентиментальности, какими всегда бывают с друзьями. Я много почерпнул из беседы с ними. В конце разговора, когда я уже был уверен, что книга моя, конечно, не будет издана, директор издательства, резче других критиковавший моего первенца, сказал: - Через три, самое большее через четыре недели ваш роман увидит свет. Первый тираж - сто тысяч экземпляров. - Сто тысяч? Боже мой, ведь книга так... так несовершенна! - Как первая книга, она очень неплоха. Но ваши следующие книги, Вилли Карлович, должны быть много лучше. В 1933 году, в первый год кровавой гитлеровской диктатуры, в руки нацистов попал не только мой третий роман, но и я сам. В течение тринадцати месяцев заключения в концентрационном лагере, сидя в одиночных и темных камерах, ночами, когда меня били, и в те ночи, когда я слышал крики, стоны и плач моих истязаемых товарищей, я мысленно писал книгу об этом доме пыток и смерти. У меня не было ни бумаги, ни карандаша, неделями не было даже света, но я писал и писал все время, пока бодрствовал. Некоторые главы я писал в разных вариантах и затем выбирал, те, которые казались мне более удачными. Готовые главы и части я повторял мысленно до тех пор, пока не выучил их почти наизусть. Так я писал беспрерывно тринадцать месяцев. Выходя за старые тюремные ворота, я как пропаганду пронес на свободу этот написанный мысленно роман. Летом 1934 года в Праге я напечатал его слово в слово на машинке. Осенью того же года роман был издан отдельной книгой у Виланда Герцфельде в издательстве "Малик". В скором времени книга была переведена на семнадцать языков. Только в Советском Союзе тираж романа достиг более миллиона экземпляров. "Испытание" я считаю своей первой книгой. Три драмы и три романа были лишь подготовкой. Итак, я стал писателем. От первых попыток до первой книги прошло десять лет. Перевела с немецкого А. Большакова стр. 185