1 Около года тому назад вышел в свет первый том трехтомной "Истории русской советской литературы", подготавливаемой Институтом мировой литературы Академии наук СССР. Книга была встречена с живейшим сочувствием. Отмечались ее широта в изучении историко-литературных проблем, обилие материала, стремление восстановить историческую справедливость, научная обстоятельность. И вот перед нами второй том этого в высшей степени интересного и полезного издания. Посвящен он 30-м годам. Книга свидетельствует, что взятый авторским коллективом курс правилен и плодотворен. Во втором томе, как и в первом, главное достоинство заключается в стремлении передать как можно шире, как можно многообразнее картину развития советской литературы, не ограничивать себя канонизированной "обоймой" привычных имен, воскресить в памяти читателя полузабытые, а иногда и забытые имена, включить в историко-литературный ряд целые области творчества, о которых раньше не принято было говорить. Эта черта проявилась уже во введении, представляющем собой обширную коллективную работу, в которой участвовали Е. Михайлова, А. Дементьев, С. Петров, Н. Венгров, А. Богуславский. Разнообразно и ярко представлена в нем литературная жизнь 30-х годов. Крупные перемены в стране и в творчестве писателей, ликвидация РАПП, объединение сил советской литературы, Первый съезд советских писателей, роль Горького, борьба против чуждых веяний, за совершенствование метода социалистического реализ- стр. 32 -------------------------------------------------------------------------------- ма - таковы литературные события эпохи, о которых рассказано во введении. Как и в первом томе, авторы стремились не просто фиксировать события, а раскрыть их внутренний смысл, объяснить сущность идейно-художественной эволюции нашей литературы. Прогресс советской литературы авторы видят во все более углубленном изображении человека социалистической эпохи. Выражение грандиозного эмоционального подъема, изображение стихийного движения масс, постепенное пробуждение интереса к новому человеку - бойцу за новое общество и строителю его, - такова была, подчеркнуто во введении, логика внутреннего развития литературы 20-х годов, вытекавшая из самой природы общественных отношений этих лет. По мнению авторов, последующие достижения социалистического строительства дали возможность литературе увидеть и показать личность советского человека в развернутой системе новых социальных отношений. "Если литература 20-х годов сумела найти и показать основные черты этого нового человека, то литература 30-х годов, восприняв накопленный художественный опыт, могла уже показать этого человека во всем богатстве новых общественных отношений. Изображение человека в литературе 30-х годов в силу этого получало широкий эпический характер". На первый план выдвинулись роман и роман-эпопея. Изображение человека захватывало весь круг его жизненных связей, показывало его во взаимодействии с судьбой народа, с историческим прошлым страны, в борьбе с окружавшими враждебными силами. С этой точки зрения рассматриваются "Хождение по мукам", "Тихий Дон", "Жизнь Клима Самгина", "Бруски". Мы видим из введения, как возникают новые темы, как меняется освещение старых проблем, волновавших писателей. На первый план выдвигается тема социалистического труда, грандиозные социальные преобразования в стране. В предшествующий период для многочисленного отряда писательской интеллигенции, сочувствовавшей революции, первостепенную роль играл вопрос о судьбах интеллигента в новом обществе. В таких произведениях, как "Города и годы" К. Федина, "В тупике" В. Вересаева, "Конец мелкого человека" Л. Леонова и др., революционная эпоха вставала не как самостоятельный объект изображения, но преимущественно "как условие решения задачи об индивидуальной позиции в общественной борьбе, о моральных принципах поведения и дальнейших судьбах индивидуума". В 30-е годы "интеллигентская" тема не исчезает из литературы, но выступает в новом качестве. В начале 30-х годов писатель стремился развенчать, добить мелкобуржуазный индивидуализм "на его же территории", внутри поставленной им проблемы "я и революция". Такова книга Л. Славина "Наследник" (1931), стр. 33 -------------------------------------------------------------------------------- где сын "лишнего человека" отрекается от духовного наследия отца, приходит к решительному разрыву с мелкобуржуазным индивидуализмом. По-новому выглядит постановка "интеллигентской" темы в "Энергии" Ф. Гладкова и в романах Л. Леонова "Скутаревский" и "Дорога на океан". Подчеркнуто, что здесь вопрос об интеллигенции в революции - только часть более широкой темы социалистического строительства с его трудностями и успехами. Сомнения и колебания, надежды и предрассудки интеллигентов занимают много места в названных романах. Однако идейную оценку эти колебания получают не "изнутри", исходя из запросов мятущихся одиночек, а "извне", с точки зрения интересов социалистического строительства. По сравнению с первым томом, пожалуй, шире стал круг привлекаемых имен, богаче и многообразнее картина движения советской литературы. Разумеется, это можно только приветствовать. С большим удовлетворением воспринимается раздел монографий. Помимо А. Толстого (В. Щербина), М. Шолохова (Н. Маслин), Н. Островского (Н. Венгров), А. Макцренко (Н. Дикушина), М. Исаковского (Н. Венгров), монографические главы отведены А. Малышкину (А, Меньшутин), С. Сергееву-Ценскому (О. Пресняков), Н. Асееву (Б. Сарнов), В. Вишневскому (А. Сокольская), А. Афиногенову (А. Богуславский), Н. Погодину (В. Диев). Впервые выделена специальная глава для крупнейшего мастера детской литературы А. Гайдара (Л. Швецова). Каждого, кого любит и ценит наше искусство слова, несомненно, обрадует появление специальных разделов об И. Ильфе и Е. Петрове (А. Меньшутин) и М. Кольцове (У. Гуральник). В самом деле, складывалась совершенно странная и даже нелепая картина. Об И. Ильфе и Е. Петрове, блестящих мастерах, широко известных самым разнообразным слоям читателей, о писателях, персонажи которых давно стали нарицательными именами, - в истории советской литературы либо врвсе ничего не говорилось, либо, в крайнем случае, лишь бегло упоминалось. Но дело даже не в этом. Глава об И. Ильфе и Е. Петрове дает возможность впервые со всей необходимой конкретностью сказать об особенностях советской сатиры, о ее деятелях, о ее отличительных чертах. Можно, конечно, спорить об оценке некоторых черт творческого облика И. Ильфа и Е. Петрова. Автор статьи оспаривает, например, мое утверждение, что И. Ильф и Е. Петров отдельные сатирические темы решали средствами юмора. Он, напротив, полагает, что юмор у них выполнял сатирические функции. Все это может быть предметом дальнейших дискуссий. Но нет сомнения, что включение творчества И. Ильфа и Е. Петрова в общее движение советской литературы заслуживает всяческого одобрения. С моей точки зрения, принципиальное значение имеет и выделение особой главы о М. Кольцове. Не только потому, что это стр. 34 -------------------------------------------------------------------------------- замечательный литератор и установить его историческое место - прямой долг нашей науки, но и по другой, более общей причине. Если монографическая глава об И. Ильфе и Е. Петрове дает возможность включить в историко-литературный ряд советскую сатиру, то глава о М. Кольцове узаконивает в качестве полноправной области советской литературы публицистику. И это тоже, разумеется, совершенно справедливо. Публицистика во всех ее основных ответвлениях - если она стоит на высоком уровне - является важной и ценной областью искусства слова. Статья У. Гуральника о М. Кольцове, написанная горячо и заинтересованно, воссоздает образ замечательного писателя, автора великолепных фельетонов, очерков, памфлетов. Автору удалось передать некоторые характерные особенности советского журнализма. Как и в первом томе, читатель найдет немало ценного и интересного во втором разделе книги. Глава "Зарубежные связи советской литературы 30-х годов" содержит много нового материала. Составители правильно подчеркивают различные тенденции в зарубежной литературе 30-х годов. Они отказались от схематического и примитивного одноцветного изображения зарубежной литературы в одних только черных тонах. Конечно, как справедливо отмечено в книге, немало было на Западе писателей-декадентов, которые прикрывались лозунгами "свободного искусства"" и подрывали волю масс к борьбе против фашизма, создавали истерическую атмосферу обреченности и страха. Они сеяли пораженческие идеи, которые помогали Гитлеру и Муссолини духовно разоружать народы. Именно из такой литературной среды в годы войны вышли предатели, опозорившие себя сотрудничеством с нацистами, - Л. Селин или певец итальянского фашизма американский "имэджист" Э. Паунд. Но авторы подчеркивают, что для 30-х годов не менее характерен и другой процесс - расцвет литературы, близкой народу. "30-е годы знаменовали новый этап развития критического реализма в зарубежной литературе, отмеченный более разносторонним изображением действительности..." В этой связи говорится о серьезном значении творчества Р. Роллана, А. Цвейга, Э. Хемингуэя, Э. Колдуэлла, Дж. Стейнбека, У. - Фолкнера, С. Льюиса, Э. Синклера. Составители приводят убедительные данные о том, какое значение для передовых людей всего мира имел великий опыт социалистического строительства у нас в стране. "Ныне нужно идти путем СССР, а не старым путем", - заявил Б. Шоу на Конгрессе мира и дружбы с СССР в декабре 1935 года. "Советский Союз, - пишет Шоу, - разрешает все проблемы, от которых мы безнадежно пытаемся откупиться или которые мы пробуем пугать "вооружениями или заворожить молитвами об оживлении торговли. В процессе разрешения этих проблем были сделаны политические открытия самого острого интереса" и жизненной важности". стр. 35 -------------------------------------------------------------------------------- Как писал Л. Фейхтвангер, "все большие слои интеллигенции Запада бросают на свалку старые идеалистические теории, заменяя их острым, ясным, реалистическим гуманизмом Ленина". Жизнь нашего общества в 30-х годах стала темой многих значительных произведений зарубежной литературы. В стихах Л. Арагона "Ура, Урал!", в поэме И. Р. Бехера "Великий план" и во многих его стихотворениях, в репортажах Ю. Фучика и А. Барбюса, в публицистике П. Кутюрье, в книге Л. Фейхтвангера "Москва. 1937" перед зарубежными читателями вставал облик нашей страны, занятой своими великими деяниями. Авторы главы "Зарубежные связи советской литературы 30-х годов" ссылаются на красноречивые заголовки статей Т. Манна, посвященных Советскому Союзу; "Единственная надежда" (1935), "Идея, воплощенная в жизнь" (1937), "Величественный образ СССР" (1937), "Это звучит как сказка" (1939). Несмотря на содержательность этого раздела, хотелось бы снова повторить упрек, который высказан был по поводу первого тома. В этом разделе явственно ощущается пробел: в нем почти ничего не сказано о творческом взаимодействии советских писателей с передовыми литераторами Запада. Между тем самый материал подсказывает немало параллелей. Достаточно, например, напомнить, что повесть К. Федина "Санаторий Арктур", вышедшая в 1940 году, многим обязана "Волшебной горе" Т. Манна и во многих отношениях полемизирует с этой книгой выдающегося немецкого писателя. И таких фактов немало. Полезные сведения содержатся в разделах "Литературные журналы 30-х годов" и "Хроника литературной жизни". Следовало бы, однако, высказать и некоторые претензии составителям этих разделов. Во-первых, странным образом бурная творческая жизнь 30-х годов, острые дискуссии по жгучим вопросам литературы и искусства почти не нашли в них своего отражения. В лучшем случае вы встретите глухие упоминания, скажем, о дискуссии относительно путей пролетарской поэзии или о концепциях В. Переверзева. Кстати, покамест в вышедших двух томах очень мало сказано о развитии советской литературной критики. Если бы шире, чем это сделано, воспроизведены были творческие споры, создалась бы возможность хоть в какой-то мере запечатлеть движение нашей критической мысли. Второй упрек, который следовало бы сделать, уже был высказан ранее. Составители хроники иногда фиксируют факты, которые сами по себе без комментариев ни о чем не говорят. Под датой 8 января 1930 года мы читаем: "В. Маяковский выступил в Политехническом музее (Москва) на диспуте "Нужна ли нам сатира?". Кто выступил на диспуте, кроме Маяковского, о чем шла речь, какова была позиция диспутантов, в том числе самого Маяковского? Ответа на эти вопросы читатель не найдет. А ведь в то время остро дебатировался вопрос, возможна ли вообще сатира стр. 36 -------------------------------------------------------------------------------- в условиях диктатуры пролетариата, и были теоретики, которые заявляли, что, скажем, комедия у нас немыслима. Многие факты, приведенные в "Хронике", бьют мимо цели и оставляют читателя равнодушным, потому что смысл этих фактов остается нераскрытым. Следует обратить внимание составителей этих разделов, что в библиографических сведениях имеются неточности. Нельзя не отметить, что еще более интересным и, я бы сказал, содержательным стало оформление книги. Мы видим здесь индивидуальные и групповые портреты и знаменитых и незнаменитых писателей, титульные листы книг, обложки журналов. Оформление не просто иллюстрирует текст, а имеет как бы дополнительную самостоятельную ценность. Вот, например, фотокопия рукописи Н. Островского. В самом почерке писателя, необычном, трудноразличимом, представляющем собой - сложную и мучительную вязь, угадываешь, каких трудов стоил смертельно больному литератору самый процесс творческой работы. И тут же транспаранты, при помощи которых уже ослепший Островский трудился над своими книгами. Таким образом, второй том, по моему мнению, не только не снизил уровень, достигнутый в первой книге, но и в чем-то повысил и углубил качество издания в целом. 2 Как и всякая значительная работа, коллективный труд Института мировой литературы двигает вперед нашу науку. Однако он отражает не только сильные ее стороны, но и ее слабости. Прежде чем коснуться некоторых общих нерешенных проблем, я хотел бы обратить внимание на отдельные частные недостатки. Должна ли иметь место в академической истории советской литературы полемика - не просто отражение споров того времени, о котором речь идет в книге, а борьба против ложных толкований фактов литературы теперь, в настоящее время? Единого взгляда на этот предмет в книге нет. Так, в главах о М. Шолохове, об И. Ильфе и Е. Петрове ведется спор с разного рода толкованиями книг, образов, мотивов изучаемых писателей. К сожалению, в других случаях, быть может даже более важных и принципиальных, мы сталкиваемся только с упоминаниями, только с отзвуками происходивших битв. Так, на стр. 23 мы читаем: "...совершенно несостоятельны любые попытки под видом критики последствий культа личности очернить советскую литературу 30 - 40-х годов, под видом борьбы с лакировкой в литературе охаять произведения, правдиво изображающие достижения и успехи советского народа и партии, или произведения, объективно показывающие большие заслуги И. В. Сталина". стр. 37 -------------------------------------------------------------------------------- И снова на стр. 26: "Попытки противопоставить литературу 20-х годов литературе 30-х годов искажают характер литературного процесса этого времени, проходят мимо органической связи литературы обоих этих периодов". Люди, специально занимающиеся историей литературы, знают, конечно, о чем здесь речь идет, но вряд ли широкие круги читателей поймут, с кем полемизируют авторы, кого они имеют в виду. А ведь известно, какую остроту приняла в конце 50-х годов полемика с ревизионистами в оценке и истолковании истории советской литературы. Можно ли было ограничиться только беглыми упоминаниями о некоторых анонимных хулителях? Думается, надо было рассказать об этих идейных боях с чуждыми нам концепциями полным голосом. Нельзя забывать, что книга должна быть рассчитана на долгие годы, и то, что теперь свежо в памяти, будет со временем все больше становиться достоянием истории. Уже в откликах на первый том авторов упрекали в некотором сглаживании острых углов. Этот упрек в какой-то степени остается действительным и применительно ко второму тому. Иногда сложная, полная жизни, противоречий, драматизма действительность предстает в книге слишком успокоенной, уравновесившейся, однокрасочной. Это касается и общих явлений литературы, и творчества отдельных писателей. Во введении сказано: "Исключительная роль в критике формализма принадлежит газете "Правда", выступившей в 1936 г. со статьей "Сумбур вместо музыки". Направленная против проявлений формализма и безыдейности, эта статья подвергает критике и натуралистические тенденции в искусстве, тесно смыкающиеся с формализмом. Натуралистическое искусство роднит с формализмом отсутствие обобщающей мысли, фиксация несущественных, случайных, внешних подробностей. И вычурное, щеголявшее своей "изысканностью" формалистическое искусство, и плоский, приземленный, бедный художественными средствами натурализм были одинаково бессильны передать величие социалистической действительности, более того - искажали ее. Социалистический реализм в равной мере противостоял как формалистическим, так и натуралистическим тенденциям в искусстве". Правильно ли это? Безусловно, правильно. Но это, к сожалению, не вся истина. В дискуссии 1936 года наряду с правильной критикой формалистических и натуралистических тенденций творчество таких видных деятелей нашего искусства, как Д. Шостакович и С. Герасимов, подвергалось излишне резкому, необоснованному осуждению. Известное сглаживание острых углов можно отметить и в оценке конкретных явлений творческой деятельности писателей. Приведу только два примера. стр. 38 -------------------------------------------------------------------------------- В главе об А. Толстом мы читаем; "В 1922 г. А. Н. Толстой в Берлине близко сходится с А. М. Горьким. Белая эмиграция начинает травлю писателя. Один из лидеров белой эмиграции, представлявший тогда Исполнительное бюро помощи писателям, Н. В. Чайковский запросил у А. Н. Толстого объяснения, как следует понимать его сотрудничество в журнале "Накануне", открыто ставящем себе задачу бороться с русской эмиграцией. В ответ А. Н. Толстой публикует в "Накануне" свое известное "Письмо Н. В. Чайковскому", которое заканчивается выражением уверенности, что новые формы политического устройства в России будут созданы самим народом, его волей и разумом. Советская общественность одобрила решительный шаг А. Н. Толстого, Газета "Известия", перепечатав этот ответ Чайковскому, подчеркнула, что это письмо "не забудет русская литература, как не забыла письма Чаадаева и письма Белинского к Гоголю". Итак, из письма к Чайковскому отмечено только, что, по мнению А. Толстого, русский народ сам создаст нужные ему новые формы политического устройства. И все! Но всякий, кто знаком с этим письмом к Чайковскому, знает, насколько оно сложнее и противоречивее, чем это изложено в книге. В нем звучит и раскаянье по поводу того, что в эпоху великой борьбы белых и красных писатель был на стороне белых. В письме выражено и страстное желание художника внести свою лепту в создание нового мира. Наконец, отчетливо проступают в нем заблуждения и ошибки А. Толстого в оценке характера и перспектив революции. Какие новые формы политического устройства мог иметь в виду тогда А. Толстой (в письме говорится о "форме государственной власти в России"), когда эта форма - власть Советов - уже существовала свыше пяти лет и доказала свою жизненность? Можно ли теперь, спустя сорок лет, без оговорок усматривать в этом письме аналогию такому значительному документу революционной мысли, как письмо Белинского к Гоголю? Об этом следует сказать еще и потому, что и в других работах об А. Толстом проявляется стремление выпрямить, сделать более благополучным, чем он был на самом деле, творческий путь этого замечательного писателя. Другой пример. В главе о Ф. Панферове речь идет и о романе "Волга-матушка река". Всем нам памятны горячие споры вокруг этого романа. Он имел и своих сторонников, и своих противников. Но в главе нет даже упоминания об этих спорах, даже отзвука этих споров. И если позднейший читатель прочитает эту главу, ему и в голову не придет, что вокруг этого романа некогда кипели страсти. Как и в первом томе, не решены некоторые, так сказать, технические проблемы, имеющие, однако, немаловажный вес. В частности, так обстоит дело с биографиями писателей. В одних главах есть биографические данные о писателе, в других они отсут- стр. 39 -------------------------------------------------------------------------------- ствуют. Нет сведений о жизненном пути А. Толстого; в главах о М. Шолохове и Н. Островском они есть. В статье о Н. Островском даже имеется некое общее положение на этот счет: "В творчестве каждого писателя существенную роль играет его биография, жизненный опыт, встречи с людьми, участие в труде и борьбе народа". В главе о А. Малышкине биографические сведения вынесены в сноску. Наверное, не так уж трудно установить некое единство - я не говорю единообразие - в столь простом пункте, 3 Можно было бы оспорить некоторые частные утверждения, которые представляются неправильными, указать на пробелы. Но в конце концов не в этом суть. Вот перед нами уже два тома, две трети большого труда. И если говорить об одной из самых, пожалуй, уязвимых сторон высокополезной работы, осуществляемой Институтом мировой литературы, то состоит она вот в чем. Опыт нашего литературоведения и, в частности, тот труд, о котором речь идет в настоящей статье, с несомненностью свидетельствуют, что у нас выработаны более или менее прочные критерии анализа и оценки идейного содержания литературного произведения. Разумеется, и в этой области еще предстоит немало сделать. Конечно, и применительно к явлениям прошлого возможны споры относительно идейной ценности того или иного факта литературы. Но здесь, повторяю, у нас есть богатые и прочные традиции и накоплен немалый опыт. Хуже обстоит дело с эстетическим анализом и оценкой явлений литературы. Нет надобности доказывать, какую огромную роль призвана сыграть советская литература в эстетическом воспитании народа. Но художественная энергия произведений искусства не всегда и не просто лежит на поверхности, она нуждается в обнаружении. Конечно, произведение искусства и само непосредственно действует на читателя или на зрителя. Однако насколько увеличивается сила его воздействия, если оно предстает перед читателем объясненным и раскрытым во всей своей мощи! Будем справедливы: авторами "Истории русской советской литературы" многое сделано в области эстетического анализа, и в первом и во втором томах содержится немало верных и тонких наблюдений над художественной спецификой произведений крупных советских мастеров. В первом томе внимание читателей, несомненно, привлекут замечания, например, о своеобразии В. Иванова, С. Есенина. Целый ряд интересных наблюдений и выводов есть и во втором томе. И все же вопросам художественной формы в работе уделяется меньше внимания, нежели они заслуживают, А там, где мы встречаемся с эстетическими оценками, они нередко огорчают своей приблизительностью. стр. 40 -------------------------------------------------------------------------------- Эстетический анализ предполагает пытливое внимание к мельчайшим деталям произведения, к его "микрокосмосу". Но вот в содержательной главе об А. Толстом В. Щербина пишет: "Способы и приемы характеристик персонажа у А. Н. Толстого, как и у всякого крупного художника, многообразны. Используя самые разнообразные приемы, он следует своему принципу деконцентрированной характеристики, дающей возможность постепенно, на протяжении всего произведения узнавать человека с новых и новых сторон". И далее в качестве примера следует портрет Бессонова. "Главные черты облика Бессонова даны в эпизоде появления его на собрании общества "Философские вечера": "За зеленым столом в это время появился новый человек. Он не спеша сел рядом с председателем, кивнул направо и налево, провел покрасневшей рукой по русым волосам, мокрым от снега, и, спрятав под стол руки, выпрямился, в очень узком черном сюртуке: худое матовое лицо, брови дугами, под ними, в тенях, - огромные серые глаза, и волосы, падающие шапкой... Девушка не видела теперь ничего, кроме этого почти отталкивающе-красивого лица. Она словно с ужасом внимала этим странным чертам, так часто снившимся ей в ветреные петербургские ночи. Вот он, наклонив ухо к соседу, усмехнулся, и улыбка - простоватая, но в вырезах тонких ноздрей, в слишком женственных бровях, в какой-то особой нежной силе этого лица было вероломство, надменность и еще что-то, чего она понять не могла, но что волновало ее всего сильнее" (т. 7, стр. 12 - 13). Эта портретная характеристика Бессонова конкретизируется и обогащается с развитием действия произведения". Но какая же это деконцентрированная характеристика? Ведь в уже процитированном отрывке дан весь Бессонов в самом концентрированном виде: и его отталкивающая красота, и вероломство, и надменность. Куда же дальше? Все то, что происходит потом с Бессоновым, выражено уже в виде исходного постулата в этом исключительно концентрированном портрете. В главе о В. Вишневском приводится действительно характерное для этого драматурга место - разговор старшин: "Первый старшина. Спрашиваю у каждого из вас: помните ли, сколько было коммунистов в те годы в рядах Красной Армии и Флота?.. Ну, ну, припоминайте, участники!.. Пауза. Двести восемьдесят тысяч. Половина партии. Каждый второй коммунист был под огнем на фронте. Каждый оставшийся был под огнем в городах, в степях и в лесах, ибо тыла не существует в классовой войне. И в списке раненых коммунистов - Владимир Ленин, а среди убитых - Володарский, Урицкий, двадцать шесть комис- стр. 41 -------------------------------------------------------------------------------- саров, целые губкомы и начисто вырезанные организации. Но разве дрогнула партия? Второй старшина. Разве мыслимо остановить такую партию, препятствовать ей, партии, вооруженной, смелой, гибкой, поднявшей весь класс! Партии, создавшей страну - гигантский стан всех лучших элементов человечества! Партии, создавшей единство пролетарской воли в борьбе кровавой и бескровной, насильственной и мирной - против всех сил старого мира. Пауза. Тот, кто попробует стать против такой партии, против нашей страны, будет сломлен и растерт". Автор называет эту сцену символической. Но какая же здесь символика? Символика предполагает иносказание, несовпадение внешнего выражения и внутреннего смысла. Символ всегда представляет собой некую развернутую метафору. Здесь ничего этого нет. Драматург вводит в пьесу открытую публицистику - черту, показательную для поэтики В. Вишневского. Этого главного, к сожалению, автор не разъяснил. Иногда в сложных вопросах художественных традиций мы предпочитаем слишком простые решения. В той же главе о В. Вишневском сказано: "...все это сближает "Оптимистическую трагедию" с революционно-романтическими произведениями ранней пролетарской поэзии. Отмечая поэтическое звучание пьесы, Вишневский писал режиссеру С. Майорову: "...был спор в "Литературной газете" с Л. Никулиным. Он полагает вслед за Горьким и Мирским, что ремарки "Оптимистической трагедии" - от Л. Андреева. Я опубликую, в конце концов, совет критике изучить ранних пролетарских поэтов. Именно из их образного ряда взяты, как сплав, - образы и музыкальное построение ремарок и отчасти тексты старшин". Вишневский никогда не писал стихов. И тем не менее он прав, настаивая на творческой связи именно с поэтами революции. По своим выразительным средствам, по общей тональности его творчество действительно очень близко к поэзии. Весь строй его произведений - строй поэтический". Но это же очень важно: Леонид Андреев или ранняя пролетарская поэзия? Почему читатель обязан верить самому драматургу, а не таким компетентным ценителям, как Горький? Может быть, Горький и неправ, но это надо доказать, а не изображать дело так, будто оно уже решено. Зыбкость, приблизительность, необязательность оценок особенно сказывается тогда, когда речь заходит о языке. Например, о языке Н. Островского мы читаем в обстоятельной главе, написанной Н. Венгровым: "Романы Николая Остров- стр. 42 -------------------------------------------------------------------------------- ского богаты меткими наблюдениями. Можно думать, не случайно для передачи душевных движений и обрисовки характера писатель часто говорит о глазах, манере человека смотреть. Даже цвет глаз у Островского иногда выступает как черта не только внешнего, но и внутреннего портрета. Он находил для изображения глаз и взгляда действующих лиц романа такие краски и определения, которые раскрывают подчас большой социальный смысл образа. Первое, что показывает писатель в портрете Жухрая, это его "серые спокойные глаза", внимательно изучающие Павку, его "твердый, немигающий взгляд". И уже в этой подчеркнутой детали внешнего портрета проступают черты характера Жухрая, большевика, ведущего опасную подпольную работу". Н. Венгров, вероятно, помнит, что эти краски в несколько модифицированном виде можно было встретить в литературе, ничего общего не имевшей с традициями Н. Островского, - скажем, в детективных романах, где нельзя было себе представить главного героя без "серых спокойных глаз" и "немигающего твердого взгляда". Зачем же искать в этом силу Н. Островского как художника? * * * Каждый раз, когда приходится оценивать труд большой группы квалифицированных ученых, крупных специалистов в своей области, испытываешь чувство неловкости и смущения. На каком, собственно, основании твой личный взгляд должен быть предпочтительней мнения целого авторского коллектива?! В таких случаях ищешь утешения в известной пословице: со стороны видней. Со стороны видней и достоинства и недостатки книги. При всем том я сознаю, что, вероятно, некоторые мои суждения спорны, да Я и не предлагаю их в качестве категорических рекомендаций. Большой труд, предпринятый Институтом мировой литературы АН СССР, подходит к концу. Когда будет опубликовано все издание в целом и картина станет ясной во всех своих очертаниях, вероятно, возникнут новые темы, до сих пор не затронутые в критических отзывах, и появится возможность оценить в полном объеме тот большой вклад в нашу науку, который, бесспорно, внесет "История русской советской литературы". стр. 43