Книга А. Сабурова о "Войне и мире" - самое обстоятельное исследование в нашей литературе, посвященное произведению, которое занимает выдающееся место в мировой литературе XIX века. В ней поставлено и подробно рассмотрено множество вопросов, касающихся содержания и формы, идей и стиля, особенностей жанра, строения типических образов, композиции, языка автора и языка персонажей, соотношения основных и второстепенных персонажей, изображения народа и понимания его роли, особенностей психологического анализа "Войны и мира". Большие разделы посвящены отдельным персонажам романа, к образам которых автор вновь и вновь возвращается в том или другом аспекте. Что нового вносит книга А. Сабурова в изучение "Войны и мира"? От более общих замечаний и рассуждений своих предшественников А. Сабуров переходит к полному и убедительно точному выяснению вопроса о роли народа в понимании Толстого. В его книге показана истинная роль и Малаши, сочувствующей Кутузову, и Мавры Кузьминичны, - ведь это она подговорила Наташу взять раненых на подводы, и того солдата, который оказал: "Всем народом навалиться хотят". Главное, показан "солдат, представленный здесь не одним или несколькими единичными персонажами, а множеством лиц, у которых или есть портретный образ - нет реплики, есть реплика - нет портретного образа..." (стр. 391). Анализ этого огромного многообразия лиц показывает, что не только Николай Ростов или Пьер не заслоняют народной массы, но, наоборот, во многих сценах главные персонажи - только средство более зорко видеть и понимать народ. Образ русского трудового народа в "Войне и мире" во всей его задушевной простоте, во всем его героизме и правдив, и силен, и ясен. Автор книги решительно отвергает суждения о фатализме Толстого в его понимании истории. Не заслоняя идеалистического, в конечном счетец понимания истории, свойственного Толстому, А. Сабуров доказывает, что сущность его позиции отнюдь не в фатализме, а в утверждении, что и Малаша, и Мавра Кузьминична, и каждый солдат и мужик, взявшийся за вилы, и мужик, который не повез в Москву французам на выгодных условиях хлеб и сено, - миллионы людей определяли развитие исторических событий. В образе Каратаева все очень дорого Толстому, но разве этот образ заслоняет собой гигантское полотно "Войны и мира"? Нет, Платон Каратаев - лишь одно из явлений изображаемой жизни. Что же касается отрицания роли выдающейся личности, то это никакого отношения к фатализму не имеет. Художественное изображение исторических военных событий, по мысли А. Сабурова, полностью содержит в себе те идеи, которые высказаны в философских рассуждениях Толстого. Одно с другим неразрывно связано, и автор романа-эпопеи сознательно раз- -------------------------------------------------------------------------------- А. А. Сабуров, "Война и мир" Л. Н. Толстого. Проблематика и поэтика, Изд. МГУ, 1959, 602 стр. стр. 228 -------------------------------------------------------------------------------- рушает принципы буржуазной эстетики, теории безличного романа. Наоборот, писатель волен всеми средствами отстаивать свое понимание мира, изображая и размышляя, в думах героев и в своих думах. Он не скрывает своего лица. Однако в книге А. Сабурова постоянно отделяется историческое от частного, и в этом ее большой недостаток. "Величественная эпическая тема" в некоторой степени противопоставлена роману или даже "романам" (стр. 310), входящим в состав "Войны и мира". Для этих двух обособленных планов устанавливаются разные кульминации. "Бородино - кульминация исторического повествования" (стр. 318), эпопеи; есть и другие кульминации этого ряда - Шенграбенское сражение, "бомбардирование Смоленска". Этому противопоставлены кульминации сюжетных линий романа: "Кульминацией романа служит кульминация сюжетной линии главной его героини - Наташи Ростовой" (стр. 322). В свое время была высказана и убедительно доказана другая мысль - о том, что Бородино является подлинным средоточием всего произведения в целом1. Именно в эти дни решаются внутренние судьбы основных героев. И Пьер и Андрей впервые приходят к полному соприкосновению с народом, начинают думать и чувствовать по-новому. Даже в жизни оставшихся вдали от Бородина Николая и Наташи именно в это время происходят самые важные события. Анна Зегерс превосходно сказала о том, что главное в искусстве Толстого - в умении видеть "связи между истоками исторических событий и истоками частных человеческих судеб". В этом и сказывается замечательное единство огромного произведения; его единый сюжет - это история России за полтора десятилетия в истории и жизни всех действительно неисчислимых его героев, прежде всего в жизни главных его персонажей. "С кульминацией романа совпадает и кульминация сюжетной линии Андрея Болконского", - утверждает А. Сабуров (стр. 323). Значит, ни Аустерлиц, ни пробуждение любви к Наташе, ни Бородино, ни предсмертная встреча с невестой и то, чем жил в это время Болконский, не так значительны, как этот тяжелый удар, ему нанесенный. Нет, с этим решительно нельзя согласиться. Да и сам автор в другой части книги говорит об этом эпизоде: "То, что в романе было бы центром действия, в эпопее оказалось лишь подступом к главному действию" (стр. 192). Здесь нет уже сопоставления романа и эпопеи. Эпопея поглощает роман, частная жизнь поглощена исторической жизнью. А между тем расщепление "Войны и мира" на роман и на эпопею определяет решение вопроса о жанре этого произведения. На протяжении всей книги автор не может обойтись без обоих этих терминов: "роман" и "эпопея". А. Сабуров устанавливает в "Войне и мире" целый ряд признаков, общих с классической эпопеей. "Все эти черты эпопеи в традиционном значении слова сохраняют свою силу и применительно к "Войне и миру" (стр. 349). Тем более очевидны признаки романа. Но термин "роман-эпопея" А. Сабуров считает неточным (стр. 346). Действительно, если понимать этот термин в значении роман плюс эпо- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Я. С. Билинкис, Творческий путь Л. Н. Толстого, изд. Общества по распространению политических и научных знаний, Л. 1956, стр. 32 - 35. стр. 229 -------------------------------------------------------------------------------- пея, то это бессмыслица. Но лирическая драма не есть лирическое стихотворение плюс драма. В термине "роман-эпопея" разрушаются оба понятия, сливаясь в одно - в понятие о таком произведении, которое во всех отношениях выходит из рамок обыкновенного романа. Никакие признаки конкретного содержания, даже такого общего, как героика всенародного подвига, не могут ограничивать характер этого жанра. Невозможно согласиться с утверждением, что "жанр есть категория прежде всего тематическая" (стр. 354). В романе-эпопее может идти речь о войне и мире, только о войне и только о мире, о прошлом, настоящем и будущем, как и в романе, - о чем угодно. Но внутренние и внешние масштабы романа-эпопеи совсем иные, чем обыкновенного романа. Роман-эпопея оперирует целыми историческими эпохами, дает понимание жизни общества, народа, социального класса, показывает смену поколений, ставит и решает философские и исторические проблемы на огромном жизненном просторе. Образы людей в романе-эпопее раскрываются в диалектике исторического развития. Такое понимание этого термина оправдывают факты. Толстой открыл широкий путь не подражателям, а большим писателям, из которых каждый совершенно по-своему создавал громадное произведение нового типа. Конечно, термин-дело условное. Но термины нужно создавать, обсуждать и приходить по поводу терминов к соглашению. К "Войне и миру" совсем не подходит обычный установившийся термин - исторический роман. В книге А. Сабурова очень глубоко поставлен и очень обстоятельно решается вопрос об историзме "Войны и мира". Уже в статье, опубликованной в "Вопросах литературы" (1958, N 9), им сопоставлялись исторические события 1805 - 1812 годов с их поэтическим изображением у Толстого. А. Сабуров показывал там историческую точность великого романиста. В книге главное место занимает другое - Пьер, князь Андрей, а еще более его отец, и старый князь Курагин, и Анна Павловна, и все вокруг нее - живые люди того времени, к которому они хронологически принадлежат. Уже первый эпизод романа, говорит автор, "характерен проникающим все повествование историзмом" (стр. 116). Действительно, в жизни и в образе мыслей и главных и второстепенных героев, в отдельных сценах, в сюжете нет ничего, что бы противоречило истории. Напротив, сущность эпохи Отечественной войны и назревание восстания декабристов обнаруживаются в произведении Толстого яснее, чем в любом научном сочинении, посвященном той же эпохе. Термин "исторический роман" не подходит не потому, что автор, "Войны и мира" был антиисторичен, а потому, что образы, им созданные, перерастают образы исторического романа. В произведениях Вальтера Скотта, в "Капитанской дочке" Пушкина, в "Хронике" Мериме люди более или менее отдаленных эпох "встают перед глазами читателя, вызывают его интерес, его сочувствие. Но его современниками, его собеседниками они не становятся. Напротив, и Наташа, и Пьер, и князь Андреи, и Николай Ростов, и княжна Марья, и веселый солдат с Курганной батареи, и Платон Каратаев, и Кутузов, да и Наполеон, и Анатоль Курагин выходят из рамок исторического повествования, входят в нашу жизнь, войдут стр. 230 -------------------------------------------------------------------------------- в идейные искания будущих поколении. Правда, в книге А. Сабурова при наличии обширных разделов, посвященных основным образам, истинные масштабы философских исканий и значение философских образов (в частности, Кутузова и Наполеона) выяснены далеко не полно. А в главе "Композиция "Войны и мира" на первый план выдвинуто положение, которое мешает углубленной трактовке произведения в целом и в особенности его основных образов. Это теория "сценического эпизода как основного элемента композиции "Войны и мира" (стр. 404). Разбивая ряд отдельных сцен романа на театральные сцены, обособляя реплики и ремарки, автор приходит к выводу о возможности "передачи в драматической форме без существенных изменений толстовского текста", к утверждению "сценичности повествования в "Войне и мире" (стр. 407). Разве самое существенное для толстовского текста, например, в эпизоде с Анатолем, не в словах автора: "...глядя ему в глаза, она со страхом чувствовала, что между им и ею совсем нет той преграды стыдливости, которую она всегда чувствовала...", разве главное не в том, что читатель постоянно видит во всех оттенках внутреннее движение жизни? Нет, беседа с Толстым, проникновение в строй его нисколько не нарушенной речи ничем заменены быть не могут. Очень серьезной и значительной в книге является ее последняя глава - "Язык и стиль "Войны и мира". Здесь немало превосходных мыслей. Совершенно верно, что эстетика в языке Толстого противоположна тургеневской эстетике, что изящество, музыкальность тургеневской речи, ее "специфически литературная форма", безукоризненность, "совершенство литературной и грамматической отделки" - все это было противоположно эстетике Льва Толстого (стр. 527). Тургенев, как и Толстой, был безусловным противником "фразы", "риторики", "литературы", но Толстой в этом направлении шел гораздо дальше Тургенева. Толстой не меньше, видимо, даже больше Тургенева отделывал, "перемарывал", но цель у него и понимание литературного совершенства были другие. Очень верно утверждение А. Сабурова, что в основу своего литературного языка Толстой берет живую, разговорную речь. Можно даже сделать еще шаг в этом направлении: происходит очень сильное сближение внутренней мысли и ее литературного обнаружения; в этом смысле убедительны и интересны сопоставления дневниковых записей и художественных текстов. И все же невозможно согласиться с тем, что "разнообразие речевых форм является у Толстого результатом окончательного разрушения граней между языком литературным и разговорным... Это различие совершенно ликвидировано у Толстого. И повествовательный и публицистический стиль "Войны и мира" совпадает со стилем его писем" (стр. 535). Тут же приводятся очень интересные, графически четкие анализы сложных синтаксических структур - в них показана и симметрия, и "нарастание внутренней напряженности", и сила поэтической "аргументации". Это ли разговорная речь, это ли дневниковый стиль Толстого? Дел" не в том, чтобы в романе текст был больше отделан, дело в совершенно иных, чисто литературных, в высшей стр. 231 -------------------------------------------------------------------------------- степени характерных для Толстого синтаксических формах. Нет, "окончательного разрушения граней между языком литературным и разговорным" не произошло. Превосходно сказано в книге о языке отдельных персонажей; пожалуй, особенно удачен анализ речи старого князя Болконского. Андрей Александрович Сабуров не дождался появления книги, которой отдал все свои силы, - он умер год назад, 2 сентября 1959 года. Горько сознавать, что и возражения и признание большой серьезности этого труда целой жизни нельзя обратить к живому автору - замечательному исследователю творчества великого русского писателя. г. Львов стр. 232