1 При упоминании имени Егише Чаренца перед нами возникает образ поэта-трибуна, борца, чье творчество явилось исторической вехой в развитии армянской поэзии. Утверждение социалистического реализма, смелое новаторство, расширение идейно-тематических, жанровых и стилевых границ в поэзии - все это связано в армянской советской литературе во многом с именем Чаренца. Егише Чаренц принадлежит к поколению, призванному в искусство Октябрьской революцией. Ее поэт и солдат, он прошел через кошмар империалистической бойни, познал восторг революционного взрыва, закалился в классовых битвах гражданской войны. Истинным поэтом сделала Чаренца пролетарская революция, открывшая ему мир грядущего интернационального братства, мир коммунизма. Она воспитала и выпестовала его, и отблеск ее священного огня навсегда лег на его поэтические страницы. И, может быть, поэтому летоисчисление своего творчества Чаренц начинает поэмой "Сома", написанной в Красной Армии в 1918 году, относя все написанное до этого к разряду ученических опытов. Причина крылась, очевидно, не столько в "ученическом" характере этой поэзии, сколько в том, что после Октября 1917 года она воспринималась уже как нечто принадлежащее совершенно иному миру чувств и идей. То был мир провинциальной обыденности и скуки, патриархальной ограниченности. И ранняя поэзия Чаренца была поэзией бессознательного бегства в иной, выдуманный и созданный его поэтическим воображением, мир. Но что мог юноша даже в зыбких мечтах противопоставить серым будням захолустного Карса, города лавочников и мелких ремесленников, среди которых он вырос? стр. 128 -------------------------------------------------------------------------------- Его смутная неудовлетворенность жизнью была далека от социального протеста. В поэзии Чаренца преобладает мотив родины - Наири, "синеглазой отчизны", сливаясь с культом "девы-грезы" и "вечной голубизны". Это образы-символы, образы-олицетворения патриотического чувства юного поэта. В 1914 году семнадцатилетний Чаренц выпускает в Карее первый сборник стихотворений "Три песни печально-бледной девушке". Здесь, как и в последующем сборнике "Синеглазая отчизна" (Тифлис, 1915), Чаренц, "горячим солнцем бредя", все-таки не может вырваться из мира лиловых сумерек и "снов души": Лед вершин и синие озера, небеса, как сны души родной, с чистотой ребяческого взора; я - один, но ты была со мной. Слушал ропот я волны озерной и глядел в таинственную даль - пробуждалась с силой необорной вековая звездная печаль; звал меня на горные вершины кто-то громко на исходе дня, но уже спускалась ночь в долины, к звездной грусти приобщив меня... (Перевод А. Ахматовой) Идея родины воплощалась в женственности и красоте. Все пока пассивно и зыбко в поэзии Чаренца - и родина, и красота, и любовь. Это была поэзия иллюзорного, смещенного отображения жизни, где "все навыворот, все как не надо" (Э. Багрицкий, "Происхождение"). Вырываясь из конкретного мира национальной ограниченности в иллюзорный мир сентиментального романтизма, Чаренц и его поэзия оставались по существу в пределах все того же ненавистного "пыльного Карса". Когда началась первая мировая война, Чаренцу показалось, что наступает пора возрождения мифической Наири. Юноша добровольцем уходит на фронт. Война беспощадно разбивает все иллюзии, срывает романтические покровы с отвлеченно прекрасного образа родины-девы, и на место чистой женственности, любви и красоты встает "смерть, смерть, смерть, общий смертный гул". Обманчивый патриотизм, питавший иллюзии романтической поэзии Чаренца, в дыму пожарищ и ужасах боев, в окопной грязи и среди трупов детей и женщин обнаружил свою антинародную буржуазно-националистическую сущность. Рушатся не только национальные фетиши, но - и это главное - сознание естественности и законности буржуазного миропорядка. Чаренц познает на опыте, что нет так называемой "чистой" национально-патриотической идеи вне социальных и классовых категорий; он убедился, что она была использована как маска для прикрытия грязной деятельности все стр. 129 -------------------------------------------------------------------------------- тех же карских лавочников и ростовщиков. Происходит второй, "а этот раз реальный разрыв Чаренца со своей средой, - поэт отказывается принять социальную суть буржуазного мира. Еще не сложившись, мировоззрение Чаренца ломается под ударами беспощадной правды империалистической бойни. Иллюзии - гибнут, рождается отчаяние. Зато поэт оказывается лицом к лицу с жизнью к ее суровыми истинами. Он ищет выхода из тупика, но - на вопрос, кто виновен, пока не в состоянии дать определенного и верного ответа. Поэма "Дантона легенда" (1916) констатирует бесчеловечность войны и проклинает ее. В поэме "Атилла" (1916) Чаренц призывает вождя гуннов - мистическую силу возмездия и гнева, уничтожить зло в Жизни разрушением самой жизни. Ценность этих произведений для творческого развития Чаренца заключалась в том, что в них поэт из мира национальных иллюзий вступал в суровый мир действительности с ее драматическими социальными и классовыми коллизиями. 2 Октябрьскую революцию поэт встретил в Москве, в которой находился с конца 1915 года. Всем существом своим "вброшенный" в ослепительную "невероятность" революционного взрыва, Чаренц воспринял его как ликующий праздник свободы "неистовых толп", в зареве пожарищ растаптывающих "мир зла и лжи" и рвущихся неукротимо к солнцу и свету. Стихии огня и солнца, пламенем клокочущей крови и опьяненного восторгом вдохновенья слились в Поэзии Чаренца в неистовстве мистерии, творящей и славящей вечно юное божество свободы - "безумную Сому". Сома - древнеиндийское божество Ригведы, дарующее земным скитальцам опьянение счастьем лишь на "третьем небе небес", - материализуется поэтом в реальность революционной страсти, созидающей счастье на земле подобно тому, как воплощена в образе земной и прекрасной Женщины Свобода на баррикадах в картине Делакруа. Солнечное вино свободы "перелилось в кровь вен", "клокочет в сердцах" яростью и любовью. Само солнце спустилось на землю, оно вошло в каждого, озарив изнутри жаром прекрасных человеческих страстей и порывов. Штурмующие небо неистовые толпы растворились в сиянии его лучей. Ликующие, они бьются за солнце, несут в себе солнце, идут к солнцу. Стихия солнца у Чаренца- это стихия революции. В стихах Чаренца своеобразно преломляются мотивы, которые породила в поэзии начала 20-х годов бурная революционная Действительность. Тема возмездия, гибели старого мира и рождения нового связана у Чаренца с темой народа в революции. И в его поэзию эта стр. 130 -------------------------------------------------------------------------------- тема входит сперва как тема масс, множеств. Так возникают "Неистовые толпы". Поэма в первом своем издании имела точный адрес: "1918 год. Июль. Царицын. Революционная Красная Армия". В поэме предстает обобщенный, сурово-эпический образ мятежного народа, неодолимо идущего к своей победе. Неизвестно, кто они - русские, украинцы, армяне... Они - "неистовые толпы", которым "нет числа, ни имени", В ожесточенном бою захватили они железнодорожную станцию и ждут рассвета, чтобы, как "волкодавы крылатые" (ер. Н. Тихонов, "Перекоп"), броситься на город-спрут, последний оплот врага: На месте прошлого они оставят пыль, его сметут, и будет он сравнен с землей, тысячелетний этот спрут. - Они сожгут его дотла и в угасающем огне пойдут плясать, чтобы вихри искр носились долго по стране. Слежавшийся же пепел вновь сожгут под пологом небес, чтобы из пепла гнет веков, как феникс, больше не воскрес... " И, по ветру развея прах, чтоб не осталось ни следа, в миры еще незримых солнц они направятся тогда... (Перевод М. Талова) Если поэма "Сома" наполнена ликующим солнечным звоном, то "Неистовые толпы" как бы безмолвны, - здесь крик скульптурен. Они будто спроецированы на безмерно широкий экран в цветном, но немом фильме; это гигантские силуэты на фоне "багровых зорь" и пожарищ; они отделены и удалены от зрителя, который ощущает величие развертывающейся панорамы в ее ярких, наложенных широкими мазками красках. Это своеобразный декоративизм в поэзии" Если поэзию раннего Чаренца можно сравнить с тонкой, едва различимой акварелью, с пастелью, то революционные поэмы - скорее с красочным декоративизмом Сарьяна ("Сома") и суровыми фресками Дейнеки ("Неистовые толпы"). "Неистовые толпы" - эпическое произведение. Его эпика приближается к стихии народного эпоса. Изображаемое не отделено от сказителя; автор органически слит с повествованием, являясь лишь частью воспеваемой им толпы. Здесь нет ни литературно-эпического, ни лирического героя. Это эпос самих неистовых толп, единственным героем которого является сама масса. Поэт как бы влился в "железный поток" истории, ощущая свое "я", как и Н. Тихонов в "Перекопе", А. Малышкин в "Падении Дайра", В. Маяковский в "150000000", только в связи со "множествами", которые творят ее... Даже в такой чисто лирической поэме, как "Сома", лирический герой приобретает новые качества. "Я" поэта настолько слито здесь со страстями масс, что во многом является только выражением эмоций этих масс. Революционное чувство, одинаково присущее и лирическому герою и массе, становится центральным образом поэмы, ее героем. Лирический герой поглощается стихией эпоса. Это было стр. 131 -------------------------------------------------------------------------------- становление нового жанра в советской поэзии - лиро-эпического, впоследствии преобладающего в творческой практике Чаренца. Главным героем революционной поэзии стали "множества", обуреваемые жаждой разрушения старого мира и стремящиеся в солнечное Грядущее. Их бурные, необузданные чувства и страсти воспел поэт. Революция - вихрь, сметающий всех, кто ей сопротивляется, - вот лейтмотив поэзии Чаренца этих лет. Это было нашествие всех грозных стихий природы, то были ураган, буря, гроза, то был бунт, мятеж, то шло возмездие. Олицетворялись они в толпах и ордах, предвестниках миллионов и классов. Армянская критика 20-х годов часто обвиняла Чаренца в проповеди анархизма, особенно в связи с "Неистовыми толпами". Но поэзия Чаренца не имела ничего общего с прославлением хаоса, с отрицанием пролетарской организованности, чем занимались писатели-декаденты с их культом стихийности. Поэт отразил стихийный подъем масс в революции. Этот стихийный порыв рожден революцией, подчинен ей, выражает ее стремительное и неудержимое шествие в сердцах, умах и делах трудящихся. Чаренц поэтически воспринял революцию как мощный и закономерный "мировой пожар", в котором должен сгореть "весь старый мир дотла". Творчество Чаренца, подчиненное всецело пролетарской революции, обогатило и расширило идейный и тематический диапазон армянской поэзии. Оно явилось тем этапом в развитии армянской литературы, где в новом качестве синтетически слились пролетарская поэзия А. Акопяна и Ш. Кургинян и традиции демократической поэзии О. Туманяна, А. Исаакяна, В. Теряна. Восприняв интернациональную идею пролетарской революции, Чаренц тем самым создавал новое качество национальной поэзии, встающей на путь социалистического реализма. 3 В конце 1919 года Чаренц по поручению партии (поэт с 1918 года стал членом партии большевиков) направляется в Армению. В стране хозяйничали дашнаки - буржуазные националисты, агентура западных империалистов. Свирепствовал дикий террор, голод и эпидемии косили людей, экономика пришла в полное расстройство. Дашнакские заправилы, ослепленные ненавистью к пролетарской революции, установили связи с белогвардейской контрреволюцией, разжигали вражду между братскими народами Закавказья, проводили авантюристическую внешнюю политику. Они лицемерно славословили "свободную и независимую" Армению, и это в то время, когда армянский народ был поставлен ими на грань физического уничтожения. Чаренц активно включается в политическую деятельность. Он участвует в подпольной работе стр. 132 -------------------------------------------------------------------------------- карских большевиков, в майской демонстрации 1920 года в Ереване, ведет агитацию среди рабочих и солдат Александрополя. Поэт с оружием в руках вместе с частями 11-й Красной Армии участвовал в боях за Ереван в ноябре 1920 года, когда была установлена советская власть в Армении, защищал молодую республику во время дашнакского мятежа в феврале 1921 года. Дашнакский режим воспринимается поэтом как конкретное проявление буржуазного общества, глубоко враждебного народу. В поэзии Чаренца этих лет звучит поэтически различным образом выраженный, но в сути своей целостный и единый протест против этой действительности и ее "героев", который нашел столь яркое отражение в таких монументальных произведениях, как "Страна Наири", "Хмбапет Шаварш", "Национальный сон", "Кавказ - Тамаша", "Дашнакам" и др. На протяжении всего своего творческого пути Чаренц разоблачал не только отдельные проявления дашнакского авантюризма, но и саму природу буржуазного национализма. Ненависть к врагам родного народа раздвигает границы его отрицания, перерастая в отрицание всего буржуазного мира. Неприятие и развенчание мира прошлого развертывается по всему фронту поэзии Чаренца этого периода от философской до интимной лирики: долой вашу любовь, долой вашу мораль, долой вашу эстетику, долой ваш строй. И если поэтическое оформление этой концепции было не столь категорически выражено, как у Маяковского, то конечные ее идейные выводы сводились именно к этому. Переоценка ценностей дана Чаренцем не в заключающих, итоговых формулировках-лозунгах, а в самом течении этого процесса, когда поэт, обретающий истину, проходит путь ее постижения. Цикл стихотворений "Ваш эмалевый профиль" (1920, февраль) как бы изнутри пронизан скептической иронией к "галантной" поэзии, далекой от трагедии народа, а главное, прикрывающей истинную правду жизни патокой мещанской жеманности. Здесь не только отрицание "парнасской" эстетики, но и обывательского быта, старого мира, за ней стоящего. Чаренц противопоставляет этой камерной, тепличной интимности силу страсти, простоту и естественность "Уличных щеголих" (1920), но и здесь он приходит независимо от своей воли к внутреннему ощущению узости и недостаточности чувств, не связанных с "музыкой революции". Отрицание прошлого проявляется не только в позитивном плане. Опираясь на два незыблемых начала - революцию и народ, - поэзия Чаренца этого периода осложнена трагическим восприятием страданий любимой отчизны. Разъединение родины и революции составляло основу этого драматизма. Лирический герой поэзии Чаренца разрывается между этими началами, не в силах объединить их в едином целостном синтезе. "Бронзовая сестра" - Армения - распята, кругом - страх, мрак, смерть, кровавые стр. 133 -------------------------------------------------------------------------------- огни". И поэт взывает к возмездию, в котором "исчезнут бесследно палачи". До Октябрьской революции действительность контрастировала с идеалом поэта, Который был обращен в эфемерное прошлое Наири. Тема родины разрешалась в сентиментально-романтическом плане. В 1918 году тема родины сливается с темой революции. Ар 1919 - 1920 годах она встает уже в трагическом аспекте, ибо дашнакская "республика" противоречила идеалу поэта, обращенному в будущее, найденному им в революционной России. И когда поэт пытается объединить в поэзии родину и революцию, то возникает не восторженный, всесильный гимн, а мольба о помощи, обращенная к богине свободы Соме: "Тебе, как брат, бросаю я последний крик, лишь крик один". Сома возникает вне поэта, она должна прийти извне, чтобы спасти его родину от гибели и отчаянья: В развалинах лежит моя страна, - зажги ее, повитую туманом. О Сома, дай, сестра моя, жена, багряную улыбку этим ранам... (Перевод А. Ахматовой) В поисках каких-то положительных начал в стихии народного творчества, начал гармонии, эстетического идеала Чаренц обращается к светлой лире великого ашуга, Саят-Нова (XVIII век), создает цикл стихов в его манере. Но и в них проступает все та же скорбь и неудовлетворенность. Эти великолепно сделанные "под Саят-Нова" песни только внешне напоминают гениального певца любви, - внутренне, по духу и чувству своему они противоположны ему. Это внутреннее противоречие проступает наиболее отчетливо в стихотворении: "Я видел сон: Саят-Нова пришел, сжимая саз в руках". Чаренц не в силах забыться даже во сне и воспеть любовь в этом мире, не отвоеванном для счастья. Саз великого ашуга безмолвен в руках Чаренца. Этот безмолвный саз - поэтическая лира - и есть символ разлада нового поэта со старым, не преобразованным революцией миром. В лирику Чаренца проникают мотивы ненужности этой жизни, которую он не принимает. Как и у Есенина в стихотворении "По-осеннему кычет сова" (1920), у Чаренца звучит трагическая нота отчаянья от сознания гибели музы - недавней амазонки, шедшей на приступ мира впереди штурмующих колонн восставших: В тень свою примет куст нового соловья, и заменить меня новый ашуг придет. Он вам доскажет то, что не поведал я... Дни, улетев как дым, ознаменуют год. (Перевод К. Арсеньевой) стр. 134 -------------------------------------------------------------------------------- Условность ашугской поэзии не может скрыть мятущейся души современного поэта, страдания которого обусловлены острыми политическими, социальными причинами. Вновь "вокруг темно, и смерть, и вечер", и вместо "сестры Сомы" возникает "сестра моя смерть", - так рождается страдание. Этот ряд стихотворений Чаренца стоит близко к знаменитым "Четверостишиям" Ованеса Туманяна, написанным как раз в этот период. Великий поборник "правды и добра" - О. Туманян довольно отчетливо проводит здесь мысль об антигуманизме и античеловечности буржуазного общества и по существу отрицает его. В этом аспекте поэзия Чаренца смыкается с общедемократической литературой, которая, отрешаясь от иллюзий, неуклонно шла к идее советской власти. Деятели демократической литературы отталкивались от буржуазно-националистической действительности, которую некоторые хотели представить как воплощение их заветных мечтаний. Это отрицание - прямое или косвенное - сближает творческие позиции революционной и демократической литературы. Но поэзия Чаренца не только отрицала старое, но и утверждала новое. Три радиопоэмы "Всем, всем, всем" (1920 - 1921) - "Из страны Наири", "В грядущее", "Бронзовые крылья Красного Грядущего" - продолжают развитие тем и образов "Сомы" и "Неистовых толп". Однако эмоциональность уступает здесь место декларативности и рассудочности. Поэт, охватывая все земли и дали, возвышает свой голос до митингового пафоса. Здесь чувствуется уже великолепный оратор, а не только самозабвенный певец неистовых толп. Поэтическая разработка революционной темы в радиопоэмах продуманна, но риторична, блестяща, но холодновато логична. "Сому" и "Неистовые толпы" поэт писал вне Армении, о ней там ни единым словом не упоминается. Эти произведения всецело погружены в стихию революции, и тем не менее - и благодаря этому - они глубоко национальны. Три поэмы "Из страны Наири" написаны в Армении, в них речь идет об Армении, мире и революции, но они абстрактны и, как это ни парадоксально, лишены национальной специфики. Они как бы отвлечены от национальной действительности. Будущее как бы отдаляется от поэта: из реальности, какой оно было в России 1918 года, превращаясь в мечту, к которой нужно было стремиться. Таким образом, тема революции и тема родины сосуществуют в этот период в поэзии Чаренца несколько автономно, и в связи с этим разработка каждой из них несет на себе следы этого временного и искусственного (и в жизни и в поэзии) разъединения. Революционная тема лишается национальной насыщенности, превращаясь в призыв и лозунг; национальная тема решается в сложном аспекте иронии и страдания, за которыми крылось отрицание и переоценка ценностей мира прошлого, мира "пыльного Карса". В одно и то же время Чаренц страдает, Чаренц иронизирует, Чаренц призывает к грядущему, к революции. стр. 135 -------------------------------------------------------------------------------- 4 Ноябрь 1920 года, когда был сброшен дашнакский режим и советская власть победила в Армении, имел для армянской поэзии такое же значение, как Октябрь 1917 года для русской. Революция родилась в поэзии Чаренца как бы вторично, но уже на национальной почве; в нее входят мотивы, которые являются продолжением и развитием тем, существовавших как бы в зародыше, - темы мира и братства народов, темы труда и строительства социализма. Армянская поэзия в убыстренном темпе проходит этапы, характерные для русской поэзии периода военного коммунизма, и в 1920 - 1924 годах в ней одновременно сосуществуют и тема восторженного "космического" воспевания революции, и упадочнические посленэповские настроения, и формалистические эксперименты и увлечения. Особенность Чаренца состоит в том, что он не минул в той или иной мере ни одной из этих крайностей. Путь к грядущему был труден и сложен. Большой силой воли, мечты и даже фантазии нужно было обладать, чтобы на месте жалких лачуг и полной разрухи, оставленных в наследство советской власти "отцами нации", реально представить великолепные дворцы, институты и школы, корпуса заводов-гигантов и фабрик, ту цветущую Армению, какой ее мы знаем сегодня. Нэп больно отразился в поэзии Чаренца, связывавшего с победой советской власти немедленное воплощение революционных идеалов в действительность. Романтизм 1918 года, эпоха штурма и натиска, поэтический максимализм "Сомы" и "Бронзовых крыльев Красного Грядущего" пришли в противоречие с нэповской действительностью: Это - край Наири? Неужели? Это? Глупое сердце мое! Растерянность Чаренца во многом объяснялась и тем, что он больно ощущал и наследие националистического прошлого, которое в условиях нэпа получило питательную почву. На какое-то время поэт утратил чувство масштабности, критерий главного и второстепенного. В поэзию Чаренца проникают пессимистические ноты, промозглый осенний ветер (стихотворение "Ветер", 1920 - 1921). Это символ "агонии страшной" старого мира, своим могильным холодом и смрадом отравляющего романтический порыв в будущее. Настроение этого ряда стихотворений аналогично настроениям М. Герасимова, например, в его цикле "Черная пена", В. Александровского в "Буднях", Н. Асеева в "Лирическом отступлении". В стихотворении "Ереван" Чаренц отрицает недвижность "дремотной Азии", окутавшую древний город. Поэт осознает свою ответственность за "его будущее, но чувствует, что какими-то незримыми нитями он связан с ним. В этот узел противоречий проникает скрытая двойная ирония, направленная и против старого Еревана, и против себя: стр. 136 -------------------------------------------------------------------------------- Если ты можешь, создай... чтоб город... новый город... чтоб вырос здесь... Но ты сидишь с блестящим взором, наглой луны наблюдая спесь... (Перевод В. Цвелева) Чаренц не уходит от жизни, но ложно представляет ее средоточием все того же мещанского и ограниченного "ветхозаветного прошлого". Такая позиция приближала его к дореволюционному Маяковскому. Но в новых условиях она оборачивалась не трагическим бунтом, а растерянностью смятенного сознания. В поэзии Чаренца в стилистическом плане возникают смещенные, "больные" образы, позволявшие соотносить их по крайней мере формально с имажинистской манерой: ...на нити мозга моего больного удавленником виснет Ереван. Виснет. Хочет висеть. Говорит, что мертвому лучше... Неправильно было бы думать, что эти настроения целиком поглотили Чаренца. Помимо того, что в этот период он работает над такими программными произведениями, как "Всепоэма", и сатирическим романом "Страна Наири", в самом "упадочническом" цикле идет скрытая и явная борьба с самим собою и - это главное - с литературным и идейным явлением, олицетворяющим "ржавчину Веков". На базе и в процессе преодоления этих настроений в собственной поэзии и могли быть созданы его лучшие вещи. Чаренц борется с "интервенцией веков" (Н. Асеев), с ненавистной ему национальной ограниченностью и в жизни и в литературе. Зурна и зурначи - символы этой ограниченности, апатии и косности - отвергаются поэтом, как и родственные им мотивы в его собственной поэзии. И, может быть, именно потому, что Чаренц осознавал какие-то остаточные связи с этой поэзией и с миром, который она выражала, он с такой страстностью обрушивался на них. В стихотворении "Приход пара" - два поэта, ведущие между собою полемику, и "новый" Чаренц побеждает "старого" Чаренца. Поэт сталкивает два мира - национально-патриархальной старины и новый - грохот наступающей машины, железа и пара. Завоевание национальной свободы и строительство новой жизни, по мысли поэта, должны выразиться не в сохранении "мертвенности хижин" "на родимой меже", а в уничтожении их. Чаренц, как и Блок в цикле стихов о России, приветствует пар и машину, которые преобразят его родину. Но он не совсем еще точно представляет, что из патриархально-национального должно быть сметено ими. Так возникает мотив прощания с Наири, как у Есенина - с деревянной Русью. Но Чаренц и в этом вопросе сохранял постоянный контроль революционных идеалов. Он не мог бы сказать, как Есенин: "Черт стр. 137 -------------------------------------------------------------------------------- бы взял тебя, скверный гость! Наша песня с тобой не сживется" ("Сорокоуст"). Наоборот: Завтра вместо зурны заунывной пар горячий вздыбит страну. Электричества голос призывный зазвенит и заменит зурну! Этим паром сорняк будет выжжен и железо в стране загудит, оживит эту мертвенность хижин и убогий наш край воскресит! (Перевод М. Талова) И "новый Оуэн", новый поэт безжалостно расправляется с "желтой грустью" и "песней гнусливой" "серокаменного мрачного Гюмри", с его поэтом-зурначи Алеком, со "старым", "хмурым поэтом" Чаренцем. Тема страдания входит как бы и в новые дни, но уже как тема растерянности - растерянности личности в период ломки старого и рождения нового уклада, когда новое не было еще выявлено во всех сферах конкретности. Эпическая тема революции ("Всепоэма", 1920 - 1921) помогает остановить "лирическое отступление". Чаренц вновь возвращается к лирике, к действительности, но уже на новой основе ("Чаренц-Намэ", 1922). Через тему революции вновь осуществляется слияние с жизнью. Генеральная линия творчества Чаренца - тема революции - приобретает после победы советской власти в Армении новые качества. Из области абстракций она спускается в сферу национальной действительности и разрабатывается на конкретном материале. Уже в поэме "Радио мира" (1921) радостный пафос революционной романтики опирается на зримые факты действительности. Борьба начал света и тьмы конкретизируется как борьба двух миров. Чаренц дает уже конкретное направление "красному солнцу мечты" людских "множеств". Так возникает тема свободного труда как символа жизни на земле, противопоставляемой стихии разрушения империалистического мира. Поэт ощущает преемственную связь с тысячелетней историей человечества как историей труда: Мы - Афин античных стена, мы - оплот Мемфиса и Фив, сквозь века мы прошли без сна, жизни путь проторив. (Перевод В. Цвелева) Этот мотив, столь распространенный в русской поэзии 1917 - 1920 годов, в поэзии Чаренца с большой силой проявляется после революции в Армении. "Люди труда" из "Сомы" и "Неистовых толп" превращаются в рабочий класс. Это заметно уже в агитационной поэме "Песнь о народе" (1921), где Чаренц, воссоздавая историю русского революционного движения со времен Разина и стр. 138 -------------------------------------------------------------------------------- Пугачева, дает впечатляющую, исполненную в верхарновской манере картину борьбы и победы русского пролетариата. Темы и мотивы ранних революционных поэм Чаренца проявляются теперь в конкретных обстоятельствах; судьбы героев рассматриваются как часть социального бытия, выявляется их общественное содержание. В эпике эта тенденция наиболее отчетливо выражена во "Всепоэме", в лирике - в "Чаренц-Намэ". "Всепоэма" - своего рода творческий итог поэта, вместе с тем начинающий период социалистического реализма в его творчестве. "Всепоэма" - это история Армении 1914 - 1920 годов в лице ее трех представителей: рабочего Погоса, торговца Амо, учителя Сого. Действие поэмы развертывается на фоне истории, на гигантском фоне всемирной бойни. Война-центр многоплановой композиции. Забитый поденщик Погос прозревает на фронте, приобщается к большевистской правде и погибает в борьбе за свободу трудящихся всех стран. Тупой торгаш и "варжапет"-фанатик, застывшие в своем национальном консерватизме и приверженности к старому миру, сметаются революцией. Мир и братство народов празднуют свою победу. В этой победе Погоса поэт видит грядущее всей земли: Грядущие дни! Ныне встают они. Под упорным трудом возникает за домом дом. Строит Иван, и Чинг-Фу, и Погос, и Ганс, - люди всех стран! И я говорю: будет мир - общей радости дом! Из Пекина Чинг-Фу с тобой, Погос, сольется в привете одном! (Перевод В. Брюсова) Судьба трех героев поэмы и есть судьба Армении в бурном водовороте истории, войн, революций. Три героя - три класса, три характера. Поэма имеет в зависимости от объекта изображения три стилевых пласта. Рабочий Погос, русский Иван, линия революционной борьбы даны в романтическом плане. И именно в этом своем качестве динамический и развивающийся на протяжении всей поэмы образ армянского рабочего рождает уже новое представление о национальной реальности, о национальном характере. Наоборот, Амо и Сого показаны статично, в иронически-сатирическом ракурсе. Империалистическая бойня изображена в гиперболической, остро гро- стр. 139 -------------------------------------------------------------------------------- тескной форме. Чаренц использует фольклорные традиции, но сильно модернизирует их, как и Маяковский в "150000000". Чаренц выступил смелым новатором. Выделение слова, его смыслового и идейного звучания, упор на энергичный ритм, поддерживаемый и закрепляемый сильной и запоминающейся рифмой, обогащение словаря, ассоциативность образов, смелость гипербол и сравнений - вот те поэтические новшества, которые принес Чаренц в армянскую поэзию. "Всепоэма" отображает судьбу народа в революции, лирическая поэма "Чаренц-Намэ" - судьбу личности. Идея поэмы - в становлении характера героя, в диалектическом развитии трех начал: поэзии, родины и революции ("Солнце Ирана", "Тоска Наири", "Алый огонь Москвы"). Объединение родины и революции - вот смысл поэмы. Если раньше эти два начала рождали в лирическом герое противоречия, разрывали его душу, его образ, то после победы, после объединения родины и революции они сливаются в единое гармоническое целое. В лирическую поэму властно вторгается эпическое начало. История эпохи неотделима от истории лирического героя. Судьба поэта - это судьба народа, это судьба революции, это биография поколения. Но взаимосвязи лирического героя с миром здесь иные, чем, скажем, в "Соме". В "Чаренц-Намэ" он уже самостоятелен, он индивидуализирован. Аналогичные процессы произошли и во "Всепоэме". Судьба народа в революции раскрывается средствами индивидуализированного, реалистического и национального образа. По мере того как романтическая, абстрактно-революционная поэзия Чаренца все более опиралась на национальную действительность, она становилась все более реалистической. В полной мере социалистический реализм в творчестве Чаренца смог проявиться только после победы советской власти в Армении, после коренных преобразований в жизни страны. Поэзия Чаренца обретает конкретно национальные и революционные черты в самом предмете изображения. 5 В середине 1922 года Чаренц вернулся из Москвы в Ереван. Почти полтора года, проведенные в Москве, были Временем интенсивной и упорной учебы, временем творческих достижений. Перед Чаренцем во всей своей значительности и сложности встал вопрос о путях и методах наиболее действенного охвата новой жизни, наиболее полного вторжения в нее. Уже к 1923 году поэту стала очевидна недостаточность абстрактно-романтического метода отображения революции, тем более в применении к сегодняшнему дню. Обращение к конкретности стр. 140 -------------------------------------------------------------------------------- неизбежно вело к разрушению сложившихся стилевых канонов, к поискам таких новых форм, которые наилучшим образом смогли бы отразить" новую действительность. Естественно, что новые задачи, вставшие перед Чаренцем, привели его к ориентации на поэзию Маяковского. Равнение на Маяковского носило у него устойчивый и творческий характер, вызванный общностью идей и единством цели двух крупнейших революционных поэтов. В поисках новых способов оформления поэтического материала Чаренц обращается и к лефовской программе. Это не была ориентация на неверные теоретические положения Лефа; он полагал, что лозунги Лефа - об искусстве активного жизнестроения, об агитации и пропаганде - могут способствовать его работе по преодолению архаических форм армянской поэзии и созданию новых, наиболее полно и активно отвечающих революционной действительности. В его представлении старая национальная форма была последним прибежищем старого содержания, и Чаренц при помощи "хирургического вмешательства" футуристической поэтики стремился "отсечь" ее от новой армянской поэзии. Необходимо добавить также, что эта работа явилась механистической попыткой создания нового, социалистического - как тогда ошибочно представлялось - вненационального искусства. В итоге становления социалистических наций и культур, гармонично сочетавших в себе национальное и интернациональное, с очевидностью была доказана односторонность подобного рода представлений. Армянская критика 20-х годов часто обвиняла Чаренца в футуризме со всеми вытекающими отсюда последствиями. И это не удивительно, так как в Армении были журналы рапповского толка, где равнение на Маяковского квалифицировалось как злостный футуризм, как сползание к мелкобуржуазности. Из этого же источника проистекает и другая ошибочная версия - о слепом подражании Чаренца Маяковскому, о "дурном" влиянии "футуриста Маяковского" на армянского поэта. Таким образом получалось, что, когда Чаренц следовал Маяковскому, его постигали поэтические неудачи и срывы. Закономерный процесс создания новой и ломки старой формы, в котором находилась поэзия Чаренца этого периода, естественно, был сопряжен с поисками, с экспериментированием, в которых элементы необходимого и жизненного не всегда лежали на поверхности. Но работа эта не была случайной. Она началась независимо от Маяковского еще в "Радиопоэмах" и нашла наиболее позитивное свое выражение во "Всепоэме" и "Чаренц-Намэ". Но активизировалась и стала заметной она в 1922 - 1923 годах, когда поэт создал вещи, построенные на принципиальном предпочтении формы над содержанием. Когда в этих поисках случались неизбежные в таких случаях неудачи и преувеличения, то в этом отнюдь не был "виновен" Маяковский, а сам характер предпринятой работы. "Следование" Маяковскому ознаменовалось значительными достижениями стр. 141 -------------------------------------------------------------------------------- в поэзии Чаренца. Неудачи возникли в связи с попыткой претворить в жизнь некоторые лозунги Лефа. Довольно быстро освободившись от лефовских увлечений, Чаренц впоследствии отмечал надуманность этого течения и его программы. Обращаясь к своей музе, поэт писал: Твое дыханье чистое, живое бетоном захотел я заменить, чтоб вместо сердца - колесо стальное... И, распростившись навсегда с тобою, певцом вещей в бесстрастном мире быть. (Перевод П. Карабина) Но в тот период некоторые футуристические и лефовские лозунги оказались созвучны настроениям Чаренца и группировавшихся около него поэтов в их борьбе против старого Искусства, за новую, революционную литературу. 14 июня 1922 года в газете "Хорурдаин Айастан" была опубликована так называемая "Декларация трех" за подписью Егише Чаренца, Азата Вштуни и Георга Абова, которые даже основали "группу Маяковского". Это единственный в своем роде документ в армянской литературе, и он стоит того, чтобы его привести полностью: "Настоящая армянская поэзия чахоточна и неизбежно обречена на гибель. Единственное оправдание ее существования - то, что она находится при смерти. Ее традиции подобны чахоточным детям, которые испускают только заразу. "Отечество", "непорочная любовь", "пустыня и одиночество", "бледные сумерки", "забытье и сны" - вот наши литературные бациллы, плодами, которых являются национализм, романтизм, пессимизм и символизм. Мы являемся ее дезинфекторами. Мы несем чистый воздух и железное здоровье. Мещанскому национализму мы противопоставляем пролетарский интернационализм. "Непорочной любви" здоровый половой инстинкт. Для нас "пустыни" стали многошумными городами. А в наших венах мы ощущаем волнение многотысячных толп. На смену "бледным сумеркам" ныне наступил багровый рассвет и боевая труба борющегося класса пробудила нас от "снов забытья". Масса создает в нас темп, и мы спускаемся к массам с нашими произведениями. Мы требуем: 1. Вывести поэзию из комнат на улицу, к массам и из книг - к живому слову. стр. 142 -------------------------------------------------------------------------------- 2. Выразить то, что современно - движение, классовую борьбу, Железо и Красное. Для достижения этих целей в поэзию надо ввести; 1) Ритм как движение. 2) Образ как определение жизни. 3) Стиль и язык как выражение данной темы и темперамента. Наш лозунг дня: Долой литературные аристократические школы, кабинетных писателей, дремлющие в библиотеках книги и салонных женщин! Да здравствует живое художественное слово созидающих масс! Да здравствует созидающая масса с ее могучим ритмом! Да здравствует пролетарская революция!" Совершенно очевидно, что авторы декларации использовали, правда с некоторым запозданием, многие положения, характерные для футуристических и пролеткультовских манифестов. Утверждение новой поэзии мыслилось ими прежде всего как безоговорочное отрицание прошлых достижений. И все же сквозь преувеличения, шелуху эпатажа и полемический задор видно стремление авторов быть голосом масс, выйти на улицы, выразить дыхание революционной современности. Столь же очевидно сознательное и недифференцированное отрицание национальных традиций, тормозящих, по их мнению, развитие новой поэзии. Положения декларации проясняются при сопоставлении ее с поэтическим творчеством и со статьями Чаренца этого периода (такими, например, как "На рубеже двух миров", "Современная русская поэзия", "Какой должна быть современная армянская поэзия", "Внеклассовый интеллигент и декларация" и др.). Критический удар Чаренца направлен против буржуазного националистического искусства, его апологетов. В статье "Современная русская поэзия" Чаренц подчеркивает, что армянская литература всегда была частью общероссийской, что и читатель и писатель воспитывались на традициях русской литературы: "Соответственно русским литературным фронтам, мы имели свои литературные фронты"1. Но в период мировой войны и националистического режима армянская литература оказалась "оторванной от непосредственных источников русской литературы. И эти восемь лет можно считать потерянными годами для развития нашей литературы"2. Революция 1920 года разрушила эту искусственно созданную "Плотину", нарушила опасную работу "очкастых варжапетов" по созданию "автономной культуры" - националистической, буржуазной, антинародной. Чаренц пытается осмыслить литературный процесс в Армении в системе общесоюзного движения. Как и Брю- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Егише Чаренц, О литературе, Ереван, 1957, стр. 74; на армянском языке. 2 Там же, стр. 73. стр. 143 -------------------------------------------------------------------------------- сов, поэт классифицирует поэзию таким образом, что ее сегодняшним днем оказывается футуризм и только завтрашним - пролетарская поэзия. Остальные "измы" поэт относит к разряду однодневок, враждебных революции, вышедших из "общественно прошлой формации", стремящихся к реставрации и увековечиванию уже бывших литературных форм. Чаренц утверждал, что футуризм и Леф - это стихия поисков новой формы, современная "пролетпоэзия идей". Синтез, полагал он, должен прийти позже, когда пролетарская поэзия овладеет мастерством и художественностью, а футуризм - современной идейностью. Таким образом, разработку новой формы в этот период Чаренц ставит во главу угла. Ибо сама новая тематика, новая жизнь требовали иного к себе подхода. "Другими звуками звенят эти дни в наших сердцах, и гром их связал нас сегодня с Москвой и Баку - с этими крупными промышленными центрами, которые хотя и не находятся в нашей еще полупатриархальной стране Наири, но ближе нам и более принадлежат будущему, чем Севан и патриархальный Эчмиадзин. Наша жизнь вышла уже из узких наирских рамок, она связана со всемирным наступлением четвертого класса, тогда как наш наирский быт все еще средневековый. Но своим трудовым крылом он примыкает к битвам пролетариата, а это означает, что наша поэзия, стремящаяся к завтрашнему дню, динамическому звону дней, сегодня должна искать источники воодушевления в этих промышленных центрах. В противном случае она повиснет в воздухе, останется "на рубеже двух миров" - так, как остался Терян. Грядущее, новое, вступающее в жизнь - это промышленное, это динамическое, это электрификация... Вот наше" грядущее, вот что начало вторгаться в жизнь, что уже вступает в Ереван и Гюмри. Для выражения этого электротехнического, современного, нового социального содержания, определяющего, быть или не быть нашей стране, - нужны даже другие языковые средства, многообразные творческие подходы и методы. Иной должна быть песня наших дней, и если даже захотеть, она не может быть связана со старым, с прошлым. Быть может, и ей - нашей сегодняшней поэзии - придется еще долгое время мучиться и колебаться на рубеже двух миров, но это будут муки родовых схваток, а не агония... Другого пути, другой дороги для ее развития нет" '. Осмысление наследства и его роли в сегодняшнем дне было не столько литературно-культурным фактом, сколько фактором идейно-политической борьбы. Особенно это заметно в отношении Чаренца к Теряну. Если поэзия юного Чаренца во многом была подражанием Теряну, если в 1920 году в небольшом цикле "Памяти Вагана Теряна" он воспевал его как поэта скорби и печали, тс теперь как раз эти качества Чаренцу представляются более всего неприемлемыми. Воздавая должное заслугам Теряна, Чаренц тем не -------------------------------------------------------------------------------- 1 Егише Чаренц, О литературе, стр. 67 - 68. стр. 144 -------------------------------------------------------------------------------- менее полагает, что его попытки к созданию новой поэзии, которые пресекла ранняя смерть, не дают материала и основания считать его поэтом новой эпохи. "Сам он боролся и сражался в первых рядах пролетарской революции, но душою своей поэзии он оставался в старом, в прошлом, в культуре и привычках ушедшего лагеря, в стихотворениях Брюсова, Блока и Вяч. Иванова... Там на рубеже двух миров томился он с печалью и тоскою в груди и умер как боец-аристократ, преданный делу освобождения пролетариата. С его трагической смертью порвалась цепь, связывающая новое со старым..."1. Чаренц не считает себя преемником его поэзии. Он убежден, что новая поэзия должна прежде всего отображать новую действительность новыми средствами. Чаренц во многом был прав, когда утверждал, что языком Теряна невозможно отобразить героический и стремительный ритм революционной эпохи. Это значило бы "пожелать нарядить нашего красноармейца в белые перчатки, фрак и бутафорские полуботинки..." ("Хорурдаин Айастан", 1922, N 132). Правда, Чаренц не учитывает здесь эволюцию поэзии Теряна после Октября 1917 года, он берет ее как явление, характерное для дореволюционной армянской поэзии. Но в позиции Чаренца крылась опасная тенденция преднамеренного отрыва от национальных традиций. Он предпочитает абстрагировать и конструировать новые формы, полагая, что новая форма сама по себе может быть выражением новой жизни. Чаренц, творчество которого явилось закономерным развитием армянской поэзии в революционную эпоху, в своем неудержимом стремлении к новому предпочитает не фиксировать внимания на этой преемственной связи. Наиболее ярко тенденции этого периода проявились в поэме "Романс без любви" (1922). В ней Чаренц, стремясь противопоставить мещанскому идеалу счастья революционное его понимание, превозносит страсть, свободную от условностей старого быта. Ополчаясь против восточной поэтической традиционности с обязательными "розами" и "соловьями", против апологии гаремной любви - рабыни, поэт в то же время вообще лишает человека большой и настоящей любви. Здесь он по существу расходится с Маяковским ("Люблю", "Про это"). Но несмотря на все различия, в этих поэмах есть нечто внутренне созвучное - это отрицание "любви-служанки", тины мещанского быта. Недаром Чаренц, отвечая на нападки критиков, обвинявших его в имажинизме в связи с "Романсом", писал: "Я могу заявить, что очень многому учился у Маяковского, которого могу с гордостью считать своим учителем. Шершеневич и Мариенгоф здесь ни при чем... После нэпа из души многих наших партийных товарищей вылезло "мурло мещанина" (как говорит Маяковский). Если есть какая-либо связь между "Романсом..." и нэпом, то эту связь следует понимать в обратном смысле. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Егише Чаренц, О литературе, стр. 65. стр. 145 -------------------------------------------------------------------------------- Все наиболее острые места "Романса..." направлены прямо в морду этому "мурло"1. Овладение современной тематикой, основанное первоначально на примате формы, практике утилитарного искусства, привело к созданию "агиток", лозунгов, не отражавших живой плоти жизни. Новая действительность входила в поэзию Чаренца, но сперва в виде схемы, обнаженной абстракции. Вошли призыв, формулы политики, полемичность публицистики - "железо", "бетон", "красное" и т. д. Но лозунговость Чаренца этого периода, культ "железа" и "красного" приближали его к тому, что он сам отрицал в пролетарских поэтах, - к схематизму и абстрактности. В письме в редакцию бакинской газеты "Вышка" в мае 1925 года Чаренц писал: "Мы думали завоевать мир плакатами и жалкими агитками, которые, самое большее, могут иметь значение текущей рекламы. Полагали, что это и есть то настоящее искусство, которое необходимо пролетариату... Мы превращали живого рабочего в будто бы "классово полезное" безжизненное чучело. Это "полезное" мы брали независимо от человека, повисшим в воздухе, - ведь мы "не признавали" быт и психологию. И эти фальшивые интеллигентские гроши, заимствованные у Лефа, мы хотели выдать за полноценное золото пролетарской идеологии, за, с позволения сказать, "марксизм". Однако поэт настойчиво искал способы выражения идей времени. Это был путь политической сатиры, острой публицистичности. Произведения 1923 - 1924 годов, вошедшие в сборник "Комальманах" (1924), пронизаны коммунистической партийностью, идеями интернационализма. Поэт славит III Интернационал, РКП, Ленина, марш рабочих. Эстетическая и политическая позиция автора выражена в стихотворении "Всем поэтам". Поэт должен быть непосредственным участником и деятелем новой действительности: "Я - солдат, трибун, большевик!" С точки зрения перспектив развития творчества Чаренца наибольший интерес представляют сатирические произведения, - это был путь к реализму через публицистику, через политическую сатиру, Чаренц, как и Маяковский, создает сатирическую галерею врагов революции - "Лики владык" ("Комальманах", 1924). В ней представлены Пуанкаре, Носке, Шейдеман, а также Вудро Вильсон в виде "Доллара-президента". Школа политической сатиры и агитационной поэзии дала возможность создать значительное реалистическое произведение этого периода "Кавказ-Тамаша" (1923). Маяковский объединил мистерию и буфф. Чаренц дает только буфф - политическое и сатирическое обозрение истории Закавказья периода господства в нем национальной буржуазии и ее приспешников-дашнаков, меньшевиков и муссаватистов. Решил эту за- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Журн. "Пайкар", Ереван, 1923, N 3. стр. 146 -------------------------------------------------------------------------------- дачу Чаренц, опираясь прежде всего на национальные формы сатирического народного зрелища, имеющего в Армении многовековую историю. Он насытил эту форму национальной буффонады острым социальным и злободневным политическим содержанием. Во время заграничного путешествия в 1924 - 1925 годах Чаренц, обогащенный этим опытом, создает выдающиеся произведения поэтической публицистики. Они с еще большею силою раскрывают темы и идею Чаренца: "Мы и Они! Красное будущее и разноцветное прошлое". Поэмы "Стамбул" (1925), "Стена Коммунаров в Париже" (1925) пронизаны настроением, которое прекрасно выразил афоризм Маяковского: "Я стремился за 7000 верст вперед, а приехал на 7 лет назад". В отличие от "агиток" 1922 - 1923 годов публицистичность выступает в этих произведениях не в виде схематической абстракции, а проступает сквозь богатую конкретно-образную систему. Если в ранних агитационных произведениях идея была выражена посредством лозунга, то сейчас уже - средствами художественного образа. Это было движение от оголенного каркаса формы к конкретному живому содержанию. 6 Помимо естественного преодоления детской болезни "левизны", январь 1924 года явился переломным в творчестве поэта и по иной причине. Смерть Ленина потрясла Чаренца. В бессонные ночи у костров возле Дома Союзов Чаренц заново пересматривал свою жизнь, этапы большого пути, пройденного вместе с партией, вместе с народом. Этот путь, вся его поэзия были озарены немеркнущим светом ленинских идей, светом революции. И образ гения-борца, мыслителя, революционера, первооткрывателя, образ "самого земного изо всех прошедших по земле людей", вся жизнь которого до последнего вздоха была отдана борьбе за счастье трудящихся, входит в поэзию Чаренца. Поэт, воспевший грандиозный лик революции, очеловечивает ее черты, и перед нами возникает живой образ Ленина. Обширна лениниана Чаренца. Еще в апреле-мае 1923 года в ответ на первые правительственные бюллетени о болезни Ленина Чаренц пишет стихотворение "Я и Ильич". В нем он утверждает бессмертие ленинских идей, ленинской правды, ставшей правдой миллионов трудящихся всего мира. Развивается эта тема с 1924 года. Чаренц создал цикл великолепных поэм и стихотворений, в которых всесторонне отобразил образ Ленина: "Ленин" (1924), "Баллада о Владимире Ильиче, мужике и паре сапог" (1924), "Дядя Ленин" (1924), "История пахаря Сако" (1924), "Ленин и Али" (1925), "Стена коммунаров в Париже" (1925),"Похоронный марш" (1928), "Чугунный человек" (1927 - 1929), "25 - 26 октября 1917 года" (1929), "Приход" (1930). стр. 147 -------------------------------------------------------------------------------- Самое важное для развития поэзии Чаренца заключалось в том, что, обратившись к ленинской тематике, поэт вплотную подошел к проблеме героя нашего времени, к проблеме идеала. Качественно новые даже по сравнению со "Всепоэмой" и "Чаренц-Намэ" особенности поэзии Чаренца проявились уже в первых произведениях его ленинианы. Особенно в этом смысле характерна "Баллада о Владимире Ильиче, мужике и паре сапог" (1924). Ленин показан в ней как вождь революции, ее "огненный мозг" и как человек. Перед нами предстает не только гениальный вождь революции, но и реальный человеческий характер. Образ Ленина-человека раскрыт и лаконичных, но точных деталях, зримо передающих живые черты ленинского характера. Ленинская улыбка, прищур глаз, умение говорить с людьми и располагать к себе и в то же время кипучая, титаническая работа вождя мировой революции прекрасно переданы Чаренцем. В поэме "Ленин и Али" (1925) образ вождя дан через восприятие его турецким портовым лодочником. Али мечтает увидеть Ленина, о котором рассказал ему русский матрос. Как и Тихонов в поэме "Сами", Чаренц создал образ Ленина, каким он представлялся труженикам колониального Востока/Величие и простота, ненависть к угнетателям и любовь к людям труда - вот черты этого облика: И живет там Ленин, который так велик, как самый великий халиф, но он такой халиф, что глаза его добры, что он понимает сердцем жизнь бедноты-фухары!.. (Перевод М. Максимова) И вот страшная весть обрушилась на Али, - Ленин умер. Он не может в нее поверить. Глубокой ночью он обращается с тревожным вопросом к советскому консулу, но скорбный вид консула не оставляет у Али никакой надежды на чудо: Ждут его завтра весла, бредет Али, как во сне, и плачет беззвучно средь ночи все сердцем и всей душой и почему-то по-русски бормочет: "Нет карашо..." Путь, начертанный Лениным, - это путь всех угнетенных, и Чаренц кончает поэму гимном бессмертию ленинского дела. Эпизод, рассказанный Чаренцу советским консулом, превращается в глубоко лирическую, взволнованную поэму о Ленине и революции. Образы героев революции входят в поэзию Чаренца вместе с ленинской темой. Поэт создает галерею бесстрашных рыцарей стр. 148 -------------------------------------------------------------------------------- революции, отдавших свою жизнь за нее: Степан Шаумян и бессмертные бакинские комиссары, друг детства поэта военком Липарит Мхчян и Борис Дзнеладзе - вожак грузинских комсомольцев, вождь турецких рабочих Субхи и герои Парижской коммуны... Так возникает в поэзии Чаренца гимн павшим за дело свободы, за дело, коммунизма. Это были поиски нового героя в конкретной сфере истории. Ленинская тематика, образ великого современника раскрывают перед поэзией Чаренца безграничные просторы реальности. Он тщательно вырисовывает неповторимые черты ленинского портрета, ленинского характера. Перед нами встают реальные герои эпохи, предстает сам характер революции. Вот коммунистический идеал, воплощенный так щедро в одном человеке - гениальном и простом, который стал символом передового человечества, символом коммунизма! 7 Конец 20 - начало 30-х годов ознаменовались в Армении, как и во всех республиках, развернутым строительством социализма. Закладываются основы индустриализации. Идет коллективизация сельского хозяйства. Культурная революция вступила в решающую фазу. Неграмотность ликвидирована. Создаются и успешно развиваются высшие учебные заведения, наращивает свои темпы наука. Трудовой энтузиазм, консолидация народа и интеллигенции вокруг Коммунистической партии, ясность перспектив в связи с построением социализма в деревне - все это создало новую обстановку и в искусстве. Рапповские программы исчерпали себя полностью. Армянские писатели - Егише Чаренц и Аксел Бакунц, Дереник Демирчян и Стефан Зорьян, Азат Вштуни и Мовсес Арази, Наири Зарян и Гегам Сарьян, Гурген Маари и Ваграм Алазан и многие другие - уже выступают в литературе единым фронтом. Центральной проблемой поэзии Чаренца этого периода является проблема труда как творчества, проблема нового героя, характер которого раскрывается все с большей психологической углубленностью. Героем его поэзии становится сильная и цельная, гармонически развитая личность, выражающая коренные интересы народа. В начале 1930 года поэт выпустил сборник стихов "Эпический, рассвет". Произведения эти в большинстве своем написаны в Ленинграде, где он жил в конце 1929 года. В реалистических, полных кристальной ясности и чистоты поэтических формах отражена история революционной борьбы в России. Поэзия Чаренца проникается глубоким философским содержанием. В стихотворении "В подвале Зимнего дворца" Чаренц воссоздает картину допроса Пестеля и Рылеева самим царем - "шутом: венчанным", который, лицемеря и боясь их, "жал руки в страшный, час", чтобы затем "на плаху проводить, в изгнанье и в тюрьму". стр. 149 -------------------------------------------------------------------------------- В стихотворении "Неожиданная встреча в Петропавловской крепости" предстают мученики и борцы за народное дело, томившиеся когда-то в этих мрачных казематах: Рылеев, Фигнер, Синегуб, Сазанов, Крапоткин, Бауман, "гордость русской земли"- Чернышевский... На замшелых камнях этих камер глухих, Этих ниш, окропленных нестынущей кровью, отражения их, отблеск помыслов их - ненавистников рабства - ищу я с любовью. (Перевод В. Баласана) Чаренц "встречает" здесь и Микаэла Налбандяна, армянского революционного демократа, друга Герцена и Огарева, поэта, который создал "рождавшие бурю мятежные песни". От Налбандяна поэт ведет развитие революционной, гражданской армянской поэзии, считая себя его преемником. Продолжая ленинскую тематику, Чаренц в поэме "Чугунный человек" поднимает философскую проблему о значении личности в истории. Поэме предпослан эпиграф из "Медного Всадника". Два памятника, два героя, две эпохи. С одной стороны, неумолимый "истукан", творящий историю попранием человека, с другой - "Чугунный человек" - памятник Ленину у стен Загэс. Загэс стала символом раскрепощения народов, символом свободного творческого труда. Памятник Ленину незыблемо и неколебимо стоит в сердце Закавказья. А древний монастырь за ним - мрачный символ рабства и темноты, виновник трагедии лермонтовского Мцыри, как Медный Всадник - трагедии Евгения, - доживает "в страхе" свой век. Основное место в сборнике "Эпическое утро" занимают проблемы поэзии, философские раздумья об искусстве, о связи творчества с жизнью народа. В этих произведениях: "Ars poetica" (цикл I), "Я больше не тот", "Панегирик критику NN", "Послание из Еревана другу-поэту", "Раздумье", "Моей музе", "Послание из Ленинграда Акселю Бакунцу", "К моей музе" и др. - поэт разрабатывает глубоко современную и действенную эстетическую программу. Связь с жизнью народа, с великим веком, познание глубинных и сложных проявлений современности - вот задача поэзии: Дыханьем времени ты будь! И каждым нервом привяжись к эпохе, к веку, к нашим дням, люби всегда живую жизнь и лире сам не изменяй! С эпохой слиться - в этом суть. Среди бесчисленных путей едва ли есть труднее путь в его сложнейшей простоте. (Перевод В. Цвелева) стр. 150 -------------------------------------------------------------------------------- "Размах и глубина" помыслов и чувств советского человека, "душа высокая его" должны быть выявлены и воспеты поэзией; "Осмелься - ты, поэт! Воспой, проникни в мир его до дна!" - призывает Чаренц. Новая программа Чаренца была страстным опровержением схематизма РАППа, лефовской стандартизации человека: Моя душа не рождена для плена дум скопческих и вызубренных слов... Чаренц воспевает счастье гармонической личности, свободной от противоречий капитализма в новом обществе. Основа этой гармонии - свободный творческий труд. "Мозолистые руки" поэзии - это рабочие руки мастера. Слово требует от поэта усилий и вдохновенья, чтобы стать вечным и нужным: Подумать бы хоть раз, что слово, как чугун, сопротивляется час от часу упорней, пока не раскалит его сознанье в горне идеи и труда и в формы на бегу не разольет. Чуть-чуть просмотришь - утечет, остынет, сморщится, как пораженный плод. Пустоты, пузыри рябые, цвета крови, на исковерканном при обработке слове. (Перевод В. Цвелева) Слияние с веком и неустанный труд - вот задача, которую ставит себе Чаренц. Он считает, что идеалом такой поэзии является творчество Пушкина. Разработка традиций Пушкина, постижение его гармонии составляют основную тенденцию развития поэзии Чаренца в конце 20-х годов. Именно пушкинское начало в поэзии Чаренца периода 1928 - 1930 годов - ее гармония, глубина мысли, простота и чистота формы, слияние со страстями и чувствами века привели Чаренца к использованию форм армянской средневековой поэзии в "Книге пути" (1934). Путь от Пушкина к закавказскому Возрождению был путем поисков форм гармонии в национальной поэзии. В "Дистихах" о Гёте Чаренц замечает: Жаждал гармонии ты, окружен дисгармонией жизни, - вот что древних уста звали Сизифа трудом. (Перевод С. Шервинского) Но когда жизнь - действительность социализма - гармонична, отображение ее этими формами представляется Чаренцу естественным. Более того, он как будто с удивлением констатирует: Ах, возрождается вновь умершая форма нередко, - жизнь, у побегов твоих облик нередок былой! (Перевод С. Шервинского) стр. 151 -------------------------------------------------------------------------------- Так органически входят в поэзию Чаренца гимны, рубай, баяти, дистихи и многие другие поэтические традиционные формы. В 1933 году он создает свои рубай, цикл II (цикл I был написан в 1926 году). Здесь традиционные формы армянской поэтики, наполненные новым содержанием, великолепно отражают смысл современности" Рубай противоположны циклу Саят-Нова по целостности нового, социалистического мироощущения. Именно это обстоятельство делает рубай Чаренца современными: Беспрерывно работай, трудись, создавай всечасно. То - мост. Ты мир этим новым творишь и тем разрушаешь. То - мост. Бросишь ты жизни посев. Умирая, в нем воскреснешь. Для веселья сверкай, мудрец, и, смеясь, веселись. То - мост. Неустанно иди, человек, чтоб ничто не считать мечтой, чтоб бессмертным и вечным быть, чтоб ничто не считать мечтой, чтобы чувствовать жизнь, которая вечно течет, чтобы мир обратился в мир, чтоб ничто не считать мечтой. (Перевод М. Кузмина) Чеканные строки рубай и гимнов, двустиший и баяти наполнены пафосом осмысления нового мира и человека, философскими раздумьями о жизни и творчестве; они занимают в "Книге пути" особое место. Мир человеческого духа и чувств приобретает в них самостоятельную ценность. Некоторые критики склонны были видеть в этом проявление некоего эстетизма. С этим нельзя согласиться. Философское и эстетическое осмысление прекрасного в человеке и в жизни было рождено требованиями времени. Эстетика нового мира бесконечно далека от эстетизма старой поэзии, ибо социалистическое мироощущение составляло основу этой философской лирики Чаренца от гимнов до двустиший: Духа гармонию жизнь кует вне тебя непрестанно, - с жизнью сольется твой дух, лишь соучаствуя в ней. Сеятель, рано вставай, завет соблюдай стародавний, только твой зорок ли взор - борозды видеть во мгле? (Перевод С. Шервинского) В своих гимнах природе и любви, книгам и великим зодчим древности, в своих заветах песнопевцам грядущего и строителям городов Чаренц славит великий человеческий труд, труд мастеров-искусников, славит творчество жизни. Это гимны народу-созидателю, человеку-творцу, гимны природе, прекрасной потому, что в ней живет и работает человек-мастер. Они проникнуты горячим дыханьем современности, поэзией социалистического строительства. В "Книге пути" Чаренц с высот сегодняшнего дня пытается осветить историю армянского народа: "По дорогам истории", "Видение смерти", "Давид Сасунский". В трактовке истории поэтом, стр. 152 -------------------------------------------------------------------------------- возможно, сказалось влияние концепции о "беспросветном прошлом" армянского народа. Поэтические гиперболы и преувеличения Чаренца способствовали этому. Но можно и понять поэта, когда он, противопоставляя действительность свободной, социалистической Армении ее трагическому прошлому, поэтически контрастно отразил это прошлое. От него Чаренц оставляет трудовой гений народа, светлые песни его гусанов и ашугов, которые сквозь века духовного и морального порабощения, гнета чернокнижников и церковников пронесли свободную душу своих безыменных создателей. Поэма "Хвала винограду, вину и изящному искусству" (1932) славит народное искусство, народный гений. История народа, история его искусства, поиски прекрасного в природе и человеке органически слиты в "Книге пути" с революционной темой. Поэма "Бронепоезд "Вардан Зоравар" (1933) посвящена подвигу большевика-подпольщика Мусаэляна. Во время майского восстания в 1920 году его бронепоезд присоединился к трудящимся Алекполя. После подавления восстания Мусаэлян был расстрелян, дашнаками. Поэма воспроизводит его монолог - раздумье о судьбах родины и народа. Хозяева Наири, как и прежде, цепляются за легенды веков, одурачивая массы бутафорией созданных ими мифов. Когда-то и он сам играл на школьной сцене героя древности Вардана Мамиконяна с бумажным шлемом на голове. Пришла пора кончать этот спектакль, Наири должна принадлежать народу. И тема детской игры превращается в образ мировой сцены, на которой уже разыгрывается финал затянувшейся трагикомедии: "Ереван. Очень срочно. Министру" - слова на бумагу ложатся в порядке спокойном. "Шлем бумажный снимает "Вардан Зоравар", чтобы стать бронепоездом, славы достойным". (Перевод Д. Бродского) "Прихвостней жиреющих господ", дашнаков Чаренц разоблачил в таких произведениях, как "Хмбапет Шаварш" (1928), "Дашнакам" (1929). Поэма "Хмбапет Шаварш" - это монументальное реалистическое полотно, в котором вскрыты аморальность, душевная пустота, бессмысленная жестокость одного из главарей дашнакской банды. Эпический реализм изображения, переходящий здесь в сатиру, еще более подчеркивает антинародную сущность, дашнакского режима. Таким образом, вторая половина 20-х годов и начало 30-х знаменуют собою утверждение социалистического реализма в поэзии Чаренца. Творческое восприятие и развитие традиций Маяковского привели Чаренца к пушкинским традициям, которые в свою очередь способствовали овладению национально-классическими традициями, формой армянской средневековой поэзии, являющейся, как и поэзия Ш. Руставели в Грузии, своеобразным закавказским стр. 153 -------------------------------------------------------------------------------- Возрождением. Так социалистическое возрождение нации находит - формы своего выражения в использовании соответствующих национальных традиций, причем традиции русской классической поэзии помогают находить эти пути и формы. Чаренц вновь, но уже на новой основе возвращается к О. Туманяну и В. Теряну. Поэзия Чаренца - удивительно динамическое и вечно развивающееся целое. В его поэзии почти одновременно существуют и параллельно развиваются и то, что поэт преодолевает в себе, и то новое, что нарождается в ней. Бурный темперамент, искренность, страстная эмоциональность часто приводили его к увлечениям и преувеличениям. Но и из этих увлечений он извлекал ценное ибо не окостеневал в догматах того или иного направления. К достижениям Чаренца нужно отнести и многообразие жанровых и поэтических форм, которые он использовал часто впервые в армянской литературе. Поэзия Чаренца синтезировала многие стилевые начала, многие традиции армянской поэзии, сплавила традиционно-национальное и революционно-социалистическое. Именно поэтому она имела громадное влияние на последующее развитие армянской поэзии, и потому такие "разные" современные поэты, как Ованес Шираз или Паруйр Севак и Геворк Эмин или Рачия Ованисян, могут считаться последователями Чаренца, но развивающими по преимуществу одну из сторон его поэзии. Великолепный знаток русской и мировой поэзии, Чаренц дал много замечательных переводов из Пушкина и Некрасова, Верхарна и Уитмена, Маяковского и Горького, Брюсова и Демьяна Бедного. Им "были переведены "Интернационал" Э. Потье, "Ткачи" Г. Гейне, "Во тьме" В. Гюго, "Умирающий гладиатор" М. Лермонтова, "Ночная песнь странника" Гёте, "Восток и Запад" Н. Хикмета и многое другое. Пролетарский интернационализм был той почвой, которая питала величайшее богатство и разнообразие поэзии Чаренца. Рожденный Октябрем, Чаренц прошел славный путь, отмеченный дерзанием и всечасным поиском. От тишины лиловых сумерек до громовых раскатов революционной бури, от формальных изысков к развитию национальных классических форм, от плаката к раскрытию богатства духовного мира Нового человека - это был путь к вершинам искусства, который Чаренц проходил вместе со всей советской поэзией. Поэт-коммунист, с оружием в руках защищавший завоевания революции, он и в поэзии был прежде всего гражданином, борцом и трибуном. Все его творчество является развернутой и целостной поэмой во славу революции, Ленина, социализма. стр. 154