Сейчас уже никто не спросит: где Антильские острова или почему пишут об Антильских островах. Свободолюбивая, восставшая, победившая Куба придвинула к нам Вест-Индию так, что кажется - волны Карибского моря плещутся у самого сердца Москвы. Поэзия Кубы покорила нас всех строками блистательного ее поэта Н. Гильена, а вышедшая не так давно антология кубинской поэзии познакомила с ее историей и с другими ее поэтами. Культура Кубы, культура испанского языка, теснейшим образом связана со всей культурой Латинской Америки. До последнего времени Гаити, Мартиника, Гваделупа - острова французского языка, и англоязычная Вест-Индия - Ямайка, Тринидад, Барбадос и другие острова - оставались для нас как бы белым пятном на литературной карте мира. Так же оставались неизвестными и писатели Британской Гвианы - единственной британской колонии в Южной Америке. Причина этого отчасти та, что советские специалисты по культуре Латинской Америки, как правило, - испанисты, и литература франко- и англоязычных стран выпадала из сферы их внимания. А между тем эти страны обладают своеобразной культурой, яркой и самобытной поэзией 1. Географически принадлежащие к Центральной Америке, Антильские острова прошли через века своеобразной и трагической истории. Трагедия их началась еще с тех давних пор, когда Колумб в поисках новых путей в Ост-Индию натолкнулся на эти острова. Вест-Индия не имеет коренного населения: индейские племена карибов и араваков, населявшие ее до прихода европейцев, за ко- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Данная статья посвящена поэзии Гаити и английской Вест-Индии. Гваделупа и особенно Мартиника также дали ряд талантливых писателей. Их творчество может составить тему особой работы. стр. 39 -------------------------------------------------------------------------------- роткое время почти целиком вымерли в нечеловеческих условиях европейской колонизации. Сотни тысяч черных рабов в XVI - XVIII веках были ввезены из Африки на сахарные плантации Вест-Индии и образовали ее население. После отмены рабства оно пополнилось десятками тысяч людей, ввезенных из стран Азии, главным образом индийцами. Негры, мулаты, индийцы, европейцы - весь этот пестрый мир Вест-Индии живет на островах, поражающих контрастом сияющей красоты тропиков и предельной, страшной нищеты народа. Острова, разбросанные в гневных морях, Ослепительный отблеск африканского солнца, Острова, которым некуда деться, Когда их сжимает экватор в тяжелых объятьях, - писал один из поэтов Гаити. Исторические судьбы отдельных островов, их политическое положение были различны. Гаити завоевал независимость уже в первые годы XIX века. Мартиника и. Гваделупа, с давних пор французские колонии, стали с 1946 года "заморскими департаментами" Франции. Острова английской Вест-Индии, издавна бывшие колониями Британии, лишь с 1958 года получили самоуправление в форме Вест-Индской Федерации, но и сейчас еще лишены полной независимости. И все же есть общее у всех этих территорий, роднящее, их со всем еще не освободившимся миром колоний и полуколоний. Д. Герен, автор книги об Антильских островах1, писал, что это место фиктивных перемен, где отмененное рабство было заменено рабством колониальным, а через полтора века после завоевания независимости народ (в Гаити) еще вынужден вести борьбу за реальную независимость. Богатства этих сказочно прекрасных островов не принадлежат их народам. Английские и французские плантаторы, английские и американские компании владеют землей, плантациями сахара, нефтью, бокситами. Вот в чем основная причина трагического положения этих островов теперь, когда рабство и бесправие прежних времен уступило место новому рабству в царстве нищеты и безработицы. Вот почему эта поэзия так часто трагична, напряженна, так часто сталкивает в разительном контрасте ослепительную солнечную красоту островов, затерянных в синих морях, - с жестокой правдой народной жизни. И все же это поэзия надежды. 1 Поэзию Гаити отличает резкая и пылкая гражданственность, публицистическая острота, страстный патриотизм, глубокая и неизменная национальная гордость народа, который первым из всех -------------------------------------------------------------------------------- 1 Daniel Guerin, Les Antilles decolonisees, Paris, 1956. стр. 40 -------------------------------------------------------------------------------- негритянских народов ценой огромных усилий и жертв завоевал независимость. Гаитянскую поэзию невозможно понять вне истории этой маленькой свободолюбивой страны. В последнее десятилетие XVIII века события французской революции нашли бурный отклик в тогдашней колонии Франции - Сан-Доминго. Черные рабы плантаций, подняв восстание, в результате очень сложно протекавшей многолетней борьбы добились отмены рабства и в 1804 году завоевали независимость. В этой борьбе выдвинулись такие замечательные вожди гаитянского народа, как Туссен Лувертюр, Жан-Жак Дессалин (прозванный Черным Императором) и многие другие. Первый памятник устной гаитянской литературы восходит еще к древним временам вольного государства Баоруко, основанного в горах Гаити индейцами и неграми, бежавшими с первых плантаций. Романист Фр. Марселей опубликовал запись эпической песни "Айя Бомбе", поражающей своим трагическим и боевым духом, который придает этой древней песне какую-то неожиданно современную интонацию. Индейские певцы (самба) с ужасом и ненавистью пели о врагах-чудовищах, уничтожавших их отцов и братьев. Они проклинали "желтый песок", привлекший чужеземцев. Они призывали свой народ бежать в горы Баоруко и молили землю укрыть их в своих объятиях, в "волосах своих лиан" и сбрасывать скалы на палачей. Песнь кончалась так: Они все, все забрали у нас, Ящерки гибнут в норках своих, У нас же нет и норы, чтоб умереть, Ни саванн, ни лесов, чтобы плясать Под медленную песнь ручья, Под песни наших божественных самба. Наш народ стал воспоминаньем, дымом и прахом. Раскрой же недра свои, Баоруко, Для нас, проклятых и обреченных. У тебя нет воды, а мы изнываем от жажды... Но не бойся, о Баоруко, Их кровь нам будет лучшим напитком. Айя Бомбе! Айя! Начало письменной литературы в Гаити датируют обычно с завоевания независимости. Может показаться странным, что начавшая развиваться после 1804 года гаитянская литература сделала своим языком французский. Но Гаити отстаивал свою независимость и в боях против английских и испанских армий. Образованные гаитяне воспитывались во Франции; французская культура, вероятно, сохраняла для многих из них отблеск французской революции. Во всяком случае, близость с французской культурой проходит сквозь весь XIX век. Гаитянская поэзия прошлого века воспевала патриотические чувства в формах, заимствованных у Франции, еще подражательных, в середине века часто следуя об- стр. 41 -------------------------------------------------------------------------------- раздам французской романтической школы. В конце XIX и начале XX века у ряда поэтов, которых обычно связывают с журналом "Ла ронд", эта подражательность еще усилилась. Многие поэты, подражавшие парнасцам и неоромантикам Франции, тяготели к отвлеченным, "общечеловеческим", "интимным" темам, внося, однако, в их воплощение мало нового, своего. Конечно, и тогда звучали темы героической истории Гаити, возникали образы народного страданья, появлялись стихотворения, написанные на народном креольском языке, но лишь у отдельных поэтов. Резкий перелом в развитии литературы, истоки современной гаитянской поэзии связаны с 1915 годом - с началом американской оккупации Гаити, длившейся до 1934 года. Взрывы народного негодования против интервентов выливались в партизанскую войну, в восстания крестьян, из которых самым значительным было восстание партизан-какосов 1918 - 1920 годов, руководимое Шарлеманем Перальтом, который был распят американскими моряками, - имя его можно часто встретить в современной поэзии Гаити. "Шок" (так назывался роман Л. Лало) американской оккупации, когда сапоги "маринов" топтали землю Дессалина, вызвал ответную мощную волну патриотических чувств в литературе. В нее пришло поколение, выросшее под оккупацией, "ребята 1915 года", - поколение, презиравшее тех, кто бежал или пресмыкался перед врагом, ждавшее последнего сражения, каким стали стачки и бои 1930 года. В конце 20-х годов появился ряд журналов "молодых"; самым значительным и передовым из них был созданный в 1926 году "Ревю Индижен", редактором которого стал поэт Эмиль Румер, автор "Стихов Гаити и Франции" (1925). В этом журнале объединились тогда юные, а позднее ставшие крупными поэтами Гаити - Жак Румэн, Жан Бриер и другие. Эта молодая интеллигенция, участвовавшая в антиимпериалистической борьбе, требовала резкой публицистической, героической поэзии, поэзии, звавшей к подъему национального самосознания. Это была поэзия гнева и ненависти, о которой может дать представление сильное стихотворение Э. Румера "Отчаянье". Образы родины, залитой кровью, "альбиносов", бросившихся на звон монет, как псы на добычу, католиков, молчавших, пока убивали гаитянских детей, оцепенения страны при виде распятого тела Перальта - завершаются образом удушья: Нам горло сдавили руки солдат, Оно ведь не белого цвета, И мы хрипим, как евреи хрипят, Когда их душат в гетто, С новой силой в поэзии зазвучали образы героического прошлого, образы победоносно восставших рабов Сан-Доминго, Туссена Лувертюра, Дессалина, Петиона, Анри Кристофа, эпизоды боев на рубеже XVIII и XIX веков и побед негров Гаити над анг- стр. 42 -------------------------------------------------------------------------------- лийскими, испанскими, французскими войсками. Эта поэзия неоднократно использовала героические интонации александрийского стиха. Так написана патетическая "Песнь Ламби" Румера: Из зарослей густых вдруг появлялись негры, Вдали пылал пожар, восстанья вестник первый. И цепи разорвав, сражаться шли рабы, Влекомы вихрями восстанья и борьбы. Мятеж пылал у стен Гро-Морна и Лондона, Лавина черная сметала все кордоны, И. слышался вдали, военной славой горд, Клич древности седой, клич африканских орд... (Перевод М. Кудинова) Может быть, сильнее других выразил это постоянное острое ощущение гаитянской истории Жан Бриер. В своих драматических поэмах начала 30-х годов "В сердце цитадели" (1930), "Знамя грядущего" (1931) он поднимал национальную традицию, напоминая народу о его прошлых победах, призывая к борьбе. Эта героика национального прошлого, пронизывающая всю поэзию Гаити, продолжалась и позднее. Стихи пестрят названиями мест, связанных с боями за независимость (Вертьер, Крэт-а-Пьерро и др.). Повторяются наиболее патетические эпизоды, например, связанные с 18 мая 1803 года, когда было создано гаитянское национальное знамя, когда Дессалин, вскричав: "Что делает среди нас этот белый?" - вырвал из французского знамени белое полотнище и создал двухцветный флаг Гаити, "сочетающий синеву морей и неба с цветом крови, пролитой героями" (стихи Л. Гримэра, позднее М. Дофина и др.). Но одновременно и сплетаясь с этой национальной темой, в поэзии конца 20-х и 30-х годов громко зазвучала тема негра, "негритянства" (франц. negritude) и тема Африки. Огромный успех и влияние имела вышедшая в 1928 году книга гаитянского ученого Жана Прис-Марса 1 посвященная языку, обычаям, верованиям, фольклору негров Гаити и воспринятая как утверждение гаитянской негритянской культуры и ее африканского наследия. Почему же гаитяне стали вдруг вспоминать о том, что они "черные"? Недавно в статье Моники Лафон "Новые национальные литературы" 2 автор справедливо полемизировал против идеи "негритянства", указывая, что это понятие стирает национальное своеобразие культуры различных стран (стран Африки, Гаити и т. д.). Но с аргументацией М. Лафон не во всем можно согласиться. Она находит, что ощущение расы рождается лишь там, где негры вкраплены в белое окружение, как, например, в США. Там же, где речь идет только об Африке или Антильских остро- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Jean Price-Mars, Ainsi parla l'Oncle, Port-au-Prince, 1928. 2 "Nouvelle critique", I960, N 118. стр. 43 -------------------------------------------------------------------------------- вах, - расовый вопрос даже не встает, Это, конечно, не так, ибо дело не в количестве белых, а в роли тех из них, кто является угнетателями, плантаторами, интервентами и т. д. Сама колониальная ситуация, рождая сначала комплекс неполноценности, в дальнейшем порождает желание изжить его, утвердить то, что унижается врагом-колонизатором. Соглашаясь с конечным выводом М. Лафон, что сейчас "негритянство" исчезает как проблема, уступая место общим проблемам колониального гнета и освобождения, мы думаем, что концепцию "негритянства" надо рассматривать исторически, Ее смысл и роль не одинаковы в различных исторических условиях и у различных идеологов. Надо исторически подойти и к вопросу: почему в 20-х и 30-х годах в гаитянской поэзии так настойчиво стали возникать образы негра и Африки. Гаити, первая негритянская республика, имевшая за собой более ста лет независимости, испытала в период оккупации все унижения и зверства расизма. В стране, где негры составляли все крестьянство, часть средних классов и интеллигенции, - в напряженной атмосфере оккупации социальные, классовые, национальные противоречия не могли не осознаваться простыми людьми как противоречия расовые. Защищая свое достоинство от белых оккупантов, гаитянин ощущал себя негром. Гаитянские поэты вспоминали о страданиях и унижениях негров и об их великом прошлом. Они осознавали себя как потомков воинов Туссена Лувертюра, но и как потомков африканцев, создателей великих древних африканских цивилизаций. Расовое самосознание в тех условиях могло стать и становилось для передовой поэзии моментом и средством утверждения национального и социального самосознания. Тем не менее вопрос о роли и характере негритянства и "африканизма" в антильской поэзии вообще и в Гаити в частности не прост. Иногда в нем видели лишь отзвук европейских неопримитивистских течений в искусстве, столь модных в то время. С этим нельзя согласиться. Но если у одних поэтов эти образы были связаны с глубокой, общественно острой проблематикой, то у других они легко переходили в "экзотику", которая действительно сближалась с европейским неопримитивизмом. В качестве яркого примера этой последней тенденции часто приводят стихи пуэрто-риканского поэта Палеса Матоса, построенные на колоритных звукоподражаниях и имитирующие синкопические ритмы негритянской музыки: Прошлой ночью меня обступили Виденья негритянского мира... - Муссумба, Тимбукту, Фарафангана ... Или: На кипящей антильской улице Идет Тембоктумба из Кимбамбы, Румба, макумба, кандомбе, бамбула... стр. 44 -------------------------------------------------------------------------------- Различия в трактовке образа Африки проявлялись очень резко. Одни поэты, отказываясь от чуждых им европейских форм цивилизации, подчеркивали в негре "дикарское" начало, первобытную силу, темное, чувственное. Они охотно обыгрывали все оттенки анимистических языческих верований, вывезенных рабами из Африки, религиозные обряды, колдовство, исступленные ритмы ритуальных плясок и т. д. Подобный "африканизм" трудно назвать прогрессивным. Но даже в подчеркнуто фольклорном характере стиха в известной обстановке мог проявиться протест против давящей, подчиняющей, чуждой культуры, стремление к самобытности, хотя и принимающее наиболее узкую и внешнюю форму1. Совершенно иным, как известно, был "негризм" в творчестве замечательного поэта Кубы Николаса Гильена, поэзия которого, вбирая богатство негритянских ритмов и созвучий, шла к глубоким социальным обобщениям его зрелых сборников и близка по духу гаитянам Румэну и Бриеру. В больших поэмах Жака Румэна "Черное дерево" и "Грязные негры", написанных уже в конце 30-х годов, поэт начинает с судьбы и чувств простого гаитянина-негра. Поэт напоминает ему о пережитых униженьях, о муках времен работорговли, не забытых, хотя бы после этого прошли века, о страданьях рабов на плантациях: Африка! Я стал твоей памятью, Африка. Ты во мне, как заноза, засевшая в ране, как священный фетиш посредине селенья. Преврати меня в камень твоей пращи, мои губы - в края твоих ран, мои ноги - в повергнутые колонны твоего униженья... (Перевод Д. Самойлова) Строя свои поэмы как страстную речь агитатора и народного трибуна, Румэн будит достоинство, ненависть к угнетателям, заставляет звучать грозную тему возмездия. Но он идет дальше: И все-таки - Я желаю быть только вашей расы, Рабочие и пахари всего мира... Начиная с той расовой формы, в которой негр-гаитянин прежде всего ощущал гнет иноземного капитала, Румэн постепенно открывал перед ним пути, роднящие тружеников всех рас и наций, вел его к революционному интернационализму. Так построены большие поэмы Румэна. Близка им и более поздняя поэма Бриера "Черная душа" (1947), в которой негри- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Даже оценка образов, связанных о религией воду, порой не так проста, так как в Гаити храмы воду нередко становились центрами народного сопротивления интервентам и эти обряды иногда могли восприниматься в плане национальном, а не только религиозном. См. об этом в ряде исторических трудов о Гаити, в работе на эту тему Жака Румэна, в романе Ж. Алексиса "Деревья-музыканты". стр. 45 -------------------------------------------------------------------------------- тянские народы предстают не только жертвами и мучениками истории, но и творцами цивилизаций, бунтарями, вождями восстаний. Эти образы найдут свое дальнейшее развитие в 50-х годах в поэме Питера Блэкмана (Барбадос). Румэн и Бриер пролагали революционный путь для антильской, а в какой-то мере впоследствии и для африканской поэзии, которая после второй мировой войны, развиваясь в тесном соприкосновении с поэзией Гаити, Мартиники, Гваделупы, несомненно, испытала влияние антильцев. В 30 - 40-х и даже в 50-х годах образы Африки, совместных страданий в века рабства вновь и вновь встречаются в гаитянской поэзии. Постоянно возникал в ней трагический образ невольничьего корабля, смрадных трюмов, в которых везли закованных рабов с африканских побережий на Антильские острова ("Литания островов", "Реки", "Негры-кочегары" Р. Камилла, "Скрежетали цепи" Дамбревиля, "Я с тобой, Гарлем" Бриера и др.). Настойчиво возникали и образы древнего величия Африки ("Ритмы" Мориссо-Леруа, "Гордость"Фр. Фуше, ряд стихотворений Реньора Бернара и др.). Поворот к жгучим темам современности, к самобытному, национальному искусству вызвал в 30-х годах резкий перелом в развитий поэтических форм. Большинство гаитянских поэтов порывали с традиционными формами французского стиха, которые довлели прежде над гаитянской поэзией. Даже самые умеренные поэты предлагали сочетать "латинский гений" с африканским наследием (например, К. Мэйяр в известном сонете "То, что надо спасти") или же, каясь, воспринимали собственную офранцуженность как "измену". Леон Лало писал: О, сердце неотвязное мое, Они в тебя вонзаются, как крючья, Мои привычки и житье-бытье, Моей французской речи благозвучье. Дары Европы, пусть я сросся с вами, Но самых горьких мук не избежал. Как укротить французскими словами То сердце, чья отчизна - Сенегал? (Перевод В. Берестова) Гораздо радикальнее высказался Филипп Тоби-Марселен в своем "Выздоровлении": Этим утром молодость пенится в сердце, Силы бродят, играя во мне. И лицом ощущая свежую кожу зари, Готов я отбросить все утонченности старой Европы, Отныне о вас буду петь: революции, баррикады, расстрелы, Удары дубин по черным спинам рабов, Трубный голос ламби и колдовские чары воду, О вас буду петь в трижды священном моем исступленье. Довольно всей этой классической чуши, стр. 46 -------------------------------------------------------------------------------- Встаю во весь рост, обнаженный и сильный, Настоящий дикарь, настоящий потомок рабов. И дерзко запою отходную Цивилизациям гниющим вашим. Но и те, кто вслед за Румэном вовсе не стремился быть "дикарем", искали новых поэтических форм, более свободных, более естественных для выражения новых и бурных чувств, а главное, менее связанных с европейской поэтической традицией. Свободный стих в гаитянской поэзии 30 - 50-х годов, несомненно, сыграл раскрепощающую роль (как и в поэзии африканской). Но этот свободный стих у лучших поэтов имеет очень продуманный, порой утонченный характер. Иногда поэт достигает эффекта гибким и вольным ритмом, иногда подчеркнутой разностопностью он достигает новой и неожиданной интонации; например, у Камилла: Сколько племен склонялось и гибло в глубине ваших шахт... Румэн в свободном стихе "Грязных негров" использует нарочито грубую и резкую лексику и разящие ритмические удары. А в "Грозе" он насыщает стих ассонансами, насквозь оплетает его тонкой сетью созвучий (сб. "Черное дерево", 1945). Самой яркой фигурой гаитянской культуры и поэзии 30-х годов остается Жак Румэн (1907 - 1944), основатель гаитянской компартии, ученый, романист и пламенный трибун. Погибший еще молодым, пройдя через тюрьмы и изгнанье, Румэн оказал глубокое и длительное влияние на всю гаитянскую интеллигенцию. Его роман "Хозяева росы" (1944) о гаитянском крестьянстве говорит и о судьбе самого Румэна. Как и его герой Манюэль, он отдал жизнь, чтобы найти "живую воду" для жаждущей родины, и нашел ее, став коммунистом. Как и Манюэль, умирая, он думал больше всего о единстве оставшихся, для которых и написана книга. Значение этого человека для его страны трудно переоценить. Если подъем народного движения заставил США прекратить в 1934 году оккупацию Гаити, то реакционные гаитянские правительства последующих лет продолжали политику фактического подчинения страны американскому капиталу, обрекавшую Гаити на нищету и безработицу. В конце второй мировой войны бурный общественный подъем вызвал новый взрыв - январскую революцию 1946 года, в которой большую роль играла революционная молодежь. Январская революция потерпела поражение. Но она вызвала к жизни новые общественные силы и новые силы в гаитянской поэзии. В 1945 - 1946 годах появилось много сборников молодых поэтов: "Негр" Реньора Бернара, "Весть" (1946) Франка Фуше, стр. 47 -------------------------------------------------------------------------------- "Капли желчи" (1947) Луи Нептюна, "Пламена" (1947) и "Волны ненависти" (1949) Карлоса Сен-Луи и др. Это была поэзия пылкого патриотизма, воспевавшая родину и народные массы, поэзия молодая и непримиримая, требовавшая возмездия, кричавшая о ненависти к реакции, громко выражавшая свое презрение к компромиссам. Среди этой резкой и публицистической поэзии несколько по-особому прозвучала единственная книга стихов Г. Гарута "Струи света", написанных не без некоторых сюрреалистских влияний, но лаконичных и выразительных. Вот пример его жесткого, скупого стиха, в котором каждая строка щетинится, как иглы ежа: Мольбы, чтобы был Дождь... Пересохшая глотка земли... Удушье семян... Безотрадность полей, не познающих тяжесть хлебов... Тревога на мордах голодных быков... Где надежды напрасно растраченных рук, поднятых ввысь к небесам, в свинцовую мглу, к небесам?.. Угроза в громе и грозах, которым греметь не дано. Всевластное солнце, ночей пересохший рот. Земля издыхает и нас пожрет. ("Засуха") В те же 1945 - 1946 годы выступил впервые и выдающийся современный поэт Гаити Рене Депестр. Бывший одним из вождей революционной молодежи, Депестр вобрал в себя все лучшее, что было в поэтическом наследии 30-х годов. Стихи его ранних сборников "Искры" (1945) и "Сноп крови" (1946), безудержно размашистые, молодые и дерзкие, часто напоминают своей интонацией молодого Маяковского. Это страстные гимны свободе: Сын этих зорь, кровавых и светлых, веки страданий своих подыми, окна - настежь всем безумствам, вдребезги - стекла детских любвишек, на площадях свобода поет. ("Возвещая зарю") Любовь двадцатилетнего поэта отдана родине с ее нищетой и красотой: Я знаю слово, вобравшее всю мою жизнь, надежды, печали, волнение встреч в темноте и резвость мою - прыжки жеребенка, что выпущен вдруг в саванну огромного мира. стр. 48 -------------------------------------------------------------------------------- Это слово - завтра мое, это слово - моя любовь, это слово - безумство мое - ГАИТИ. (Перевод М. Ваксмахера) И перед лицом всех жестокостей жизни молодой поэт был готов "сполна рассчитаться с уродливой мордой мира", он "сделал свой выбор - жить". Созданные в годы изгнанья стихи его сборников начала 50-х годов "Ростки света" (1950) и "Переведено с открытого моря" (1952) становятся резко публицистическими, тенденциозными - порою даже ценой некоторого снижения образности. Но это было временным явлением. Еще в поэме "На перекрестке" стих как бы предвещает будущую поэтическую зрелость поэта. Она видна уже в новом воплощении темы негра: Я негр. Я полное ничтожество. Я клоп, Раздавленный читателем Бодлера. Я призрак, исчезающий как дым. Я дьявол у церковного притвора, Вопящий и кривляющийся. (Перевод П. Антокольского) Но этот трагизм переосмысляется поэтом. "Встреча с Лениным" раздвигает стены этого уродливого мира. Поэт становится голосом "тысячелетнего молчания", "миллионов, приговоренных к смерти". Громко звучит тема возмездия, тема грядущего. Депестр достигает настоящей творческой зрелости в поздней лирике ("Черная руда", 1956). Революционное осмысление темы негра и Африки, страстная любовь к "скованной родине" соединены в ней с широтой сердца, вбирающего в себя слезы и радости всех народов мира ("Горнякам Нигерии", стихи о жертвах американского расизма). Стих Депестра становится горячим, напряженным. Это густой поток сильных и часто неожиданных образов, громоздящихся один на другой. Автор блестящих переводов Депестра, П. Антокольский верно сравнил этот стих с потоком расплавленной лавы. Депестр отказывается от рифм и даже от обычной для гаитянского свободного стиха звукописи. Он захватывает душу читателя только мыслью и силой образов. "Поэма о моей скованной родине", "Морской порт", "Африка", "Черная руда", "Кинематограф негритенка" останутся в поэзии нашего века. Современное положение поэзии в Гаити трудно. Через полтораста лет после завоевания независимости, в условиях реакционного режима передовые поэты лишены возможности печататься и живут под постоянной угрозой репрессий. Жан Бриер, Депестр, Франк Фуше, Р. Беланс, Жак Ленуар, Ф. Мориссо-Леруа и многие другие стоят в рядах этой боевой поэзии. стр. 49 -------------------------------------------------------------------------------- Имя Мориссо-Леруа связано с проблемой креольского языка в поэзии и драматургии Гаити. Полтора века эта поэзия развивалась на французском языке. Однако Гаити - страна двуязычная. Верхушка ее говорит, по-французски, народ, крестьянство - по-креольски. Интеллигенция, по-видимому, - на обоих языках. Креольский язык когда-то возник в среде негров-рабов, привезенных из Африки, и давал им возможность как-то понимать своих господ и друг друга, поскольку их разделяло множество африканских языков и диалектов. Французские слова в их архаической форме, отсутствие артикля и синтаксис, характерный для ряда африканских языков, создают, по мнению специалистов, своеобразие креольского языка. Стихи на креольском языке писались и ранее. Однако острая постановка этого вопроса сейчас связана не только с желанием поэтов вобрать в поэзию всю сочность народной речи, но прежде всего довести поэзию до народа (не знающего французского языка и в подавляющем большинстве поныне неграмотного). Мориссо-Леруа, руководитель гаитянского театра, является горячим поборником перехода поэзии и драматургии на креольский1. Автор сборников стихов на этом языке, он перевел на него и поставил перед многотысячной крестьянской аудиторией "Антигону" Софокла. Другие писатели предпочитают пропитывать французский текст креолизмами или вставлять в поэмы строфы на креольском. Часть же передовых писателей возражает против ухода от французского языка. Вопрос этот сложен и спорен. Его разрешит будущее. Все частные вопросы ведут к одному - к поиску путей кардинального преодоления того царства нищеты и безработицы, которым является сегодня Гаити. Несмотря на террор, молодая поэзия говорит об этом резко и прямо. Гаитянский поэт, который пишет под именем Жака Ленуара, продолжающий традицию Румэна, славится своими богатыми, звучными и изысканными рифмами. Однако, отбросив все красивости стиля, он создает и такие жесткие стихотворения, как "Гаитянский сюжет": Женщина, скорчившаяся у очага, - Трубка во рту, - Ящерка, греющаяся на солнце дороги, Малыш в пыли равнодушных будней, Народ, опутанный колючей проволокой нищеты, Ночь, медленно переползающая в новую ночь. Выпустив все свои когти, Голод вонзает их в землю, В беззащитных людей. Трагическая ситуация Гаити объясняет, почему все его прогрессивные силы с надеждой смотрят на Кубу. Образ Кубы сильно -------------------------------------------------------------------------------- 1 См. F. Morisseau-Leroy, La litterature haltjenne d'expressfon Creole, "Presence Africaine", XVII, decembre 1957 - Janvier 1968. стр. 50 -------------------------------------------------------------------------------- зазвучал сейчас в гаитянской поэзии. Так, своеобразная поэма Франка Фуше "Ламби Сьерры", написанная ритмической прозой и свободным стихом, прославляет героический путь кубинского народа, прошедшего через восстания и поражения и дошедшего до победы. Образ революционной, победоносной Кубы и ее вождя Фиделя Кастро стал для гаитян образом надежды и воспринимается как пример для всей Латинской Америки и для Гаити. Если тридцать лет назад воспоминание об Африке помогало гаитянам найти себя, то сейчас это место занимает все более идея единства народов Латинской Америки. 2 Поэзия Вест-Индии английского языка заметно отличается от поэзии Гаити и общей интонацией, и проблематикой. Значительное место занимает в ней трагически ощущаемая поэтами тема "ухода", "утраты корней". Это неудивительно. Владения Британии в Вест-Индии объединяют ряд островов, больших (Ямайка, Тринидад) и маленьких (Барбадос, Тобаго, Сент-Люсия и др.), разбросанных на широких пространствах Карибского моря. Из 3 1/2-миллионного населения подавляющее большинство - негры, частью мулаты, на Тринидаде примерно треть населения - выходцы из Азии, главным образом индийцы. Белые составляют лишь численно незначительную верхушку населения. Тринидад богат нефтью, а с Ямайки вывозят бокситы, но в основном богатство вест-индских островов - это сахар. "Моя родина кажется сахарной, но сколько горечи в ней", - писал когда-то Гильен. И ему вторит тринидадец Гарольд Телемак: В моей стране отточенным копьем Пронзает сердце сахарный тростник. Большая часть земли занята плантациями. Население, в значительной части - сезонные рабочие-батраки. Часть года им нечего делать и нечего есть. Нищета, голод, страшная перенаселенность островов, безработица, цифры которой подавляют воображение, - все заставляло людей эмигрировать. По данным журнала "Карибизн. Куортерли" с 1951 по 1956 год эмиграция в Англию увеличилась почти в двадцать раз. С Ямайки уезжали и в США. Родина, писал один из вест-индских публицистов, - нищая мать, неспособная прокормить своих детей, а метрополия - злая мачеха. Выбор между ними нелегок. Для интеллигенции же Вест-Индии, и в частности для писателей, была существенна и моральная духота, моральная "теснота" островов. В конце 40-х годов на Ямайке был основан Университетский колледж Вест-Индии. Тем не менее молодежь уезжала стр. 51 -------------------------------------------------------------------------------- учиться в Англию, а многие талантливые писатели оставались жить там, испытывая сильнейшее давление культуры метрополии. Но переселение в Англию или США остро ставит перед писателем проблему возможной утраты национальных корней, отрыва от своей страны и своего народа. Эрик Роуч, поэт с крошечного острова Тобаго, по его словам, "кочки, затерянной в Атлантике", очень точно рисует эту ситуацию в стихотворении "Мечта переросла утес": Лишь на переднем плане - зелень, за нею бьет прибой, а там вдали - Атлантика, сверкающая гладь, пустынная лазурь воды и неба. Мой островок сковал мне сердце и утопил мечту в волне прибоя. Здесь тесно, тесно... Эта теснота сдавила молодость мою и иссушила красоту моих сестер, и силу юношей, и веру, гордость моего народа. Мечта переросла наш крошечный утес, и кровь горячею волной его перехлестнула... К этой проблеме неоднократно возвращались и вест-индские романисты. Один из наиболее известных среди них, Джордж Лэмминг в романе "Эмигранты" воплотил трагическое одиночество и отчужденность вест-индца, попавшего в Лондон. А в его известном стихотворении "Лебеди" белые лебеди на Темзе с их холодной аристократической красотой предстают как образ чуждой поэту культуры, может быть и утонченной, но мертвенной, лишенной ярких, сочных красок народной жизни. Неизбежное одиночество и опустошённость человека, оторвавшегося от народных корней, "человека с пустыми руками", ярко воплощены и в талантливом романе гвианского писателя Яна Кэрью "Черный Мидас". Стремление к национальной независимости вызвало в вест-индской литературе голоса, настойчиво протестовавшие против утраты корней, против нигилистического равнодушия к родине и сращивания с культурой метрополии. Хилтон Воган (Барбадос) уподобляет поэта дереву, пустившему глубокие корни в своей маленькой стране ("Дерево"), кровно связанному со всеми ее живыми существами. Для Гарольда Телемака1 поэт становится творцом, "наливается весомостью мечты, как зрелый плод", лишь тогда, когда "он пляшет по субботам в цветущей иммортели", держит на ладони молочно-белый камень побережий или вместе с горными голубями ночует под скалой, - когда он вбирает в себя все образы, запахи, песни родного острова (стихотворение "Корни"). Наиболее резко и своеобразно тема корней выступает у Эрика Роуча, крепко вросшего в крестьянский мирок своего островка и -------------------------------------------------------------------------------- 1 Гарольд Телемак (род. в 1911 г.) - поэт Тринидада, был председателем Лиги литературных и культурных клубов на Тринидаде; его сборник стихов "Сожженный кустарник" вышел в 1947 году. стр. 52 -------------------------------------------------------------------------------- поэтизирующего крестьянский труд, ферму, земледельца, просоленного потом, сросшегося с землей отцов: О, землепашец, сын раба, О, фермер, согнутый работой, О, человек! Не все ль равно Растишь ты хлопок иль зерно, Ты тот, о ком не пели песен, Неистребимый, как трава, И вечный, словно синева Небес.Из глубины могилы И то питаешь ты поля, Одним тобой живет земля... ("Ферма", перевод А. Сендыка) И Роуч призывает поэтов, устремляющихся в чужие страны, вернуться и в родной почве найти источник поэзии. Характерно, что именно у Роуча можно найти своеобразную форму народной баллады, прославляющей героя народных легенд, хитрого негра-раба, с лукавой мужицкой сметкой. В "Балладе о Канге" старый Канга Браун, который еще из Африки вывез умение колдовать, чарами обиа (языческих африканских верований) побеждает не только своих злых белых хозяев, но и черта, и самого бога. "Баллада" кончается так: За ним Четверкой коней вороных Черт отправил послов, Но Кавга чары на них наслал И превратил в ослов. "Канга Браун, Ба Канга, о-о! Куда же ты делся, старик?" И долго стоял над хозяйским двором Ослов безутешный крик. Тогда за Кангой явился бог: "Иди-ка за мной, старик!" Но Канга молчок, будто с утра Он проглотил язык. Бог рассердился, посох простер: "Грешник, надень свой саван!" А Канга в ответ: "Обращаясь ко мне, Зови меня мистер Браун". Бог рассмеялся, плюнул в сердцах И Канте придвинул стул, - Вы слышали, гром загремел в небесах? То Канга навеки уснул. (Перевод Н. Воронель) Крестьянский пафос Роуча по-своему привлекателен, и в его протесте против национального нигилизма много справедливого. Но нельзя не заметить, что именно у Роуча поэтизация родной почвы имеет несколько консервативный оттенок; она не связана с стр. 53 -------------------------------------------------------------------------------- жаждой нового, каких-то новых социальных преобразований. Это просто любовь к клочку родной земли, который возделывали поколения предков. "Почвенность" Роуча как бы замыкает его в маленьком мирке островной жизни, не открывая ему далеких горизонтов, не связывая этот мирок с великими событиями и потрясениями нашего века. Пафос "корней", становление национального самосознания приводят вест-индских поэтов к переоценке канонов красоты, навязанных в прошлом колонизаторами. Подобно гаитянам Э. Румеру или Мориссо-Леруа, поэты Ямайки и Барбадоса противопоставляют общепринятым европейским нормам красоты "свою" красоту, образы темнокожих прекрасных женщин, образы яркой тропической природы. Так, Воган в "Откровении" ставит выше образцов античной спокойной красоты Греции и Рима - негритянскую девушку с ее чувственной живой прелестью: Прекрасна ты не по канонам, Черна, стройна, неотразима, Ты вся - ответ глупцам, влюбленным В наследье Греции и Рима, Твердящим, что из-за Елены Сто кораблей пришло под Трою, И губы кривящим надменно Пред опаленной красотою... (Перевод А. Сендыка) Ямайский поэт Филипп Шерлок в черном нагом теле нищего ямайского рыбака видит царственное величие древних королей. "Солнце в моей крови", - повторяет поэт Гвианы А. Дж. Сеймур, соединяя в этом образе и жгучую красоту тропиков, и страстность, живость народного характера. Яркая, броская красота островов, синева морей и неба, пламенеющие алыми цветами деревья, море зелени и красок, изобилие ярких плодов - все это живет в сердце вест-индского поэта. И, может быть, особенно остро ощущается им тогда, когда он пишет вдали от родины, в странах туманных и холодных, в странах чуждой и угрожающей цивилизации. Еще в 20-х и 30-х годах эта тема получила сильное трагическое выражение в стихах Клода Мак-Кея, ямайца по рождению, эмигрировавшего в США. В таких стихотворениях, как "Белый город", "Изгнанник", "В цепях", "Тропики в Нью-Йорке", "Америка", все время ощущается внутреннее противопоставление ямайского "дома" и хищной, жестокой каменной цивилизации США. Поэт отказывался от внутреннего подчинения этому чуждому ему миру, от позы униженного восхищения перед ним, хотя бы этот мир и поражал (одновременно подавляя) его своей мощью. Правда, тогда, несколько десятилетий назад, Мак-Кей, сблизившийся с негритянской средой Гарлема, стал больше выражать идеи "негритянского национализма", чем патриотизм ямайца. Сейчас вре- стр. 54 -------------------------------------------------------------------------------- мена иные. И современные поэты Вест-Индии настойчиво прославляют красоту своего антильского "дома". Один из критиков Вест-Индии писал даже не без иронии, что пора бы уже перестать без конца "называть" окружающее, тем самым утверждая свою национальную самобытность, что это уже этап пройденный. Но, во всяком случае, на развитии гаитянской, ямайской (как и африканской) поэзии видно, что это этап закономерный. И вернее говорить не о том, что устарела тема национального самоутверждения, а о необходимости углублять ее. И здесь возникает серьезная проблема. Поэт, остающийся в рамках простого "называния", прославления ярких пейзажей и темной бронзы девичьего тела, рискует остаться в пределах той внешней красивости, которую так приветствуют любители экзотики в метрополии. Образы прекрасной родины только тогда приобретают глубину и содержательность, когда они внутренне сплетены в творчестве поэта с глубоким раскрытием жизни людей в этих странах, их трагедии в условиях колонизации, их надежд и чаяний, когда поэт хотя бы пытается понять и указать людям пути к национальной независимости и к освобождению от нищеты. В лирическом стихотворении Х. Д. Карберри "Я буду вспоминать" поэт в чуждых холодных и туманных странах мучительно ощущает красоту своей Ямайки, ее пламенеющих деревьев, земли, жадно вбирающей тропический ливень, вспоминает открытый, громкий смех ее людей. Но насколько эти образы воспринимаются нами острее и глубже, когда рядом возникают иные, контрастные образы лаконичного и резкого "Возвращения". Здесь родина является поэту и в ином ее облике, во всей жесткости и грубости жизни, в безобразии нищеты, пробуждающих, однако, в поэте еще более острую любовь к ней и к ее людям: На узкой улочке среди лачуг фанерных стоит прохожий. А сверху - сумрачные облака, одна звезда и уличный фонарь. У человека в шрамах кожа. В глазах его - печаль, любовь к земле, его родной земле. И жалость тоже. ("Возвращение", перевод Т. Сикорской) Наиболее серьезные, мыслящие поэты Вест-Индии пытаются включить свой островной мир в общие большие проблемы нашего века. Они остро ощущают современность как переломную эпоху - эпоху смены двух цивилизаций. Молодой талантливый поет с острова Сент-Люсия Дерек Уолкотт1 в "Двух символах падения -------------------------------------------------------------------------------- 1 Дерек Уолкотт (род. в 1929 г.) издал ряд сборников стихов и пьес; считается в Вест-Индии представителем молодой романтической школы. стр. 55 -------------------------------------------------------------------------------- империй" проводит ироническую параллель между закатом древнего Рима, чьи легионы топтали земли Британии, и между судьбами Британской империи, распадающейся в наше время: Над вересками и болотами на пне застыла цапля, вскинув крылья; и, слава богу, с этого момента пейзаж стал завершенным, Но внезапно сместилось время - прежде там же были простерты крылья тех орлов, что с древков на тяжелоступавшие легионы проконсулов, владык последних Рима, смотрели, совершая свой полет... Сегодня утром злые крики цапли лишь оттеняют тишину болот. 2 В гробу убогом дома своего сидит согнувшись ветеран походов африканских; как будто Парки нить прядет, разбитый, изможденный старик с глазницею пустой, разверстой, как могила. Но, поднимая иногда курчавый черный череп, он слышит: "Правь, Британия..." поют мальчишки хором. Неужто будут и они играть со смертью в жмурки, пытаясь кровью до краев наполнить решето? Неужто этот жалкий флаг - пустой рукав калеки - их привлекает, несмотря на дрожь лица, пустые веки и гной, которым плачет рана на месте глаза ветерана? (Перевод А. Сендыка) В ряде поэм Майкла Смита, Уолкотта, Оуэна Кэмпбелла и других настойчиво возникает трагический образ великого потопа, угрожающего смести человечество, - "кончается мир". Образы конца мира, всемирного потопа, ковчега возникают явно под непосредственным впечатлением прошедшей мировой войны и перед угрозой новых атомных катастроф. Бросается в глаза обилие библейских образов и ассоциаций. В предисловии к составленной им антологии А. Сеймур объяснил это обилие библейских образов религиозным характером африканского мышления, а также тем, что негры-рабы, вывезенные из Африки, именно в библии искали образы надежды. Однако, быть может, за немногими исключениями, эти библейские образы в поэзии вовсе не воспринимаются как религиозные. И если они действительно привычны поэтам с детства, то существенно и то, что они перекликаются с "апокалиптическими" образами английской поэзии последних десятилетий. Вероятно, более всего они порождены катастрофическим ощущением своего века (как, например, и у молодых англичан). Однако у вест-индцев настойчивый образ мрачных, черных вод, поглощающих землю, все же всегда сопровождается образом надежды - ковчега, который сможет достиг- стр. 56 -------------------------------------------------------------------------------- нуть "Арарата мира". "Завет" талантливого ямайского поэта Майкла Смита, начинающийся мрачным видением мира, устремившегося к своему концу ("Кончается день, кончается путь, кончается мир..."), завершается светлым образом Зари. Какова же роль поэта? И здесь у вест-индцев снова возникают библейские ассоциации. Настойчиво проходит образ поэта-пророка. Этот образ возникает в программном стихотворении Филиппа Шерлока1 "Есть красота в стволах корявых...". Поэт отрекается от легкой красоты тех, кто избегает усилий. Он предпочитает ей трудную, упрямую красоту борьбы, красоту корней, "сквозь грязь ползущих в глубине": Есть красота в стволах корявых. Напрасно грубые ветра смягчать стремятся и стирать проклятье сломанных ветвей. Быть может, где-нибудь и можно стать совершенным без борьбы, - не зная сломанных ветвей я красоты стволов корявых, и жестких, жилистых корней, сквозь грязь ползущих в глубине... (Перевод А. Сендыка) Известному образу опустошенных "полых людей" английского реакционного поэта Эллиота Шерлок полемически противопоставляет образы пророков: Иоанна, бежавшего в пустыню, чтобы пробуждать мертвых, Моисея, высекшего из скалы живую воду для жаждущих. И указывая на искалеченный труп линчеванного негра, поэт себе и другим говорит: "Не смей не видеть", - слова, которые могли бы быть девизом не только вест-индской поэзии. Стать пророком призывает поэта и Майкл Смит: Чего-то ждет земля слепая. Бредут бездомные народы, среди развалин спотыкаясь, к последней гибели... Кончается мир. И все-таки вокруг такой покой, так полон ветер свежестью надежды, что, право же, пора истокам веры отречься от молчания корней. О, стань же чистым, отрекись от скверны тщеславия, неверия и лжи. Звучи, как флейта, у горячих губ Пророческой Ночи, слагая гимн. (Перевод А. Сендыка) -------------------------------------------------------------------------------- 1 Филипп Шерлок (род. в 1902 г.) - поэт и известный культурный деятель Ямайки, вице-президент Университетского колледжа Вест-Индии, редактор журнала "Карибиэй Куортерли", опубликовал ряд сборников ямайского фольклора. стр. 57 -------------------------------------------------------------------------------- И далее: "Зажги огонь среди кромешной тьмы, стань факелом для жаждущих дорог" ("Завет"). Может быть, наиболее развернуто мотив ответственности поэта за судьбы людей, народа и человечества проходит в стихах Дерека Уолкотта. Уподобляя себя пророку Иоанну (как Иоанн на Патмосе), он дает клятву верности, обет служения простым людям Вест-Индии - батракам, рабочим, солдатам. Но особенно широко тема ответственности современного поэта развернута Уолкоттом в поэме "Плата времени". Склоняясь над колыбелью сына, двадцатипятилетний поэт как бы соединяет воедино образы хрупкого ребенка и хрупкого ранимого мира, плывущих по черным волнам потопа в шатающемся зыбком ковчеге современности. Слова, стихи поэта - это его плата времени за право жить на земле, плата за всех, за сына в колыбели, за всех матерей и отцов, дрожащих за жизнь своих сыновей, за всех ищущих выход в этом катастрофическом мире. Об Уолкотте писали как о поэте трагизма и одиночества. Трагизма - может быть. Но знаменитая формула Гейне о трещине мира, проходящей через сердце поэта, бесспорно, может быть применена и к этому молодому одаренному поэту, который, возможно, войдет в большую поэзию нашего времени. Стихи Уолкотта, Шерлока, Майкла Смита во многом близки по формам к послевоенной английской поэзии. Но они глубже, человечней, более встревожены судьбами своей родины, и в них гораздо сильнее звучит мотив не только "разорванной связи времен", но и возможного воссоединения их, мотив будущего. Эти поэты, бесспорно, обогатили поэзию английского языка, как поэты Гаити - поэзию французского. Однако наряду с сильными сторонами поэтов Ямайки, Тринидада, Барбадоса - их патриотизмом, их острым чувством ответственности поэта - нельзя все же не ощутить в их призывах к будущему какой-то расплывчатости, вернее отвлеченности. В этом смысле непрестанно повторяющиеся образы библии порой бывают удобной формой для этой отвлеченности. Думается, что в конечном счете и сильные и слабые стороны этой поэзии порождены общим характером политического и социального развития Вест-Индии английского языка за последние десятилетия. В прошлом Ямайка, Тринидад, Барбадос пережили немало, восстаний негров-рабов, среди них такие мощные, как ямайское восстание 1865 года, жестоко подавленное, но оставшееся в памяти народа, ставшее темой ряда стихов и романа талантливого ямайского писателя Виктора Рида "Новый день". 30-е годы нашего века были отмечены бурными столкновениями, мощными стачками и голодными походами на Тринидаде, Ямайке и Барбадосе (1937 - 1938 годы). Эти события также стали темой романов тринидадца Ральфа де Буассьера "Жемчужина короны" и Джорджа Лэмминга "В замке моей кожи". В острых стр. 58 -------------------------------------------------------------------------------- кровавых столкновениях создавались тогда прогрессивные профсоюзы и политические партии островов. Конец мировой войны и здесь, как во всех концах колониального мира, пробудил надежды на скорое обретение независимости. Возник ряд политических партий, профсоюзных и культурных организаций. Движение за национальную независимость привело в 1958 году к созданию Вест-Индской Федерации, и это явилось значительной вехой на пути самоопределения. Однако формирование национального самосознания вест-индцев протекает в сложных условиях. Само положение этих англоязычных островов, как бы лежащих в стороне от большого мира Латинской Америки; расовая пестрота, разобщенность островов, которая так долго насаждалась и поощрялась Англией и стала преодолеваться с созданием Федерации; усиленное экономическое проникновение США на эти острова, порождающее и идеологическое давление США на часть интеллигенции; наконец, значительная роль лейборизма в политической жизни Федерации - все это не может не затруднить идеологическое развитие вест-индцев. Думается, что с этим связаны в поэзии известная расплывчатость идеалов, многие иллюзии у одних, ноты пессимизма и порой разочарования в политике у других. И все же поэзию питает происходящее вопреки всему пробуждение нации. В левых партиях и профсоюзах, объединяющих наиболее живые силы островов, живет стремление к независимости, И не только номинальной, но и реальной. Прогрессивные поэты не могут не видеть, что их народам угрожают голод и нищета при любом статуте, если английские и американские компании владеют плантациями, нефтью, немногими на островах заводами. Иначе все слова об ответственности поэта как-то повисают в воздухе. Народу нужна фактическая независимость, которая дала бы возможность покончить с нищетой. Быть может, все это объясняет некоторые более резкие интонации отдельных поэтов, которые, по-видимому, тяготятся словами, не переходящими в дела. Можно думать, что к ним в какой-то мере принадлежит поэт Барбадоса Хилтон Воган1. В злом стихотворении "К некоторым демагогам" он издевается над мнимым народолюбием тех, кто болтовней о нуждах народа покупает свое собственное продвижение. Трогательно и несколько надрывно звучит обращение Вогана к "Нерожденному вождю" - народному трибуну грядущих времен, который сможет строить там, где современники поэта лишь говорят. И одним из наиболее резких стихотворений вест-индской поэзии представляется "Каторжник" Вогана, герой которого, старый негр-каторжник, сброшенный на самое дно нищеты и страданья, остается несломленным, хранящим в себе достоинство; ненависть, презрение к угнетателям: -------------------------------------------------------------------------------- 1 Хилтон А. Воган (род. в 1901 г.) - юрист, был членом Ассамблеи на Барбадосе, ныне судья там же; опубликовал сборник стихов "Песчаная тропа" (1945) и ряд стихов в антологиях вест-индской поэзии. стр. 59 -------------------------------------------------------------------------------- Смотрите все - я Измаил, Изгой, чьи предки Хам и Каин, Я песьей конуры хозяин, Гнет мой рассудок помутил. Все ополчились на меня, И тот кидает первым камень, Кому я голыми руками Тащу каштаны из огня. Мой вольный дух хотят сломить И узаконивают пытки. Я нищ. Не мне считать убытки. Клянусь, я буду мстить и мстить. Что, глупо? Нет! Я не боюсь Смешным предстать перед врагами: Ведь я зубами и ногтями За жизнь достойную борюсь. Реформы? Да, везде, во всем. Да будет свят закон единый: Другого не считай скотиной, Чтоб самому не стать скотом. (Перевод А. Сергеева) Несколько особо стоят поэты Гвианы, Гвиана, единственная колония Британии в Южной Америке, не вошла в 1958 году в Вест-Индскую Федерацию. Однако ее писатели входят в Вест-Индскую ассоциацию писателей в Лондоне, а стихи ее поэтов неизменно включаются в вест-индские антологии. Гвиана - это страна богатая и нищая" страна золота, алмазов и сахара, страна с причудливо пестрым населением, в котором смешалось множество рас и наций - негры, индийцы, яванцы, остатки индейских племен, португальцы, голландцы... В большой поэме "Облака над Гвианой" А. Дж. Сеймур1 попытался воссоздать основные вехи в истории своей страны, начиная от сопротивления индейских племен испанским захватчикам, через бурные годы конца XVI века, когда в погоне за золотом впервые на побережье Гвианы высадился английский авантюрист Уолтер Ралей, через мрачные десятилетия, когда из Африки ввозили черных рабов, которые пели духовные песни, но и (это опущено Сеймуром) бежали в леса, основывая там вольные поселения, и поднимали грозные восстания, - к современности. И если в конце поэмы дух Гвианы гордо обращает голову к небу, то этот символ отразил надежды тех лет в конце мировой войны, когда была написана поэма. Из позднейших произведений Сеймура значительна написанная "отточенными терцинами поэма "Христофору Колумбу". Поэма -------------------------------------------------------------------------------- 1 А. Дж. Сеймур (род. в 1914 г.) - поэт, издатель журнала "Кик-оверел", председатель Ассоциации писателей и Союза культурных клубов Британской Гвианы; опубликовал ряд сборников стихов: "Стихи" (1937), "Новые стихи" (1940), "Солнце в моей крови" (1945) и др., поэму "Облака над Гвиагной" (1944). стр. 60 -------------------------------------------------------------------------------- воспевает мечту, которая поднимает человека на подвиг, заставляя его преодолеть ограниченность человеческой жизни и слабость тела, хоть он, может быть, и не подозревает всех великих и всех грозных последствий своего открытия. В 50-х годах нашего века Гвиана пережила бурные политические потрясения. Ее прогрессивные силы, сплоченные в Народно-прогрессивной партии, добились в 1953 году создания подлинно демократического правительства, вскоре, однако, свергнутого британскими властями. Тем не менее и в дальнейшем эти прогрессивные силы во главе с бывшим премьером Чедди Джаганом ведут непрерывную борьбу за подлинно демократическое развитие Гвианы. К этим силам примыкает молодой революционный поэт Мартин Картер1, поэт-публицист, чьи боевые "Песни Сопротивления" (1954) являются непосредственным откликом на общественные события в его стране. Картер стремится также поднять боевые бунтарские традиции гвианских негров-рабов. В поэме "Аккабрэх" (1959) он создал сильный образ вождя одного из крупнейших восстаний рабов в XVIII веке. Картер написал своеобразную эпическую поэму, используя фольклорные песенные образы, мотивы старинных духовных негритянских песен - спиричуэлз, образы, говорящие о слитности народных героев с лесом, с землей, своей страной: Он сказал: "Ты, с девическим ликом земля, если я возвращусь, дай мне лечь на траву, убаюкивай меня поцелуем". Он сказал: "Если я возвращусь, пусть под кровлей зеленого мрака буду вечно покоиться я". Современному поэту близки бунтарский, непреклонный характер, воля, стойкость вождя рабов, обреченного на поражение "в черном мраке его беспросветного века", но остающегося живой, неумирающей традицией гвианского народа: ...и стена темной чащи и зеленой ночи стена расступились для них, расступились для всех них. И по темному длинному узкому ходу ступал Аккабрэх в черном мраке его беспросветного века, и за ним пробирались другие между стен беспросветного мрака. Ни одной путеводной звезды не виднелось на небе, лишь звучали шаги, словно дальняя дробь барабана. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Мартин Картер (род. в 1927 г.) - революционный поэт и общественный деятель Гвианы, член Народно-прогрессивной партии, подвергался репрессиям; изданы сборники стихов: "Огненный холм полыхает" (1951), "Добрый орел" (1952), "Укрытый человек" (1952) и др. стр. 61 -------------------------------------------------------------------------------- ...И сказал Аккабрэж, и услышали все. Он сказал: "Я иду, я иду, как положено это мужчине, и кострами восстанья прочь отброшу я мрак от чела моего". И раскрылась та ночь перед ним, как врата, и вошел он во тьму своей черной судьбы, ношу ночи он взял в свои руки и узлы распустил на стянувших ту ношу веревках, и он поднял ее к бесполезным, невидящим звездам, и разбил на куски, и куски эти сжег на пылавшем костре своей жизни... (Перевод С. Болотина) Публицистичностью, резкостью, остротой своих интонаций к Мартину Картеру близок поэт Барбадоса Питер Блэкман. Его большая поэма "Эта песня - для всех" (1952) несколько выбивается из общего тона вест-индской поэзии английского языка. Она скорее близка поэмам гаитян Румэна и Бриера. Подобно им, Блэкман стремится восстановить достоинство негритянских народов, их творческий вклад в общемировую культуру. Поэма Блэкмана - это страстная отповедь расистским "цивилизаторам", отрицающим за негритянскими народами способность к творчеству. Он живо ощущает великую традицию негров-творцов и негров-бунтарей. "У меня есть прошлое, и грядущее я распахну широко пред собою". Это грядущее понято в поэме Блэкмана в широком международном плане. И в этом сила поэмы. Будущее негритянских народов неразрывно связано здесь с народами всех рас и цветов кожи. По мысли Блэкмана, освобождение негритянских народов не было бы возможно без героизма советских людей, без подвигов людей многих стран. Широкий интернационализм, отличающий поэму Блэкмана, - быть может, залог того, что поэты Ямайки или Барбадоса, не теряя самобытности вест-индцев, сольют свои чаяния с чаяниями Кубы и всей Латинской Америки, ощутят свою солидарность с освобождающимися народами Африки и всех континентов. Как в многоцветной раковине ухо слышит шум океана, так сквозь талантливую поэзию больших и самых малых островов Вест-Индии слышен голос людского океана - сотен миллионов людей, сбросивших и сбрасывающих путы колониализма. стр. 62