Творчество Достоевского полно откликов на живые злободневные интересы современного ему русского общества. Оно иногда соприкасается и неожиданно связывается с именами писателей и названиями произведений, которые в настоящее время или забыты, или пользуются дурной общественной репутацией. В литературной деятельности Достоевского нет резких граней между сферой словесно-художественного искусства и публицистикой. Нередко историческое осознание и истолкование художественно-идеологического замысла этого великого писателя невозможно без изучения и знания соответствующего литературного и культурно-общественного контекста. Один неизвестный очерк-фельетон Ф. М. Достоевского, напечатанный в N 2 "Гражданина" за 1874 год, является полемическим откликом на повесть В. П. Буренина "Недавняя история". 1 В. П. Буренин - автор острых, хотя и не всегда достаточно глубоких и художественно-выразительных очерков, фельетонов, повестей, стихотворений и пародий, пользовавшихся популярностью в начальный период его литературной деятельности. Позднее, в 80 - 90-х годах, метаморфоза, которая произошла с ним, связала его имя с наиболее темными и злыми силами русской общественной реакции. Но в 60-х и даже в 70-х годах Буренин еще принадлежал к либеральным кругам русских литераторов и публицистов. В его произведениях находила широкое и разнообразное отражение российская действительность этого времени. В очерке "Адвокат Орлецкий" из книги "Очерки и пародии" (1874) на широком фоне картины общественной жизни 70-х годов раскрывается стр. 89 -------------------------------------------------------------------------------- история превращения молодого либерала в беспринципного и развращенного хищника - модного адвоката. Еще более широкую картину упадка или распада русской либеральной интеллигенции того времени представляет очерк "Из записок самоубийцы". Повествование в очерке ведется от лица будущего самоубийцы, который рисует сцены и образы, свидетельствующие о глубоком разложении слоев русского общества, когда-то слывших передовыми. "Честною, широкою, общею человеческой жизнью у меня нет сил, нет возможности жить в современной действительности, - говорит в заключение автор записок, - а другою, гнусною, жалкою, эгоистическою жизнью я не хочу жить, не могу, наконец, просто... не могу я идти по одной дороге ни с вами, все примиряющие и со всем примиряющиеся "на выгодных условиях" пошляки и прошлецы, ни с вами, искренно обманывающие других и искренно самоизнывающие протестанты, праздно танцующие на громких и пустых фразах! Очерк "Странный случай" - это повесть молодого литератора о том, как им увлеклась светская женщина, княгиня, стремившаяся спастись от бессмыслицы застывшего и насквозь прогнившего аристократического быта и признанная в своем кругу помешанной. Рассказчик-писатель обратил на себя "внимание публики повестью, идея которой касалась вопроса о правах женщины, о ненормальном ее положении в современном обществе и семье, о необходимости женской эмансипации и т. д.". Рисуются сцены из жизни того круга, к которому принадлежит героиня, выступает вереница типов больных, ненормальных или полунормальных, живущих в атмосфере затхлой и мертвой. На этом фоне психическая болезнь княгини кажется вполне нормальным и естественным явлением. Однако после кризиса любви героиня целиком ассимилируется той общественной атмосферой и тем обществом, которые ее окружают: "Я понял, что она теперь совершенно под стать остальной компании и уже не нарушает безумными выходками разумных приличий света..." В другой книге Буренина, также относящейся к 70-м годам, - "Из современной жизни. Фельетонные рассказы Маститого Беллетриста" (1878), представляли живой общественный интерес такие рассказы, как "Семейная драма" - рассказ о самоубийстве отца, отравившего вместе с собой и свою малолетнюю дочь, чтобы она не стала жертвой воспитания матери-кокотки, "Отделались", "Из записок погибшего" и др. Достоевский встречался с Бурениным и был с ним в хороших отношениях. Он писал А. С. Суворину 14 мая 1880 года: "Известие о Буренине, уехавшем на Волгу, мне тоже не нравится: я ждал, не напишет ли он чего-нибудь об моем последнем отрывке Карамазовых, ибо мнением его дорожу"1. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Ф. М. Достоевский, Письма, т. IV, М. 1959, стр. 143. стр. 90 -------------------------------------------------------------------------------- 5 июня 1880 года - перед пушкинскими торжествами - он сообщает жене: "Вчера утром я, Суворин, его жена, Буренин и Григорович были в Кремле, в Оружейной Палате, осматривали все древности, показывал смотритель Ор[ужейной] Палаты Чаев. Затем ходили в Патриаршую ризницу. Все осмотрев, зашли в трактир Тестова закусить и остались обедать"1. Книга Буренина "Очерки и пародии" была в библиотеке Достоевского2. Писатель очень интересовался фельетонами и очерками Буренина 70-х годов. Прочитав появившиеся в "Новом времени" за 1878 год "картины нравов" Н. Морского "Аристократия Гостиного двора", он 29 августа 1878 года писал В. Ф. Пуцыковичу: "Кто такой Н. Морской, печатающий в "Новом Времени" роман: "Аристократия Гостиного двора"? Не Буренин ли? Прелестная вещица, хоть и с шаржем". Метранпаж М. А. Александров, к которому сохранился ряд, писем Достоевского, передает в своих воспоминаниях такой разговор с ним Достоевского о Н. Морском (Н. К. Лебедеве): "А вы знаете, ведь это очень большой талант... Его романы очень и очень недурны. Но у него есть некоторые не совсем хорошие стороны... Скажите ему, что я хочу с ним поговорить"3. Свидание состоялось, и Достоевский лично сказал Морскому, что он "надеется видеть в нем своего прямого преемника в разработке известных литературных задач"4. Любопытно, что Н. К. Михайловский в своей статье "Обличение и казнь порока", посвященной разбору романа "Аристократия Гостиного двора" (в отдельном издании 1879 года), тоже сравнивает Морского с Бурениным, выпустившим в том же году "Фельетонные рассказы Маститого Беллетриста" под заглавием "Из современной жизни". В 1870 году Буренин выступил в "С. -Петербургских ведомостях" (N 31) с разбором повести Достоевского "Вечный муж".. Здесь он прежде всего дает общую характеристику художественной манеры Достоевского, подчеркивая склонность писателя к "болезненно-фантастическим мотивам". Для подкрепления этого мнения он ссылается на недавно опубликованное в "С. -Петербургских ведомостях" (N 187 - 188 за 1869 год) письмо "проницательного" Белинского, назвавшего такие повести, как "Хозяйка", "нервической чепухой". "В наше время, - продолжает Буренин, - повести этого рода потеряли всякий кредит и нравятся разве только особенным любителям болезненной "фальшивой психологии". "Вечный муж" начат... по всем правилам рутины: таинственностью, которая, потомив воображение читателя на двадцати страницах, благополучно разъясняется на двадцать первой. После таинст- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Ф. М. Достоевский, Письма, т. IV, стр. 167. 2 См. Л. П. Гроссман, Семинарий по Достоевскому. Материалы, библиография и комментарии, М. - Пг. 1922, стр. 22. 3 "Русская старина", 1892, кн. 5, стр. 327 - 328. 4 Ф. М. Достоевский, Письма, т. IV, Примечания, стр. 366. стр. 91 -------------------------------------------------------------------------------- венности следуют "нервические" диалоги... в которых автор играет психологическими мотивами с искусством, хорошо изученным не только им самим, но даже и читателями его прежних произведений. Затем выступает на сцену одно из любимейших лиц г. Достоевского - преждевременно развитый, болезненный ребенок - девочка, и вокруг этого лица устраивается драма по обычному рецепту". Но Буренин признает, что местами и в повести "Вечный муж" в полной силе проявилось характерное для стиля Достоевского уменье анализировать "необычные Душевные явления". Любопытно, что в серии своих статей о журналистике в "С. -Петербургских ведомостях" (1868) Буренин объявил "Идиот" "неудачнейшим" из произведений Достоевского. Для Буренина это - "беллетристическая компиляция, составленная из множества нелепых лиц и событий, без всякой заботливости хотя о какой-либо художнической задаче". Главные герои "Идиота", по мнению Буренина, являются "аномалиями среди обыкновенных людей". Он упрекал Достоевского в том, что тот хотел "опозорить передовую молодежь". Характеры молодежи, изображенной в "Идиоте", писал Буренин, - "чистейшие плоды субъективной фантазии романиста", и "приходится только сожалеть о несчастном настроении этой фантазии". Буренин также отрицательно отнесся к "неестественности и сказочности" отдельных ситуаций и сцен "Идиота", имеющих характер "фантасмагории"1. 2 В "С. -Петербургских ведомостях" за 1873 год в N 353 в серии "Записки литератора" под псевдонимом "Маститый Беллетрист" началось печатание повести Буренина "Недавняя история". Главный персонаж повести - Жан Провиантов, пропойца, враль и поэт. Это "субъект... вида очень характерного: истертый, табачно-зеленого цвета, куцый пиджак, клетчатые растерзанные и заплатанные панталоны, вместо сапогов опорки, на шее грязное кашне, на голове измятая фуражка с признаками форменного околыша. Лицо соответствовало костюму: сизоватый нос, отвислые, слюнявые губы, щетинистая, не бритая борода и затекшие глаза с кровяными жилками в белках. Ко всему этому он, очевидно, был пьян и стоял на ногах очень неуверенно". Жан Провиантов живет попрошайничеством и пропивает заработки юной дочери. О стиле его речи - -------------------------------------------------------------------------------- 1 О Достоевском Буренин писал часто и много, начиная со второй половины 60-х годов. См. "С. -Петербургские ведомости", 1868, N N 53, 92, 250; там же, 1870, N 31; "Новое время", 1878, N 681, стр. 2. "Литературные очерки". См. Ф. М. Достоевский, Письма, т. IV, 1959. Примечания, стр. 367. Ср. также статьи В. П. Буренина в N N 1547, 1554 и след. "Нового времени" за 1880 год. стр. 92 -------------------------------------------------------------------------------- витиеватом, риторическом и архаическом - могут дать представление такие монологи из его автобиографической повести, которую он рассказывает о себе писателю Плотневу (от лица этого писателя и ведется повествование): " - Ничего, кроме участия бла-ародного человека к человеку, низринутому в бездну с высоты, - начал он каким-то изученно-риторическим тоном, - да, милсдарь, с высоты, и притом можно сказать недосягаемой. Некогда Жан разрезал челом облака. Перед ним простирались сильные и богатые; его обожала и упоевала ласками красота; гений и талант притекали и курили ему фимиам..." Далее Жан Провиантов, преодолев сомнения и предчувствия недоверия собеседника, восклицает: " - Бла-адарю вас за эту бла-ародную веру, бла-адарю, милсдарь!.. Да, все это было и все невозвратно прошло! "Дни славы и величия, воскликнул я, где вы? " И хто из темных дебрей ответило мне: где!" В романтически напыщенном стиле Провиантов излагает историю своей беспредельной страсти к Цецилии. Эта "курьезная пьяная импровизация" очень забавляет и занимает собеседника. "- Я уже сказал вам, милсдарь, - начал субъект, изменив патетический тон на другой, менее взволнованный, - я уже сказал вам, что это было в 1848 году. В Европе вспыхнул волкан революции, и волны народной лавы, низвергаясь из него, стремительно затопляли троны. Как знать, что сталось бы с Жаном Провиантовым, куда бы он направил стремления, жегшие его душу от юности, если бы в то время он не был поглощен другим волканом и затоплен по горло иною лавой - волканом любви огнедышащей Цецилии, лавою ее безумных ласк. Троны и алтари с громом падали и разрушались - Жан не слыхал их падения и пил с уст Цецилии яд сладких лобзаний. Властители посыпали пеплом главы и воздымали вопли к праведному небу, Жан ничему не внимал и покоился на "двух полушариях, негодующих друг на друга", как прекрасно наименовал грудь женщины гениальный творец "Амалат-Бека". Прав ли я был, милсдарь, гордо доложив вам, что моя жизнь в некотором роде эпопея?" Собеседник-писатель признал, что он совершенно прав. Далее Провиантов в том же стиле повествует о пробуждении в нем поэтического дара. "Однажды - это было в прелестный апрельский вечер - Жан сидел на зеленом бархате лугов с упоительной Цецилией. Перед ним в бокале искрилась влага лоз, растущих на склонах Шампани, в его взоре сверкала любовь. И вдруг он почувствовал, как священный огонь прошел по его жилам, сотряс его внутренность. Жан открыл уста и излил следующий экспромт: С милой пивши раз Клико, Невзначай разлил две капли, Кои, павши на трико Панталон моих, иссякли. стр. 93 -------------------------------------------------------------------------------- С этого мгновения, милсдарь, Жан был поэтом..." Провиантов рассказывает содержание своей поэмы "Пеликан на развалинах мира". Это "творение веков", по его словам, "читал и превозносил сам незабвенный Александр Сергеевич Пушкин". "Начало удивительно: в прологе хоры зефиротов поют о том, что вселенная есть тлен и внимания в ней достойно только одно - перси девы. Затем представляется поэт лежащим на этом драгоценном даре - я разумею перси девы - и поющим гимн счастия под аккорды томных вздохов возлюбленной. В это время в природе рокочут соловьи и расцветают розы..." Но "вдруг раскатывается гром, блестит молния. Пролетает палящий самум и уничтожает весь мир. Но поэт и его возлюбленная остаются на одном высоком пике, и невредимые глядят оттуда на общую гибель разрушения. Сначала они ужасаются, но потом благодарят небо за то, что оно спасло их среди всеобщей гибели, и снова падают в объятия друг к другу. Однако протекают часы, поэту и его возлюбленной хочется есть. А есть нечего, потому что все погибло: все, что цвело и росло, жило и дышало. Остались одна завядшая роза на груди возлюбленной и два листка, которыми они прикрыли наготу". Спасшиеся от гибели представители человечества "съедают сперва розу, потом листки. Но от этого их тошнит. Алкание еще более усиливается". Возлюбленная подруга, "как создание более нежное, натурально, начинает умирать с голода. Поэт в отчаянии хочет сбросить и себя и возлюбленную с пика; но внезапно его осеняет мысль: он начинает, как Пеликан, терзать свою грудь и кормить возлюбленную собственным сердцем. Возлюбленная питается, но натурально с деликатной осторожностью". Зефироты, увидев эту картину кормления женщины кусками или частями сердца любовника, были "поражены силою любви поэта и решаются вновь возродить мир для того, чтоб в нем жили эти два высокие существа". Вся природа расцветает, поют соловьи, возлюбленные "снова падают в объятия друг к другу. Небесная гармония"... Речь неожиданно прерывается просьбой: "- Осмелюсь просить, милостивый государь, папироску для бла-а-родного человека, некогда в салонах столицы курившего регалию казадорес?" Сам автор выступает на сцену. Он пишет: "Я дал ему папироску. Провиантов извлек из кармана спичку и начал закуривать, что было для него очень трудно, так как красные руки его сильно дрожали". Кое-как справившись с папироской, Провиантов рассказывает, в какой восторг от его мистерии пришла Цецилия. "О, как лобзала меня Цецилия, когда я прошептал ей последние строки последней строфы мистерии, где поэт говорит возлюбленной: Вновь создался мир, вновь люди Познают любовь и брак; стр. 94 -------------------------------------------------------------------------------- а возлюбленная ему отвечает: Поскорей ко мне на груди, Мой возлюбленный, возляг И лежи до смерти так!" Расхваставшись, Провиантов предался воспоминаниям, как восхищались его стихотворным искусством барон Брамбеус и Пушкин. Автор, которому стали уже надоедать пьяная болтовня и романтическое шутовство Провиантова, указал на то, что в 1848 году, когда, по его словам, была им создана мистерия, Пушкина уже давно не было в живых. "- Вы правы, милсдарь, вы совершенно правы... Мысли Жана, при сладких воспоминаниях о славе минувшего, путаются, и он мешает события и лица... Простите безумие страдальца жизни! Он схватил меня судорожно за руку. - Да, страдальца жизни, милсдарь, гонимого людьми и роком. Жан потерял то, что имел, а он имел все! Упасть с высоты лазури в бездну тартара - это невероятно тяжело!.. Жан мог вам изобразить сияние своей минувшей славы, но он не в состоянии низвести благородного человека во мрак бездны своих бедствий и потерь. Повествование о них свыше сил Жана". После этого он обращается к писателю с просьбой помочь его дочке, которая интересуется литературой, и просмотреть и прочесть "плод невинной детской мысли". Литературные упражнения дочери Провиантова заинтересовали писателя, и он, найдя жилище Жана, увидел картину ужасающей нищеты и среди нее - чудесную девочку, дочку Провиантова, Агнию. В N 358 "С. -Петербургских ведомостей" в том же 1873 году помещено продолжение "Недавней истории". Автору удается помочь Агнии: он достает ей работу по переписке и даже по переводу (с французского), разрешает ей пользоваться своей библиотекой. Агния с глубокой жалостью относится к отцу, который пропивает ее скудный и тяжелый заработок. В пьяном виде Жан Провиантов падает на мостовую из окошка третьего этажа, разбивается и умирает. 3 Трудно сомневаться в том, что полемический отклик на эту повесть - обозрение "Из текущей жизни" в N 2 "Гражданина" за 1874 год - был написан самим Достоевским. Вот его текст: "Как-то на праздниках навестил меня один давнишний знакомый, причисляющий себя, с некоторой гордостью, к "людям сороковых годов". Усевшись у стола, забросанного кой-какими повременными листками, он обратил внимание на залежавшийся между ними нумер "С. -Петербургских ведомостей" от 23-го декабря. стр. 95 -------------------------------------------------------------------------------- - Читали этот фельетон? - спрашивает он меня. - Мельком. А что? - Изображен субъект из наших времен, - да не совсем для меня понятный. Субъекту видимо угрожает в "близком будущем" delirium tremens; у него уже начинается какой-то дикий литературный бред. Наружность его очень живописна: "растерзанные панталоны" и "опорки" на ногах, и "сизоватый нос", и "щетинистая, небритая борода", и "затекшие глаза с кровяными жилками на белках", - все как следует. Но сколько ни напрягал я мое воображение, чтобы восстановить эту личность в ее первобытном виде, т, е. в виде еще не спившегося и молодого человека - не могу и не понимаю! Не понимаю, из какого мира мог выйти такой субъект. А бред его вертится около 1848 года... Вам, может быть, кажется странным или смешным, что я так привязался к этому фельетонно-фантастическому образу? Но на это есть причина: этот фантастически! образ оживил в моей памяти другой, действительный образ; он напомнил мне одно "погибшее, но милое созданье", шедшее довольно долго со мной рядом, а потом удалившееся и скрывшееся от меня... под верстак. - Под какой верстак? - спросил я. - Подождите. Вы знаете, может быть, мой обычай сохранять все приятельские письма и даже записочки; у меня они наполняют целый объемистый ящик. Этот фельетон, этот "Жан Провиавтов" заставил меня углубиться в ящик и отрыть там несколько писем моего погибшего, теперь уже не существующего даже под верстаком Родиоши. Прочел я письма, и он ожил передо мною весь: как теперь вижу его небольшие, карие, блестящие и бегающие глазки, его остренький нос, его губы, всегда освещенные тонкой усмешкой и как будто каждую минуту готовящиеся что-то сказать, его живые, юркливые движения; слышу его бойкую, своеобразную, полную юмора речь и, главное, его мастерское чтение. У меня бережется подаренный им в одну игривую минуту экземпляр басен Крылова с надписью на заглавном листке: "С хорошим человеком мы всегда свои люди, тонкие приятели... Р. Ш.". Вы, конечно, помните, что это изречение принадлежит кучеру Павла Ивановича Чичикова, Селифану. Гоголя особенно умел читать Родиоша. Помню, раз... все это было между свежей молодежью, - прочел он нам вечером "Вия", и я почти всю ночь не мог заснуть: все слышался страшно-всхлипывающий голос; "Приведите Вия! ступайте за Вием!.." Да и не одного Гоголя. Басни Крылова он подарил мне по случаю моего признания, что, когда он читает стихи: "Неблагодарная! примолвил дуб ей тут, Когда бы вверх могла поднять ты рыло, Тебе бы видно было, Что эти желуди на мне растут" - тогда дуб непременно представляется живым существом с определенной и необыкновенно благородной физиономией... Удивительно восприимчивая и чуткая душа был этот Родиоша. Вот хоть бы это например: знаете, в ту пору, именно в половине сороковых годов, итальянская опера только что успела проникнуть в самую массу петербургской публики; избранные, т. е. люди более или менее достаточные, года за три пред тем небрезгавшие верхами, спустились пониже, а на верхи хлынул пролетариат. Мы тогда считали верхом наслаждения 80-ти-копеечные боковые места в галерее 5-го яруса; сидя в них, мы упивались сладкими звуками, забывали весь мир и не только не завидовали партеру, но даже с своей 80-тикопеечной высоты взирали на него с некоторым пренебрежением. Вот раз я увлек туда нашего Родиошу. Сидим. Давали теперь уже давно выброшенную из репертуара чувствительную оперку Беллини: "Беатриче-ди-Тенда". На половине первой выходной арии Фреццолини... Не знаю, застали ли вы эту певицу; у самого, правду сказать, к ней, несмотря на многие ее достоинства и страстность, как-то не очень лежала душа... На половине, говорю, ее арии слышу - под самым моим ухом что-то слабо пискнуло, как будто подавленный крик слегка раненного человека. Я оглянулся - мой Родиоша закусил нижнюю губу, подбородок дрожит и на ресницах висят слезы. "Что с вами, Родион Ва- стр. 96 -------------------------------------------------------------------------------- сильевич?" - "Не знаю, что со мной", - отвечал он, тихо засмеявшись и опустив голову к борту: "Что-то за сердце схватило". В другой раз он уж не хотел идти слушать Фреццолини... Да постойте: мне хочется рассказать вам его краткую биографию. Родиоша родился "на брегах Невы"; рос и воспитывался дома, готовясь в университет под надзором сурового отца, почему-то его гнавшего, и был нередко укрываем от его свирепости под теплым крылышком чадолюбивой и чрезвычайно чувствительной матери. Поступил в университет, но и там все как-то ежился, чувствуя на себе грозные родительские взоры; поэтому, протянув кое-как два курса и ухватившись за нечаянно представившийся случай, вышел из университета и уехал на юг, в Малороссию, в качестве домашнего секретаря и компаньона некоего большого барина. Пробыв там два года и вернувшись в Петербург, сбирался он готовиться к экзамену на кандидата; готовился, но экзамена не держал, а занялся писательством, прильнув к одному из тогдашних молодых литературных кружков. Некоторое время печатались его небольшие, но живые библиографические статейки. Случайное распадение кружка сбило его и с этой дороги; задумал он тогда прочесть пробную лекцию на право преподавателя в военно-учебных заведениях; взял тему, приготовил лекцию, но... не читал ее, а занялся частными уроками, внеся в них всю бойкость и одушевленность своей речи и всю свою юркость. Между тем родитель его, уже давно отказавший в своем лицезрении гонимому сыну, умер. Родиоша почувствовал себя свободнее, засуетился и развернулся. Тут скоро я потерял его из вида, потому что он вдруг скрылся из Петербурга - кажется, в Москву. Прошло несколько лет. Раз как-то летом я неожиданно встречаю его на Адмиралтейской площади. На нем светло-серенькое пальто, и сам он весь светло-серенький: гладко выбритый, прилизанный. - Родион Васильич! Где скрывались и где обретаетесь? - Обретаюсь, батенька, в самом пекле. - Что значит? - Служу в канцелярии полициймейстера; трудимся рук не покладывая. А чего насмотрелся!.. Увидимся - расскажу. Я шел не один, и мы расстались... расстались опять лет на пять. Лет через пять вдруг явился он ко мне уже совершенно в ином виде: весь зарос бородой, нос и скулы изукрашены тонкими красными жилками; на плечах было что-то бывшее некогда драповым пальто с талией и с пуговицами назади, от которых теперь остались только ниточки; одежда ярко лоснилась, дополняемая "растерзанными" панталонами и неопределенной, стоптанной обувью. Съежившись пуще прежнего, он пришел просить помочь ему достать работы. Достали мы с ним кой-какую работу, на которой он держался... месяца три, и в продолжение их развалины драпового пальто заменились приличным сюртучком, а на ногах появились сапоги немецкой работы, которые, по его выражению, заимствованному у Макара Алексеевича Девушкина (героя "Бедных Людей"), он "надевал с некоторым сладострастием". Через три месяца работа повалилась из рук, уже заметно дрожавших; Родиоша скрылся, и за тем начал я получать от него, через небольшие промежутки времени, те письма и записочки, писанные все на одну и ту же болезненно-тяжелую тему, из которых кое-что отрыл я в моем ящике и ношу теперь в кармане. Не хотите ли послушать?.. - Гость мой вынул из кармана несколько лоскутков и стал читать: "26-е февраля. Человек, от крайности, продал свои волосы и бороду, остригся и обрился a la Louis Napoleon, чуть не давши в том подписку капризному благодетелю... Это добровольное обезображение себя отзовется получением работы, довольно хорошо оплачиваемой, кой-какой одежонки и, зачастую, питательным обедом. Вчера, совершив пострижение и обритие, я обращался к оным милостивцам, был хорошо принят, обнадежен, но - просили обождать денька три. А в эти "три денька" в том положении, как я нахожусь, не спасется никакая тварь... В занимаемом мною углу, под чужим, впрочем, комодом, лежит сверток моей рукописи: оригинальный труд, за который дали бы, не торгуясь, рублей 200; но его надо прочесть добрым людям, нужно прибавить одну главу... а я принужден изворачиваться для снискания куска хлеба и подчас просить милостыньки... После восьми годов нищеты, христарадничанья, больничного стр. 97 -------------------------------------------------------------------------------- страданья и странствия по петербургским углам - помогите мне, убогому ныне, но когда-то довольно свеженькой личности, продержаться денька три-четыре, пока мой капризный благодетель, откупивший у меня бороду, не поставит меня на "задельную". Le pain est cher et la misere est grande, - знаю, но такой недостаток 'в хлебе, такую бедность, как у меня, - вряд ли где встретите. В полном уповании, что на эти с страшной душевной болью написанные строки не воспоследует энергического ответа "Бог пошлет", остаюсь и проч. "4-го октября, 5 час. веч... В больницу не попал. Сначала препятствием явился совершенный недостаток верхней одежды и такая слабость, что невозможно было отважиться ехать в больницу, без уверенности, примут ли и если нет, то на чем тогда тащиться в другую, может быть в третью... А на третий день стало полегче, опухоль опала, и теперь я сижу в кухне на полатях весь обмотанный разным тряпьем. До сих пор острая боль - ломота в суставах - осиливала самый голод, а теперь он подступает, и что со мною будет - ума не приложу. Около меня тоже народ полуголодный, полуодетый и частию пьяный: не только помощи попросить, но даже послать эти строки, с условием вознаграждения, не предвижу возможности. Самому выйти на мороз в одном ветхом сюртучонке, летней фуражке и сквозящих сапогах - значит подготовить себе потерю ног или рук... Будьте так добры, ассигнуйте нечто на продовольствие в течение 3 - 4-х суток... Повторяю: голод подступает; все продовольствие мое сегодня состояло из 1/3 фунта хлеба, на что издержана последняя копейка... P. S. Пишу почти совсем впотьмах: ни свечи, ни масла, ни керосину нет". - И так-то корреспонденция длилась у нас с ним года четыре. При личных встречах сколько ни пытался я поднять падшего - ничего не мог сделать; он все толковал о задавившей его нужде, - которую, конечно, он сам себе создал и которой покорился безвозвратно. "Ведь чего я ни испытал и до чего ни доходил!" - говорил он мне однажды. "Вот хоть бы нынешним летом что случилось. Есть у меня, видите ли, должничок, из промышленников... писал я ему кое-что, хлопотал по его делам; обязался заплатить хорошо. Наведался я, - говорят: в красносельском лагере торгует. Как быть? Подошло так, что перекусить нечего и в виду ничего нет. Решился идти в Красное Село. Собрался пораньше, пошел. День выдался жаркий; пекло, пекло меня, однако доплелся; спрашиваю. Говорят: в город уехал за товаром, - вернется через день. Ну, знаете, эти слова прослушал я почти как смертный приговор. Что буду делать - измученный, голодный? Уж не знаю, вид ли мой был очень жалок, или наши солдатики вообще зорки к нужде и горю, только приняли участие... "Отдохни, говорят, добрый человек, войди в палатку". Ввели, покормили, позволили полежать. Отдохнул я, а к вечеру надо было пуститься в обратный путь. Шагал всю ночь и часам к шести утра прибыл в столицу; но каким прибыл - не спрашивайте! Что было под подошвами, и с частью собственных подошв, - се осталось на шоссе; рубашка на мне - это была не рубашка, а какая-то дохлая кошка. Перемениться нечем. Прошу хозяйку... Я, видите ли, живу в столярной под верстаком... т. е. мне там позволяют ночевать... Прошу хозяйку, нельзя ли простирнуть рубашку. Согласилась. Я снял, надел пальтишко на голое тело, отдал рубашку. Ну, думаю, что же теперь буду есть, - потому что голоден. Есть у меня тут, в Кирпичном переулке, знакомая мясная лавка... тоже кой-какие послуги оказывал... пойти бы, не уделят ли фунтик мяса; да как без рубашки? Однако запахнул я пальтишко поплотнее, чтоб не видно было моей наготы и пошел. Заглянул в лавку, покупатели все чистые - повара, кухарки из богатых домов. Суета; молодцы едва успевают отпускать товар. Я вошел, да и остановился в сторонке у дверей: думаю - пережду, пусть поуменьшится публика, будет посвободнее, а то им теперь не до меня. Однако вижу - все входят новые лица, долго не дождаться. Что ж мне тут торчать? зайду лучше через часок; - и вышел тихонько. Только что успел я притворить за собой дверь, кто-то меня сзади за плечо... Оглянулся - городовой. "Что, говорю, угодно?" - "Пожалуйте в участок". - "За что, позвольте спросить?" - "За прощение милостыни". - "Да я, смею вас уверить, не просил". - "Все равно, пожалуйте, там разберут". Пошли... Участковый тут. "Кто вы?" - спрашивает. Я стал объяснять, да как-то не спохватившись пораскрыл пальто, - он и заметил, что на мне ничего нет. Его пере- стр. 98 -------------------------------------------------------------------------------- дернуло. "Подите, говорит, сюда". Отвел в другую комнату, дверь притворил. "В каком вы, говорит, положении? Что довело?" Я рассказал что мог. "Подождите, говорит, здесь; принесут белье - наденьте". Вышел. Принес мне солдатик белье, - я надел. Стакан чаю принесли мне, с хлебом, - выпил. Входит участковый. "Ступайте, говорит, а дня через два зайдите: я, может быть, что-нибудь для вас сделаю". Я кланяюсь и благодарю, а через два дня зашел по приказанию. "Идите, - говорит участковый, - к книгопродавцу-издателю: я говорил о вас; он дает работу". Я еще поблагодарил. Да что ж? ведь я знаю книгопродавца-издателя, и он меня знает. Как я пойду? - Это было одно из моих последних свиданий с Родиошей, - заключил мой гость. - Скоро, - и это было года три назад, - из-под верстака переселился он, одержимый каким-то воспалением, в знакомую уже ему больницу, а из нее - прямо на кладбище, и память об нем не знаю, осталась ли где, кроме моего ящика. Так-то погибла "свеженькая личность", жертва собственной слабости. И я все это к тому рассказал вам, что из наших сверстников вот какого рода субъекты, при неудачной постановке жизни, облекались в "растерзанные" панталоны; а таких, как "Жан Провиантов", я не знавал и не понимаю. Впрочем, может быть, были где-нибудь и такие... Я понял, что мой добрый знакомый затем только и навестил меня, чтобы излить огорчение, причиненное ему личностью "Жана Провиантова", затесавшегося в общество "людей сороковых годов". 4 Нарисованный в фельетоне Буренина образ "человека сороковых годов" и изображение его трагического конца не могло не заинтересовать Достоевского. Проблема человека 40-х годов занимает центральное место в творчестве Достоевского, начиная с "Села Степанчикова и его обитателей" и кончая "Бесами", "Подростком" и даже "Братьями Карамазовыми". В черновых тетрадях Достоевского, содержащих материалы для "Бесов", есть записи, в которых вырисовываются черты будущего Степана Трофимовича Верховенского, пока еще условно именуемого Грановским. Тут дана ироническая характеристика идеалиста 40-х годов, но иного социального круга - барского. Для сопоставления с повестью о Родиоше интересны такие заметки: "Характерные черты. - Всежизненная беспредметность и нетвердость во взгляде и в чувствах, составлявшая прежде страдание, но теперь обратившаяся во вторую природу... Человек сороковых годов и помнит об них и в сношениях с уцелевшими..."1. Стиль повествования, возникшего из диалога, в рассказе о Родиоше прерывается записками героя и затем его сказом, монологической речью. Таким образом, возникает цепь разных речевых призм: авторское "я", собеседник - тоже "человек сороковых годов", Родиоша с его записками и рассказами и общая рама - повесть собеседника. Переход от одной формы изложения к другой -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Записные тетради Достоевского", публикуемые Центральным архивным управлением СССР и Публичной библиотекой СССР имени Ленина. Подготовка к печати Е. Н. Коншиной. Комментарии Н. И. Игнатовой и Е. Н. Коншиной, "Academia", М. - Л., 1935; см. Г. Чулков, Как работал Достоевский, "Советский писатель", М. 1939, стр. 208. стр. 99 -------------------------------------------------------------------------------- типичен для Достоевского. Так, в записных книжках Достоевского, содержащих черновые материалы к роману "Преступление и наказание", отражаются колебания автора в выборе разных форм повествования от первого лица, от автора, в виде дневника, в виде исповеди и в комбинации исповеди и дневника1. Точно так же Достоевский не сразу решил, будет ли он писать роман ("Беспорядок", "Подросток") от лица "подростка" или от автора. По "этому поводу есть запись (от 12 августа 1874 года): "Важное разрешение задачи. Писать от себя. Начать словом: Я. Исповедь Великого грешника"... А в конце той же страницы: "Исповедь необычайно сжата (учиться у Пушкина). Множество недосказанностей. Своя манера: н. прим. едет к отцу и сведения об отце лишь тогда, когда он уже приехал, а биография отца и того позже"... "Сжатее, как можно сжатее"... А через страницу такая запись: "Но как в повестях Белкина важнее всего сам Белкин, так и тут прежде всего обрисовывается Подросток"2. Рассказчик повести о Родиоше - "человек сороковых годов", близкий к автору, но с ним не тождественный. Вместе с тем он адресат записок и писем Родиоши. Сам же Родиоша или Родион Васильевич - это "погибшее, но милое созданье", шедшее довольно долго рядом с рассказчиком, "а потом удалившееся и скрывшееся" от него... "под верстак". Здесь начинается тот драматизм, загадочный и увлекающий своей неизвестностью, который так типичен для художественно-повествовательной манеры Достоевского. Исследователями индивидуально-художественной стилистики Достоевского не раз отмечалось особое значение описания наружности героев в поэтике этого великого писателя. "Внешний облик человека для него, как для Бодлера, - писал Л. Гроссман, - как бы является драматизованной биографией, материальным средоточием и полнейшим выражением неизбежной внутренней драмы"3. Рядом с чертами внешности персонажа изображается впечатление, им производимое. "Элемент импрессионизма, вносимый Достоевским в точное протоколирование черт и жестов своей модели, дает ему возможность ограничиваться немногими штрихами в их описании; общее действие их на отдельного зрителя восполняет все пробелы"4. Интенсивно выступает "прием оживления объективного описания силой субъективных впечатлений"5. Специфическими для стиля Достоевского средствами - перечислением характерно подобранных примет - рисуется портрет героя рассказа: "...он ожил передо мною весь: как теперь вижу его небольшие, карие, блестящие и бегающие глазки, его остренький -------------------------------------------------------------------------------- 1 См. "Из архива Ф. М. Достоевского". "Преступление и наказание". Неизданные материалы", ред. И. И. Гливенко, 1931. 2 Г. Чулков, Как работал Достоевский, стр. 257. 3 Л. Гроссман, Поэтика Достоевского, М. 1925, стр. 125. 4 Там же, стр. 127. 5 Там же, стр. 128. стр. 100 -------------------------------------------------------------------------------- нос, его губы, всегда освещенные тонкой усмешкой и как будто каждую минуту готовящиеся что-то сказать, его живые, юркливые движения; слышу его бойкую, своеобразную, полную юмора речь и, главное, его мастерское чтение". Ср. в "Неточке Незвановой": "Как теперь вижу этого бедного Карла Федоровича. Он был премаленького роста, чрезвычайно тоненький, уже седой, с горбатым красным носом, запачканным табаком, и с преуродливыми кривыми ногами; но, несмотря на то, он как будто хвалился устройством их и носил панталоны в обтяжку". Легко подобрать из сочинений Достоевского, относящихся к предшествующему и тому же времени, что и повесть о Родиоше, параллели подобного изображения персонажей. Например, в "Дневнике писателя" за 1873 год (гл. III. Среда) читаем: "Я все воображал себе его фигуру: сказано, что он высокого росту, очень плотного сложения, силен, белокур. Я прибавил бы еще - с жидкими волосами. Тело белое, пухлое, движения медленные, важные, взгляд сосредоточенный; говорит мало и редко, слова роняет как многоценный бисер, и сам ценит их прежде всех". Или в "Идиоте" - портрет Фердыщенки: "Это был господин лет тридцати, не малого роста, плечистый, с огромною курчавою, рыжеватою головой. Лицо у него было мясистое и румяное, губы толстые, нос широкий и сплюснутый, глаза маленькие, заплывшие и насмешливые, как будто беспрерывно подмигивающие. В целом все это представлялось довольно нахально. Одет он был грязновато" (ч. I, гл. VIII); ср. также в "Скверном анекдоте": "Он припомнил теперь еще очень молодого человека, с длинным горбатым носом, с белобрысыми и клочковатыми волосами, худосочного и худо выкормленного, в невозможном вицмундире и в невозможных даже до неприличия невыразимых". Образ старца Зосимы в "Братьях Карамазовых" особенно интересен острым и неожиданным сочетанием контрастных красок: "Это был невысокий сгорбленный человек с очень слабыми ногами, всего только шестидесяти пяти лет, но казавшийся от болезни гораздо старше, по крайней мере, лет на десять. Все лицо его, впрочем, очень сухенькое, было усеяно мелкими морщинками, особенно было много их около глаз. Глаза же были небольшие, из светлых, быстрые и блестящие вроде как бы две блестящие точки. Седенькие волосики сохранились лишь на висках, бородка была крошечная и реденькая, клином, а губы, часто усмехавшиеся, - тоненькие, как две бичевочки. Нос не то, чтобы длинный, а востренький, точно у птички". В повести "Дядюшкин сон" приведен иной тип - тип зоологического портрета: "Полковница, Софья Петровна Фарпухина, только нравственно походила на сороку. Физически она скорее походила на воробья. Это была маленькая пятидесятилетняя дама, с остренькими глазками, в веснушках и в желтых пятнах по всему лицу. На маленьком, иссохшем тельце ее, помещенном на тонень- стр. 101 -------------------------------------------------------------------------------- ких крепких воробьиных ножках, было шелковое темное платье, всегда шумевшее, потому что полковница двух секунд не могла пробыть в покое. Это была зловещая и мстительная сплетница". В стиле повествования, в стиле рассказа собеседника сразу же выступают характерные приемы поэтики и стилистики Достоевского. Повествование ведется от лица "одного давнишнего знакомого", но этот знакомый - тех же "времен", что и автор. Это призма авторского повествования, "человек сороковых годов". Он смущен или возмущен тем, что в фельетоне "С. -Петербургских ведомостей" изображен "субъект из наших времен", но совсем не в том освещении, как следует, совсем не типичный для эпохи. "Не понимаю, из какого мира мог выйти такой субъект. А бред его вертится около 1848 года..." (то есть около революции 1848 года). Рассказчик противопоставляет "фельетонно-фантастическому образу" человека 40-х годов, "другой, действительный образ", который напоминает собеседнику автора одно "погибшее, но милое созданье". Далее применяется очень индивидуальный, но очень характерный для Достоевского способ изображения персонажа, обобщающий типические черты личности в соответствии с общим стилем эпохи. Образ Родиоши вырисовывается на фоне его мастерского чтения, его эстетического отношения к творчеству Гоголя и Крылова. И надпись на подаренном экземпляре басен Крылова: "С хорошим человеком мы всегда свои люди, тонкие приятели... Р. Ш.", воспроизводящая изречение кучера Павла Ивановича Чичикова, Селифана, и мастерское чтение гоголевского "Вия" с артистическим представлением "страшно всхлипывающего голоса" этого чудища, и артистическое исполнение басен Крылова - все это тонко и глубоко вводит в "удивительно восприимчивую и чуткую душу" Родиоши. В характеристике литературно-эстетической атмосферы 40-х годов и артистических склонностей Родиоши много отголосков лично пережитого самим Достоевским. Так, известно, что чтение любимых литературных произведений заполняло вечера и вечеринки интеллигентной молодежи 40-х годов. Сам Достоевский "...любил произносить наизусть целые страницы из "Мертвых душ"1. В воспоминаниях А. П. Милюкова сообщается, какое впечатление производило на участников кружков 40-х годов чтение самого Достоевского. "Когда кто-то заявил, что видит в Державине только напыщенного оратора и низкопоклонного панегириста, Ф. М. "вскочил как ужаленный" и в опровержение прочел на память оду "Властителям и судиям" с такою силою, что всех увлек... и поднял в общем мнении певца Фелицы"2. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Ф. М. Достоевский, Полн. собр соч., т. I, Биография, письма и заметки из записной книжки, СПб, 1883, стр. 49. 2 См. О. Ф. Миллер, Материалы для жизнеописания Ф. М. Достоевского (Ф. М. Достоевский, Поли. собр. соч., т. I, СПб, 1883, стр. 84). стр. 102 -------------------------------------------------------------------------------- "Я помню, - пишет тот же Милюков, - как с обычной своей энергией он читал стихотворение Пушкина: "Уединение". Как теперь слышу восторженный голос, с каким он прочел заключительный куплет: Увижу ль, о друзья, народ неугнетенный И рабство, падшее по манию царя, И над отечеством свободы просвещенной Взойдет ли наконец прекрасная заря?"1 Весь этот литературный фон типичен и характерен для стиля изображения личности в художественной системе Достоевского. В "Записках из Мертвого дома" образ Исая Фомича ориентируется на образ гоголевского Янкеля из "Тараса Бульбы": "Каждый раз, когда я глядел на него, мне всегда приходил на память Гоголев жидок Янкель из "Тараса Бульбы", который, раздевшись... тотчас же стал ужасно похож на цыпленка. Исай Фомич... был как две капли воды похож на общипанного цыпленка". Можно вспомнить литературные темы и образы, окружающие со всех сторон личность Фомы Опискина, литературные цитаты из его речи ("Село Степанчиково и его обитатели"). Ведь Фома Опискин - тоже разновидность "человека сороковых годов". Он болел за правду, "где-то там пострадал в сорок не в нашем году", как выразился Бахчеев. Любопытна также в "Селе Степанчикове" сцена чтения Илюшей стихотворения Козьмы Пруткова "Девять лет, как Педро Гомец"... Характеристика артистизма персонажа - своеобразная черта стиля портрета в поэтике Достоевского. См., например, в "Селе Степанчикове и его обитателях": "Она говорила, рыдая и взвизгивая, окруженная толпой своих приживалок и мосек, что скорее будет есть сухой хлеб и, уж разумеется, "запивать его своими слезами", что скорее пойдет с палочкой выпрашивать себе подаяние под окнами, чем склонится на просьбу "непокорного" переехать к нему в Степанчиково, и что нога ее никогда-никогда не будет в доме его! Вообще слово нога, употребленное в этом смысле, произносится с необыкновенным эффектом иными барынями. Генеральша мастерски, художественно произносила его..." (гл. I). Артистический образ Родиоши (а артистизм натуры - это, по Достоевскому, типическая черта "человека сороковых годов") развертывается еще сложнее и глубже с помощью одной конкретно-исторической детали из жизни интеллигентной молодежи 40-х годов - ее отношения к итальянской опере. О выступлениях итальянской певицы Фреццолини и ее оперно-драматическом таланте журнал "Отечественные записки" писал, что "природа надарила ее не одною красотою, но и чудесным, самым женственным голосом, в полноте которого лежат все средства для очаровательнейших -------------------------------------------------------------------------------- 1 О. Ф. Миллер, Материалы для жизнеописания Ф. М. Достоевского, стр. 85, стр. 103 -------------------------------------------------------------------------------- тонов души... Кажется, судя по первым блестящим дебютам г-жи Фреццолини, ей, по какой-то счастливой, судьбе, нечего бояться разлада с публикою: ее у нас сразу полюбили и, может быть, действительно станут входить в сущность этого дарования, полного грации и истины" и т. д.1. В "Литературной газете" можно было прочесть о том, что "хотя знаменитая певица Фреццолини-Поджи явилась на сцене в качестве примадонны, но публика недовольна была выбором оперы "Beatrice di Tenda", потому что итальянцы привыкли слушать в карнавал новые музыкальные пьесы"2. Таким образом, в повести о Родиоше звучат воспоминания о конкретно исторических событиях петербургской театральной жизни 1846- 1847 годов. Эта атмосфера 40-х годов еще более сгущается от ссылки на Макара Алексеевича Девушкина, героя "Бедных людей", с которым таким образом сопоставляется образ Родиоши. Это сближение затем дает себя знать не только в изображении злоключений и несчастной судьбы Родиоши, но и в самом характере его речи, в структуре его стиля. Типичен для стиля Достоевского также прием изображения артистической чувствительности Родиоши, увлеченного пением Фреццолини. К стилю Достоевского ведут и такие способы характеристики поступков, переживаний, внешних проявлений чувств и настроений персонажа: "все как-то ежился, чувствуя на себе грозные родительские взоры"; "протянув кое-как два курса и ухватившись за нечаянно представившийся случай, вышел из университета"; "занялся писательством, прильнув к одному из тогдашних молодых литературных кружков"; "Родиоша почувствовал себя свободнее, засуетился и развернулся", "съежившись пуще прежнего, он пришел просить помочь ему достать работы" и т. п. Любопытен тусклый и неопределенный намек на историю кружка Петрашевского: "Случайное распадение кружка сбило его и с этой дороги". К употреблению глагола ежиться как выражения характеристического образа может служить иллюстрацией "Опыт о буржуа" (гл. VI) в "Зимних заметках о летних впечатлениях": "Отчего же здесь все это ежится, отчего все это хочет разменяться на мелкую монету, стесниться, стушеваться; "нет меня, нет совсем на свете; я спрятался, проходите, пожалуйста, мимо и не замечайте меня, сделайте вид, как будто вы меня не видите, проходите, проходите!" - Да о ком вы говорите? Кто ежится? - Да буржуа". Стиль повести о Родиоше сближается с манерой Достоевского -------------------------------------------------------------------------------- 1 "См. "Отечественные записки", 1847, т. LV, отд. VIII, "Внутренние известия", стр. 65 - 66. 2 "Литературная газета", 22 января 1844 года, N 4, стр. 82 - 83. стр. 104 -------------------------------------------------------------------------------- приемом использования пушкинских и гоголевских образов и цитат. К творчеству Пушкина ведет выражение "погибшее, но милое созданье" (из "Пира во время чумы"), примененное иронически к Родиоше, и фраза из "Евгения Онегина" "родился "на брегах Невы". Из "Мертвых душ" Гоголя взята надпись на книге - изречение Селифана. Но особенно показательно указание на интерес Родиоши к "Бедным людям" Достоевского. Здесь трудно не увидеть непосредственного отношения к Достоевскому как "издателю" и автору этого фельетона. Наконец, необходимо отметить, что начало фельетона облечено в своеобразную мемуарную форму от лица редактора-издателя "Гражданина", то есть самого Достоевского. Таким образом, авторство Достоевского подкрепляется важными свидетельствами - стилистическими, композиционными и культурно-историческими. В совокупности они приобретают значительную силу и убедительность. Смена форм стиля делает эти свидетельства еще более вескими, а детальный анализ стиля фельетона придает гипотезе об авторстве Достоевского полную достоверность. 5 Стиль писем и записок Родиоши напоминает стиль дневника И. Пружинина (Н. А. Некрасова) в "Хронике петербургского жителя" в "Литературной газете". Вот некоторые иллюстрации. Понедельник, 20 марта. "Вчера в последний раз ел рыбу и масло. Чудесная вещь рыба: по-моему, лучше говядины. Только дороже, а то целый век стал бы есть рыбу. Масло конопляное тоже хорошо: только голос портит, и в горле как-то неловко, как много в кашу положишь. Каша лучше всего, но уж тут постное масло - извини! с скоромным вкуснее... После обеда пришел купец. "Так и так" - рассказал дело. "Напиши, говорит, челюбитную". - Мошенник, по глазам видно, мошенник, козлиная борода! Дело скверное: с братом тягается"'. 24 марта. Пятница. "Чудное дело, как легко на душе - как будто и свет лучше, и люди добрее. Чувствуешь какую-то сладость, в воздухе благовоние" и т. п.2. Здесь сказываются и общие черты стиля гоголевской школы в сфере художественного воспроизведения манеры писем и дневников "Бедных людей". Интересно также сравнить бедственные вопли и сетования Родиоши с жалобами на безденежье и на бедность в письмах самого Достоевского в 40-х годах. "Хлестаков соглашается идти в тюрьму только благородным образом, - писал он брату, М. М. Достоев- -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Литературная газета", 6 апреля 1844 года, N 13, стр. 235. "Там же, стр. 236. стр. 105 -------------------------------------------------------------------------------- скому, 30 сентября 1844 года. - Ну, а если у меня штанов не будет, будет ли это благородным образом?"1. Однако нельзя не обратить внимания на необыкновенное стилистическое разнообразие и стилистическую тонкость в организации эпистолярного стиля Родиоши. Первое письмо очень остро начинается сообщением о продаже своих собственных волос и бороды "от крайности" ("обрился a la Louis Napoleon"), Бросается в глаза обилие книжно-деловых и отчасти канцелярских слов и выражений, сцепляемых разговорно-просторечными конструкциями и лексико-фразеологическими оборотами. "Это добровольное обезображение себя отзовется получением работы, довольно хорошо оплачиваемой, кой-какой одежонки и, зачастую, питательным обедом"; "совершив пострижение и обритие"; "для снискания куска хлеба"; "в полном уповании, что на эти с страшной душевной болью написанные строки" и т. п. Тут и типические номенклатурные словечки загнанного человека: "милостивцы", "благодетель", и церковно-библеизмы: "А в эти "три денька" в том положении, как я нахожусь, не спасется никакая тварь..." Но общим фоном и синтаксических конструкций, и лексического движения является разговорно-бытовая речь иногда с уклоном в просторечье в ее литературной обработке, осуществленной писателями-реалистами, начиная с 40 - 50-х годов: "...я принужден изворачиваться... и подчас просить милостыньки", "после восьми годов нищеты, христарадничанья, больничного страданья и странствия по петербургским углам", "пока мой капризный благодетель... не поставит меня на "задельную". Второе письмо Родиоши написано уже в совсем другом стиле, также глубоко и своеобразно разработанном в творчестве Достоевского стиле просторечно-бытовом, интимно-фамильярном: "В больницу не попал. Сначала препятствием явился совершенный недостаток верхней одежды...", "на чем тогда тащиться в другую, может быть в третью", "сижу в кухне на полатях весь обмотанный разным тряпьем"; "около меня тоже народ полуголодный, полуодетый и частию пьяный"; "в... сквозящих сапогах"; "подготовить себе потерю ног или рук" и т. п. Ср. формулировку просьбы: "ассигнуйте нечто на продовольствие в течение 3 - 4-х суток". Стиль записок Родиоши, близкий к стилю бедных чиновников в творчестве Достоевского, быстро сменяется его сказовым стилем, порывистым и отрывистым. Повествование о последних горестных эпизодах нищего существования Родиоши изложено лаконически и вместе с тем драматически-эмоционально. "Я, видите ли, живу в столярной под верстаком... т. е. мне там позволяют ночевать" - ср. в "Бедных людях": "Я живу в кухне, -------------------------------------------------------------------------------- 1 О. Ф. Миллер, Материалы для жизнеописания Ф. М. Достоевского, стр. 56. стр. 106 -------------------------------------------------------------------------------- или гораздо правильнее будет сказать вот как: тут подле кухни есть одна комната... уголок такой скромный..." Разумеется, в стиле сказа Родиоши выступает и позднее накопленный сложный опыт речевой характерологии, типичный для стилистики и поэтики Достоевского. Стиль рассказа Родиоши близок к средней норме, которая выдерживается в монологах не очень богатых характеристическими признаками персонажей рассказов, повестей и романов Достоевского. Вот, например, отрывок из монолога Ивана Ивановича Мизинчикова ("Село Степанчиково и его обитатели"): "Получили мы в наследство сорок душ. Нужно же, чтоб меня именно в это время произвели в корнеты. Ну, сначала, разумеется, заложил, а потом прокутил и остальным образом. Жил глупо, задавал тону, корчил Бурцова, играл, пил - словом, глупо, даже и вспоминать стыдно. Теперь я одумался и хочу совершенно изменить образ жизни. Но для этого мне совершенно необходимо иметь сто тысяч ассигнациями. А так как я не достану ничего службой, сам же по себе ни на что не способен и не имею почти никакого образования, то, разумеется, остается только два средства: или украсть, или жениться на богатой. Пришел я сюда почти без сапог, пришел, а не приехал. Сестра дала мне свои последние три целковых, когда я отправился из Москвы. Здесь я увидел эту Татьяну Ивановну, и тотчас же у меня родилась мысль. Я немедленно решился пожертвовать собой и жениться". Необходимо выделить те выражения и характеристики, которые определяют общий стиль эпохи и вместе с тем раскрывают типичность образа Родиоши как одного из представителей поколения 40-х годов. Здесь центральное место должно занять терминологическое, типичное для изображаемой эпохи определение - "свеженькая" или "свежая личность" (нечто вроде "мыслящей личности" 60-х годов): в первом письме Родиоши - "помогите мне, убогому ныне, но когда-то довольно свеженькой личности, продержаться денька три-четыре", в рассказе "человека сороковых годов" - "так-то погибла "свеженькая личность", жертва собственной слабости". За повестью о Родиоше в отделе "Из текущей жизни" следовали другие очерки. Однако вопрос о том, все ли они принадлежали Достоевскому, требует рассмотрения. Вопрос этот в широком плане может быть разрешен лишь на основе общего, всестороннего анализа структуры "Гражданина" в период редакторства Достоевского в связи с раскрытием авторства анонимных статей и очерков в разных отделах этого журнала-газеты. стр. 107