Уже упоминавшаяся в "Вопросах литературы" (1960, N 11) статья известного французского писателя Ф. Мориака о романе, которым он "больше всего восхищался в молодости" 1, непосредственно обращена к современности. Это ответ на претенциозные утверждения модернистов, будто искусство XIX века устарело, поскольку его создатели не знали ни психоанализа Фрейда, ни теории относительности. По убеждению Мориака, психоанализ не углубляет, а мельчит повествовательное искусство он убивает поэзию. А ссылки модернистов на теорию относительности прикрывают утрату ими эпического чувства. Эпопея Толстого остается непревзойденным образцом познания человека во всей полноте его жизни. Статья Ф. Мориака страдает, однако, односторонностью. Автор выступает за традицию Толстого - против Фрейда. Но он не видит, что эта традиция живет в современном искусстве, что Толстой оказал на роман XX века не меньшее, а большее влияние, чем Фрейд. Этим и объясняется неоправданно пессимистическая концовка его статьи. Приводим основную часть статьи Ф. Мориака "Война и мир". Если бы этот роман был только повествованием об обществе, ныне разрушенном, интерес к нему был бы исчерпан уже при первом чтении. Что поражает -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Figaro litteraire", Paris, 4. VI. 60. стр. 161 -------------------------------------------------------------------------------- меня сегодня - это вклад, сделавший Толстым в ту область, где, как принято считать, великие открытия появились лишь после него. Нет ничего более ложного, чем мнение, принимаемое ныне на веру, будто психоанализ обогатил роман и последний благодаря Фрейду продолжает углубляться. Еще сегодня утром мой молодой коллега Ги Дюмюр повторил вслед за многими другими: "Психоанализ открыл новые двери, помог осветить вещи по-новому и тем самым расширил поле наших знаний". Это верно - лишь до некоторой степени и лишь в некотором смысле. Это может даже показаться очевидным, - но не читателю "Войны и мира", каким я являюсь. Я не претендую кого-либо убедить в том, в чем я убеждаюсь сам по мере того, как открываю заново забытое мною чудесное произведение: оно могло возникнуть лишь до Фрейда, до того, как секс стал рассматриваться как нечто автономное, тиранически преобладающее и все окутал своими мерзкими испарениями. Не скажу, что сексуальное начало отсутствует в "Войне и мире"... Но оно входит там в состав образов так, как это бывает в самой жизни: проникает в них, не подменяя их собой. Оно окрашивает каждую человеческую судьбу в "Войне и мире", но не огрубляет человеческие судьбы так отвратительно, как это принято делать сегодня. Счастье Толстого - если даже оставить в стороне его гениальность, - скажу смело, в том, что он творил до того, как демон Фрейд отдал свой ключ романистам Запада. Этот ключ - волшебник, как в сказках Перро, и злой волшебник, который обещает открыть двери от всех тайн и открывает в сущности лишь одно потайное место, вовсе не потайное, одинаковое у всех людей. Следует выяснить: не обеднил ли психоанализ искусство романа вместо того, чтобы обогатить его? Перечитывая "Войну и мир", я чувствую, что передо мной не пройденный нами этап, а утраченный нами секрет. Произведение Пруста - массив, отделяющий один мир от другого. Во всей его первой части либидо пронизывает описанное им общество, не разрушая цельности человеческой личности. Это удача в духе Толстого. Гоморра и Содом входят как примесь в человеческое тесто, они прячутся там, как это бывает в жизни. Но на протяжении романа "В поисках утраченного времени" они протягивают свои щупальцы все дальше, пока не пожирают всего. Тем не менее шедевр сохранился. В другом пункте, где нынешние романисты считают себя настоящими колдунами по сравнению со своими предшественниками, - Толстой остается несравненным. Он, не знавший психоанализа, - имел ли он свои идеи относительно пространства и времени? Пошел ли он дальше того, что выучил на школьных уроках философии, когда речь шла о Канте? Констатирую, во всяком случае, что "Война и мир" - роман, который длится во времени, я хочу сказать: который дает нам иллюзию протяженности; и тут снова перед нами секрет, утраченный нашими романистами-философами, у которых есть свои идеи насчет времени и которые воображают, будто научились многому у Эйнштейна. Сказать по правде - в этом и есть сюжет "Войны и мира": текучесть людей и вещей, "громадный поток забвения, увлекающий нас к безыменной пропасти", как говорил Ренан. Глухая тревога охватывает живущих по мере того, как они стр. 162 -------------------------------------------------------------------------------- приближаются к этой пропасти. Лишь в счастливую пору отрочества человек свободен от этого страха. Толстой в "Войне и мире" - единственный в своем роде художник этой чистоты и радости, того, что Бодлер назвал "юностью святой", - того, что заслонено фрейдистской сексуальностью от одержимых нашего времени. Это рай, утерянный со времен Фрейда; его аромат встает в последний раз в "Стороне Свана", пока запах "потайного места" не становится сильнее, чем аромат боярышника. Отрочество, обрисованное Толстым в образах Ростовых, - это время, когда свет, излучаемый нами, преображает все, что озаряется им. Последовательные увлечения обаятельной Наташи Ростовой в "Войне и мире" воссоздают историю всех девушек-подростков, нескончаемый ряд горестей и радостей по поводу того, кто мог бы быть и другим и становится другим, пока не встает перед вами женщина постаревшая, немного отяжелевшая, теперь уже не склонная к переменам и по-прежнему носящая имя Наташа. Все кончено, и история движется дальше: мир, война, и опять мир, и снова бойни. Памятники погибшим в былых войнах выставлены на посмешище в деревнях, под дождем и солнцем, на обочинах дорог. Это войны, где победы даются случаем и где подлинный полководческий гений заключается в том, чтобы уклоняться, выжидать, спать, не проявлять гения, - эти войны лишь отдаленно похожи на те, которые погрузили во мрак наши жизни и которые благодаря технике приобрели новую свирепость, новую разрушительную силу. Толстой рассказывает обо всем этом - потому что Фрейд еще не пришел. А после Фрейда самым важным будет считаться рассказать о сексе, в отрыве от всего остального. Андре Жид считал особенно важным объяснить нам, что он предпочитал любовь на такой-то манер любви на такой-то манер. Но что останется от произведений Жида, кроме самого Жида, то есть его Дневника? Другое злодеяние Фрейда в том, что он открыл каморку, где маркиз де Сад мудро содержался взаперти; таким образом Толстой, романист дофрейдовских времен, оказывается также романистом досадовских времен. Вот почему о" смог написать "Войну и мир" и вот почему нет больше никакой надежды на то, что "Война и мир" нашей эпохи будет когда-либо написана. Перевод Т. Л. стр. 163