(О ТРИЛОГИИ МАРИ ПУЙМАНОВОЙ) Мысль о том, что жанр романа-эпопеи отжил свой век, не имеет будущего и во всяком случае значительно менее современен, чем другие формы романа, - не раз высказывается в последнее время в разных странах. Мы встречаемся с известным недоверием к возможностям романа-эпопеи в наши дни. Так, в чехословацкой критике высказывается мысль о том, что причиной многих неудач чешских и словацких романистов явился "экстенсивный способ изображения", то есть тяготение к наибольшей широте охвата действительности, наиболее полному отражению исторического развития, наиболее точной передаче событий. Критики иногда говорят о том, что "глобальное" изображение не по силам в данный момент чехословацким романистам и не стоит на повестке дня. "Экстенсивность" романа обычно противопоставляется его "интенсивности". "Актуальной тенденцией нашей прозы становится отпор комплексному синтетическому роману и стремление к глубокому погружению в действительность, пусть на ограниченном, но зато на наиболее характерном участке, стремление концентрировать действие, стремление к интенсивности", - пишет чешский критик Юнгман. Такое довольно настойчиво повторяющееся в критике противопоставление вызывает желание разобраться, о чем же собственно идет речь? Если о критике пухлых, поверхностно-описательных, растянутых романов, каких немало появилось и у нас, и в других странах, то к ней можно только присоединиться. стр. 164 -------------------------------------------------------------------------------- Конечно, хроникальное изложение общественных событий с регулярностью ежедневной газеты ведет к описательности, к возникновению "двух сюжетов", личного и общественного, весьма поверхностно между собой связанных. Все это проявилось, например, в ряде романов в Чехословакии, прежде всего в так называемом "производственном романе" начала 50-х годов. Но ведь подобные недостатки отнюдь не являются существом широкого эпического изображения действительности. Эту сторону вопроса необходимо подчеркнуть, чтобы "экстенсивность", поверхностная описательность, не стала в устах критиков незаконным синонимом эпичности. В последнее время в некоторых странах много и охотно говорят о "модерности", о признаках общего современного стиля. В прозе к ним чаще всего относят сжатость, господство подтекста и т. п. Но как всякая попытка создания некоего образца путем канонизирования строго регламентированных признаков, и понятие "модерности" в этом смысле страдает абстрактностью и односторонностью. И, видимо, прав советский исследователь В. Днепров, когда он утверждает, что обстоятельное повествование Мартен дю Гара не менее современно, чем лаконичный, содержащий в себе большую "лирическую концентрацию" роман Хемингуэя. Конечно, нельзя не согласиться с теми, кто считает, что развитие романа-эпопеи не является специфическим новаторством социалистического реализма. Среди мастеров эпического романа XX века придется назвать - если остаться только в рамках критического реализма - таких писателей, как Т. Манн, Дж. Голсуорси, Р. Мартен дю Гар, Фейхтвангер и др. Стремление к широкому синтетическому изображению действительности вообще является одной из важных тенденций современного романа. А для социалистического реализма эта форма представляет большие возможности, потому что она позволяет чрезвычайно многосторонне рассматривать вопрос о соотношении человека и общества, показать человека как творца истории. В конце концов, как и всякое теоретическое положение, вопрос о живучести того или иного жанра проверяется литературной практикой. А как раз практика литературы социалистического реализма дала такие подлинные достижения в области романа-эпопеи, как произведения М. Горького, М. Шолохова, Л. Арагона, А. Зегерс, Ж. Амаду. Это не значит, конечно, что роман-эпопея должен стать единственным или "привилегированным" жанром в социалистическом реализме. И протест критиков против подобной постановки вопроса (которая в прошлом порой имела место) вызывает всяческое сочувствие. Но нельзя не согласиться и с тем, что недоверие к возможностям широкой эпичности в романе может закрыть один из путей отображения больших дел и больших событий, а на практике (как это иногда наблюдалось) помогает выдвижению на первый план унылой по своей незначительности жанровой литературы мелкого факта. А между тем современная литература знает не только неудачи стр. 165 -------------------------------------------------------------------------------- в области широкого эпического изображения действительности, но и плодотворные и интересные искания. Среди них в чешской литературе мы бы назвали одной из первых трилогию Марии Пуймановой. Действительно, Пуйманова была одной из тех, кто взялся за "глобальное" изображение действительности задолго до того, как критики пришли к выводу, что оно не по силам чехословацким писателям. Поэтому как смелое новаторство Пуймановой, так и те трудности, которые она не сумела преодолеть, чрезвычайно поучительны для развития современного романа. Пожалуй, нет в чешской литературе XX века произведения, содержащего более широкий охват действительности, чем трилогия Марии Пуймановой "Люди на перепутье" (1937), "Игра с огнем" (1948), "Жизнь против смерти" (1958). От романа к роману, начиная с 30-х годов, Пуйманова все более последовательно и смело стремится осуществить художественный синтез современности, дать картину судеб народа в важнейший переломный период истории страны - с 1918 по 1945 год. Короткое упоение национальной независимостью после образования в 1918 году Чехословацкой республики и быстрое разочарование, годы кризиса и расстрелы рабочих по приказу "демократических" властей, предательство западных союзников и собственного правительства, черные дни Мюнхена, страшные годы оккупации, подпольное антифашистское сопротивление, расстрелы патриотов и, наконец, майские дни освобождения, советские танки на улицах Праги, народ, наученный тяжким историческим опытом, вступающий на новый путь. Трудно даже перечислить все участки действительности, которые отражены в трилогии! Широта замысла заставляет писательницу вывести действие и за пределы Чехословакии: в центре второй части трилогии оказывается Лейпцигский процесс, в третьей части она изображает жизнь Ондржея Урбана в Советском Союзе, боевые действия Чехословацкого корпуса, организованного на территории СССР, жизнь узников фашистских лагерей смерти, - действие переносится из Чехословакии в Германию, в Советский Союз. Сама писательница считала, что "эпоха, полная экономических потрясений, общественной борьбы и политического драматизма, сделала немыслимой для писателя даже ту относительную степень изоляции, которая была еще возможна перед первой мировой войной", а это ведет к огромному расширению рамок "камерного романа". Пуйманова видит задачу современного художника в воплощении движения истории. И эта колоссальная задача определяет весь характер трилогии. Пуйманову не может удовлетворить тот жанр семейной хроники, который существовал в чешском критическом реализме (например, романы А. М. Тильшевской, Б. Бенешевой) и которому она была близка в начале своего творческого пути. Рамки этого жанра уже в первой части трилогии значительно расширяются, а в двух последующих частях форма семейной хроники по существу уже уступает место новому, более широкому и емкому жанру. стр. 166 -------------------------------------------------------------------------------- В этом отношении в трилогии отразились чрезвычайно важные процессы, происходящие в мировом романе. На примере одного из крупнейших произведений литературы XX века - "Семьи Тибо" Р. Мартен дю Гара - можно с очевидностью проследить, как история, политика ворвались в спокойный мир семейного романа, решительно расширили границы изображаемой действительности, определили судьбы героев, как изменилась самая форма романа. Пуйманова сознательно стремится к расширению эпических возможностей романа, к универсальному охвату современной действительности. * * * А как же чувствуют себя герои среди этого широкого, богатого историческими событиями потока повествования, не теряются ли они, не вступает ли "экстенсивность" в конфликт с "интенсивностью?" Нет. Как раз трилогия принадлежит к тем произведениям, которые свидетельствуют против надуманности дилеммы - эпос или психология. Человек для Пуймановой - это общественный, исторический человек, который живет, работает, любит и ненавидит в предгрозовой обстановке 30-х годов, переживает трагедию преданной в мюнхенские дни родины, задыхается в тяжелой атмосфере оккупированной страны, встречает на пражских улицах майское утро освобождения. В ходе больших общественных событий образы героев раскрываются особенно глубоко. Так, характер Неллы Гамзы получает новое и, пожалуй, неожиданное освещение именно тогда, когда она перед отъездом Гамзы на Лейпцигский процесс, скрывая слезы, "надевает" свою "военную улыбку", ту самую, с которой она когда-то провожала мужа на фронт. Так же важна для понимания характера этой хрупкой, робкой женщины, которую самая мысль о насилии когда-то бросала в дрожь, та сцена, когда она, полная страха за доверенного ей внука, крепко сжимая его руку, бежит вместе с толпой к Граду требовать оружия в дни мюнхенской капитуляции. По поводу образа Ондржея Урбана в "Людях на перепутье" Пуйманова писала: "Я изобразила рабочего Ондржея не в соответствии с тенденциозными рецептами, не как некоего заранее данного протестанта, который вступает в бой со злым капиталистом и всегда заранее прав, я изобразила его как обычного живого человека, у него свои горести и радости, своя любовь, его формируют не лозунги, а жизненный опыт"1. Жизнь, повседневный опыт приводят Ондржея к осознанию ложности демагогии текстильного короля Казмара, к пониманию необходимости организованной борьбы. Характеры в трилогии формирует не натуралистическая "сре- -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Studentske noviny", 1938, N XVII. стр. 167 -------------------------------------------------------------------------------- да", а именно историческая действительность в ее бурном движении. Кризис, встреча с безработными ткачами, нищенствующими на улицах расфранченной Праги, нехлебская забастовка, смерть Поланской, убитой жандармами, - все это медленно и с трудом осознает юноша, не привыкший самостоятельно мыслить, одурманенный казмаровской пропагандой. И вот перед нами другой Ондржей. Писательница считала одной из новых задач современного романа - изображение технических достижений человечества. "Только немногие виды человеческой деятельности были в прошлом эпически воплощены и восславлены, - писала она еще в 30-х годах. - В наш промышленный век художник не может уйти от изображения рабочего коллектива, фабрики со всеми связанными с этим социальными вопросами". Писательница внимательно изучает производственную обстановку, изображая казмаровский комбинат в "Людях на перепутье". Опыт Пуймановой особенно важен в настоящее время для тех писателей, которые начали побаиваться даже близко подпускать своих героев к заводской ограде. Однако у Пуймановой изображение производства далеко от самодовлеющей описательности, которая часто проявляется у авторов слабых "производственных романов". Писательница живо ощущала поэтический смысл и красоту человеческого труда, "Ни одна вещь ежедневного потребления не мертва. За продукцией стоят люди и человеческие судьбы. Пусть никто мне не говорит, что промышленная тема скучна и не подходит для беллетристики". И в "Людях на перепутье" она изображает, с одной стороны, подневольный характер труда в условиях капиталистической фабрики и, с другой, творческую созидательную сторону в деятельности рабочего. Это творческое отношение труженика к своему делу и является той точкой зрения, которая вносит смысл и поэзию в "симфонию фабрики". Пуйманова часто показывает работу в цехе глазами Ондржея, и сам производственный процесс как бы приближается к читателю благодаря взволнованному и благоговейному отношению подростка к тем чудесам, которые он видит в царстве машин. Писательница вообще мастерски изображает человека в деятельности, в творческом труде, будь то врач Елена, которая упрямо борется за жизнь столетней бабушки, или другой врач, Зденка Недведова, спасшая жизнь многим больным в концлагере; Тоник, превращавший в мастерскую каждую комнату, где он жил, Власта Тихая, стремящаяся проникнуться духом новой роли, или Станя, вдохновенно работающий над своими новеллами о Праге. Психология творческого труда врача, инженера, актрисы, писателя или рабочего, узнающего по звуку каждый станок в цехе, передается ею с большим мастерством и любовью. Умение увидеть поэзию в научной или технической деятельности человека - вообще одно из важных свойств прогрессивной литературы XX века, - вспомним изображение труда хирурга в "Семье Тибо", физических опытов в романах Митчелла Уилсона или биологических в "Эрроусмите" стр. 168 -------------------------------------------------------------------------------- С. Льюиса, если говорить о западной литературе, и множество примеров вдохновенного изображения труда в литературе советской. В трилогии проникновенно воспроизведен процесс художественного творчества. В отличие от его декадентского понимания у Пуймановой творчество является одним из этапов духовного возрождения человека, преодоления индивидуализма, обретения своего места в ряду строителей жизни. Такую роль играет, например, литературное творчество в жизни Станислава Гамзы. Это прежде всего процесс слияния художника с действительностью, которая постепенно раскрывает ему свои тайны. Впитывая в себя запахи, звуки Праги, всматриваясь в ее обитателей, пытаясь почувствовать самый ее дух, Станя все яснее чувствует свою кровную связь с чем-то великим, с родиной, с народом. И чем больше захватывает его эта новая для него, всегда неожиданная действительность, тем больше становится ему доступен "эпический" взгляд на мир, и собственные любовные переживания уже не представляются теперь катастрофой мироздания. Стремление художественно освоить сферу творческой деятельности человека приобретает в литературе социалистического реализма новое идейно-эстетическое качество и отвечает концепции человека как творца, сознательного преобразователя природы и общества. Эта концепция лежит в основе всей трилогии Пуймановой. Недаром для нее деятельность ученого - преобразователя природы - и деятельность революционера - преобразователя общества - связаны, и это нашло свое воплощение в образе любимой героини Пуймановой - Елены Гамза. Во второй и третьей частях трилогии проявилось новое для писательницы качество - умение ярко изобразить сознательного борца за лучшее будущее, заглянуть в его внутренний мир, который остается, как правило, закрытой книгой для многих мастеров современного критического реализма. Елена Гамза - один из лучших в чешской литературе образов коммунистов-патриотов, участников антифашистской борьбы. От романа к роману Елена - маленькая девочка, с ясным и насмешливым умом и недетским присутствием духа - вырастает в героиню, отдавшую свою жизнь делу антифашистского сопротивления. И, может быть, именно потому Пуйманова и достигает такого большого эмоционального эффекта в сцене казни Елены, что читатель так хорошо понимает внутренний мир этого прекрасного человека, знает Елену с детства и что на всем протяжении трилогии писательница ни разу не изменила логике этого характера. В Чехословакии сохранились известные пережитки того представления о "маленьком чешском человеке", якобы не склонном к героизму, трусоватом и приземленном, которое было характерно в свое время для буржуазной масариковской идеологии. В трилогии Пуймановой содержится своего рода художественная полемика с подобными представлениями. Можно сказать, что перед взором писательницы при создании образов борцов сопротивления стоял бессмертный образ Фучика. Как и Фучик, Пуйма- стр. 169 -------------------------------------------------------------------------------- нова хорошо помнит, что "не было безыменных героев, а были люди, которые имели свое имя, свой облик, свои чаяния и надежды, и поэтому муки самого незаметного из них были не меньше, чем муки того, чье имя войдет в историю"1. Эта гуманистическая концепция положена в основу "Жизни против смерти", как и "Репортажа с петлей на шее", И ее герои - не редкостные избранные личности, и о них можно сказать словами Фучика: "Смерть проще, чем ты думал, и у героизма нет лучезарного ореола. Но эти порой незаметные люди сумели в трудную минуту проявить мужество, выдержку, самоотверженность. Так же как и Фучик, Пуйманова с любовью и вниманием изображает таких обычных людей, ставших героями, как работница Лидка, как Блажена, превратившаяся в концлагере "из соседки в товарища", как маленький храбрый Митя. Фучик писал в "Репортаже с петлей на шее": "Пали целые поколения героев. Полюбите хотя бы одного из них". Пуйманова любит своих героев," поэтому так дорого ей все, что их касается, поэтому так внимательно вслушивается она в предсмертные слова Елены, или скромной тети Чистой, или Тонечки, "матери так и не родившегося ребенка". Еще одно свойство чрезвычайно характерно для героических персонажей Пуймановой - национальный характер их героизма. Пуйманова много раз говорила о свойственной чехам нелюбви к фразе, к красивому жесту, к внешнему пафосу, о том, что они стыдятся громких слов и даже совершают подвиги с" юмором и спокойной деловитостью. Бросается в глаза, что Фучик не теряет чувство юмора даже перед лицом страшных мучений и неминуемой смерти. Это удивительно здоровое, оптимистическое восприятие мира сочетается у него с поразительной сдержанностью, можно сказать стыдливостью выражения чувств, неприязнью к патетическому жесту и фразе. Это же свойство пронизывает роман "Жизнь против смерти". Наиболее полное выражение оно находит в характере Елены, в ее проявившемся с детства отвращении к панике, нелюбви к сентиментальности, в ее немеркнущем юморе, в ее сознании естественности и необходимости поступков, которые являются подвигом, в мужестве и душевной ясности, с которыми она встречает смерть. И в то же время - как патетична в подлинном смысле замечательная глава под названием "Голову выше!", повествующая о смерти Елены. * * * Пуйманова обладает большой чуткостью к неповторимым особенностям человеческой индивидуальности. Способы психологической характеристики в трилогии разнообразны. Для современного романа-эпопеи вообще характерно использование таких приемов вживания во внутренний мир человека, -------------------------------------------------------------------------------- 1 Ю. Фучик, Избранное, М. 1955, стр. 521. стр. 170 -------------------------------------------------------------------------------- как несобственно-прямая речь, как внутренний монолог, порой близкий по форме к "потоку сознания". Здесь они несут иную функцию, чем в модернистском романе, - не ведут к субъективному искажению действительности, а, напротив, помогают более глубокому изображению человека в его духовной целостности и связях с обществом. В этом отношении Пуйманова идет путем, который характерен для ряда крупных мастеров эпического жанра романа. Один из любимых, тонко разработанных художественных приемов Пуймановой - это несобственно-прямая речь, в которую она часто вводит иронический или лирический подтекст. Это помогает писательнице не только разносторонне характеризовать персонажи, но и высказать авторскую точку зрения. Внутренние монологи персонажей, несмотря на их психологическую конкретность, не превращаются в нерасчлененную фиксацию смутных движений подсознательного (например, размышления Елены в сцене, когда ее ведут на казнь, переданы в форме, близкой к "потоку сознания"). Трилогия Пуймановой лишний раз доказывает, что дело не в отдельном приеме, который якобы "показан" или "противопоказан" социалистическому реализму, а в том, какое место занимает этот прием во всей идейно-художественной концепции произведения. Ставя человека в центр больших событий, Пуйманова вместе с тем мастерски изображает "микромир" частной жизни и "микропсихологию". Это сближает трилогию с романами Арагона и Анны Зегерс. Пуйманова предстает в трилогии как знаток человеческого сердца, она умеет находить такие психологические детали, как будто бы мелочи, которые сразу бросают новый свет не только на людские характеры и людские отношения, но и связывают общественный и личный план повествования. Так, например, веселящаяся компания Редбара предстает глазам Неллы в тот момент, когда ей кажется, что она потеряла любовь мужа, и с особой остротой она воспринимает пустоту и ложь богемной компании, болтающей за ресторанным столиком о революции. Некоторые критики упрекали трилогию в чрезмерном внимании к "микромиру" семейных отношений. Но часто это любовное изображение больших и маленьких событий повседневной жизни героев создает ту теплоту и достоверность, которая вообще характерна для Пуймановой. Она незадолго перед смертью писала: "Даже в самые драматические периоды истории люди не живут только политикой, и среди самых потрясающих обстоятельств они переживают свои личные радости и печали, мечты и утраты, маленькие семейные стычки и свои увлечения". Как и в действительности, ее герои не перестают жить повседневной жизнью даже в самые трагические минуты; может быть, сцена, когда Нелла узнает о гибели дочери, казненной фашистами, особенно волнует потому, что, несмотря на свое отчаяние, она чувствует, что жизнь идет дальше, стр. 171 -------------------------------------------------------------------------------- не отворачивается от повседневных забот, - зовет внука ужинать и требует, чтобы он помыл руки. И герои Пуймановой так же естественно переходят из своего "микромира" в сферу героического действия, как садовница Франтишка Поланская выбежала, даже не сняв кухонного фартука, на площадь, где толпа бастующих пыталась освободить ее арестованного мужа, прямо навстречу жандармским пулям, одна из которых настигла ее. И когда в центре внимания Пуймановой в последних главах романа "Игра с огнем" оказываются общественные события, мюнхенское предательство и крушение буржуазной Чехословакии, она и тут умеет показать какие-то новые черты, обогащающие внутренний облик героев. Пуйманова не только передает в этих главах индивидуальное восприятие событий героями, но и образ каждого из них получает свое дальнейшее развитие. Благодаря этому ей удается избежать и схематической репортажности, и, с другой стороны, того хаотического "потока событий", в который волею авторов часто превращается действительность в модернистском романе. Интересно, например, сравнить изображение событий осени 38-го года в "Игре с огнем" и в трилогии Сартра "Дороги свободы". У Сартра предгрозовая атмосфера мюнхенских дней передана с помощью множества нарочито спутанных, наплывающих друг на друга, перебивающих друг друга "потоков сознания", объективная действительность теряется, на первый план выступает только хаос и непостижимость происходящего. Пуйманова стремится нарисовать широкую объективную картину действительности, дать ее взволнованную оценку и изобразить переживания героев в эти решающие дни. И, может быть, что-то глубоко национальное содержится и в особой манере Пуймановой изображать большие исторические события - без всякой торжественности и официальности. Вспомним изображение катастрофических мюнхенских дней. Незаметно, без введения прямой речи, меняются тон и слова, которыми говорится о горьких событиях крушения республики. Вот грубоватая народная речь Барборки, прислуги в доме Гамзы, сменяется патетическими возгласами Станислава Гамзы, а последние - деловой, четкой речью старого Гамзы, анализирующего события, и меткими замечаниями безыменных сограждан Швейка на пражских улицах. Таким образом находят свое художественное выражение те общие чувства, которые вызывает у всего народа трагедия родины, и большие исторические события как бы приближаются к героям романа и к читателю. Этому помогает и взволнованная авторская оценка событий, та стихия лиризма, которая пронизывает всю трилогию. * * * Уже общепризнанно, что безличная описательность отнюдь не является жанровым признаком современного романа-эпопеи, а скорее напротив, противопоказана ему. Однако порой настойчиво стр. 172 -------------------------------------------------------------------------------- противопоставляются пластически изобразительная и оценочная стороны романа. В подобных рассуждениях предполагается, что роман-эпопея располагает меньшими возможностями "интеллектуально-философской интерпретации". Конечно, вышло довольно много безлично-описательных романов-хроник. Но не надо забывать, что были романы-эпопеи и другого рода. Не будем припоминать все романы, в которых эпическая широта сочетается с максимальной интенсивностью авторской оценки, а вернемся к творчеству Пуймановой. Облик автора отчетливо проявляется в повествовании Пуймановой. Это мудрый, честный, добрый, любящий людей человек, искренне ищущий истину. Этот живой облик писательницы с ее чисто женской непосредственностью, тонкой наблюдательностью, неподражаемым лукавством создает особый тон всей трилогии. Авторская позиция проявляется и в прямом обращении к читателям, и в разных оттенках иронии и юмора, особенно характерных для стиля Пуймановой. Главы, посвященные большим историческим событиям, проникнуты страстной публицистичностью. И публицистический стиль Пуймановой насыщен лиризмом, он приобретает высокую поэтичность. Можно сказать, что почти все публицистические отступления лиричны. Лучшие страницы трилогии свободны от элементов риторики или дидактики, и публицистическая острота сочетается с лирической достоверностью непосредственного переживания. Идя по пути социалистического реализма, писательница смогла осуществить в 30-е годы то, что ей не удалось в 20-е - дать широкую картину современной жизни Чехословакии. И именно тогда, когда она стала откровенно защищать коммунистические идеалы, появилась та лирическая тональность, та неповторимая "пуймановская" манера, которая составляет очарование и поэтичность трилогии и которой еще не было в ее более ранних произведениях. Конечно, богатый исторический материал в романе нуждался в четком, специфически художественном осмыслении для того, чтобы произведение не превратилось в бесформенную хронику. В своих размышлениях о романе Пуйманова подчеркивает эту мысль: "Многоплановый роман со множеством тематических линий - это художественное целое, требующее такой же точности и сложной гармонии, как музыкальное оркестровое произведение". И композиция каждой части трилогии, несмотря на внешнюю непринужденность жанра "романа-реки", очень продуманна. Развитие общественной темы, как и рассказ о судьбах героев, подчинено определенным законам художественной гармонии. Так с общественной, обличительной темой романа "Люди на перепутье" связана та особая композиционная роль, которую играет в романе образ Яфеты. стр. 173 -------------------------------------------------------------------------------- История этих огромных, бурно растущих предприятий текстильного короля Казмара, как бы воплощающих внешнее преуспевание буржуазной республики и ее глубоко антинародный характер, является своего рода самостоятельной сюжетной линией. Однако писательница вовсе не стремится дать обстоятельное хроникальное повествование о "казмарии", - образ Яфеты появляется как лейтмотив и приобретает характер монументального символа. Композиция романа подчеркивает внутреннюю связь истории Яфеты с личными судьбами героев, даже прямо с ней не связанными, - как бутафорское первомайское празднество в Улах, организованное по приказу Казмара, сыграло роль переломного момента в судьбе Елены Гамзы, Ружены, молодого Выкоукала, адвоката Хойзлера, Власты Тихой. Именно здесь, где молодой рабочий Францек Антенна "сверх программы" выступил с разоблачением мнимых благодетелей рабочих, терпят крах и многие мнимые моральные ценности. Совершенно особую роль играет в "Людях на перепутье" тема Советского Союза. Уже в самом начале романа в рассказах отца Ондржея Урбана, вернувшегося из России, встает образ "великой страны - огромной, как мир", а в конце романа Ондржей и Нелла Гамза встречаются на границе: оба едут в СССР - туда, где "перевернута страница истории". И так же в начале и в конце романа появляется мотив мчащегося поезда. В начале Ондржей приезжает в нем из деревни в Прагу, в заключении - уезжает в Советский Союз в поисках работы. Образ Советской России приобретает символический характер, он как бы незримо сопровождает героев на всем их пути, указывая им выход из перепутья. И во второй и в третьей частях Пуйманова находит многообразные способы поэтического воплощения образа Советского Союза, который пронизывает все повествование. Так, с Советским Союзом связаны самые радостные события в жизни семейства Гамзы. Там начинают свою счастливую семейную жизнь дочь Гамзы Еленка и ее муж Тоник, там рождается их сын, маленький Митя. С образом этого ребенка, как бы воплощающего светлую веру в будущее, неразрывно связан образ "самой отважной страны на свете", где он родился. В "Игре с огнем" таким лейтмотивом, помогающим выразительной "оркестровке" общественной темы романа, является тема родины. Этот образ приобретает характер монументального символа и находит свое лирическое и поэтическое воплощение. Вторая часть романа "Игра с огнем", посвященная предмюнхенским годам и мюнхенской трагедии, начинается с поэтического гимна любимой родине, своего рода стихотворения в прозе: "Россия - мать земли. Чехия - девушка. Черешни стояли в девичьей фате и смотрели из-за заборов миллионами цветочков..." Образы исторического прошлого Чехословакии, ее героев, ее легенд также предстают в особом поэтическом ореоле в главах, говорящих о национальном несчастье. Так, в рассказ о напряженной предмюнхенской обстановке вставляются сцены, когда герои слушают музыку национального композитора Сметаны, "музыку, под которую мы стр. 174 -------------------------------------------------------------------------------- идем, как божки воители Жижки", или учительница Ева Казмар вдохновенно рассказывает девочкам о великой Божене Немцовой. Художественное единство романа "Жизнь против смерти" определяется не только развитием характеров и жизненной судьбой героев, но и единством внутренней темы, борьбы светлых сил жизни и созидания против темных сил смерти и разрушения, воплощенных в фашизме. Здесь Пуйманова еще более широко, чем в "Игре с огнем", использует прием композиционного лейтмотива. Так, например, идея столкновения сил жизни и смерти находит свое воплощение также и в поэтическом образе Праги. Образ Праги во всей ее поэтической прелести появляется как лейтмотив в повествовании о страшных годах протектората, и он имеет свое развитие. Идея торжества жизни над смертью воплощена и в овеянных лиризмом пейзажах чешской земли, "упоенно торопящейся цвести, не оглядываясь на рогатый крест, под уродливым знаком которого она очутилась". Поэтически насыщенным языком изображает Пуйманова родную природу, которая как бы становится участницей всенародной борьбы. Можно сказать, что глубоко содержательные символы, большие обобщения вообще характерны для романа-эпопеи в творчестве мастеров социалистического реализма. Вспомним, например, символическое звучание темы преемственности революционных традиций в романе "Мертвые остаются молодыми" Анны Зегерс или образ русского леса в романе Л. Леонова. В "Игре с огнем" и в "Жизни против смерти" появляется новый герой - народ Чехословакии, готовый защищать родину от посягательства нацистов, преданный, обезоруженный в мюнхенские дни, "распятый на кресте свастики", сопротивляющийся в годы протектората и, наконец, вставший во весь рост и взявший в свои руки судьбу родины в майские дни 1945 года. Характеристика этого "персонажа" дается разнообразными способами. Чаще всего Пуйманова непосредственно изображает чувства и переживания народной массы во всей их динамике. При известии о капитуляции правительства людьми движет еще не осознанное, почти инстинктивное стремление что-то делать, и все "несутся куда-то спасать республику". Людской поток все более одушевляется единым чувством и устремляется к сердцу республики - к Граду. Постепенно в отчаявшейся толпе рождается единая напряженная воля - бороться. Кульминационного момента душевное напряжение достигает тогда, когда неожиданно кто-то запел национальный гимн. И звучат уже не отдельные голоса, а общий голос народа. Этот голос отвечает на заявление капитулянтов, что война была бы равносильна самоубийству. "Самоубийства, хотим самоубийства! - гудит между Градом и храмом святого Витта. Это шоферы и поварята, официантки, модистки и учителя; это и есть нация, готовая на самопожертвование, люди, дающие обет погибнуть. Ведь они любят свободу". Пуйманова анализирует психологические пружины действий народной массы и создает стр. 175 -------------------------------------------------------------------------------- обобщенный монументальный образ коллектива. Этот обобщенный образ особенно четко вырисовывается в главе "Народ с заводов и фабрик". В страстное обсуждение событий включаются не только автор и ее герои, но и множество простых безыменных людей. И в самые напряженные моменты все эти голоса сливаются в один общий хор, полный глубокой боли за обманутую родину и в то же время страстной веры в будущее торжество справедливости. Как мы видели, способы художественного воплощения самых широких пластов исторической действительности в трилогии чрезвычайно гибки и разнообразны, и трилогия, несомненно, свидетельствует о тех больших эпических возможностях, которыми располагает современный роман. Некоторые критики выдвигают лозунг: "В романе все через героя". И как ни бесспорной кажется с первого взгляда эта мысль, особенно если учесть ее направленность против схематического "растворения" героя в общественных событиях, все же она нуждается в дополнении, особенно тогда, когда речь идет о романе-эпопее. Как раз на примере трилогии Пуймановой ясно видно, что такая формулировка не покрывает всего художественного многообразия современной эпопеи. * * * Однако эти возможности порой казались недостаточными самой писательнице. В романе "Жизнь против смерти" Пуйманова поставила перед собой еще более сложные и новаторские задачи, чем в двух предыдущих частях трилогии. Она стремится не просто создать героическую эпопею о народном сопротивлении фашизму, но непосредственно воплотить все реальные исторические силы, в действительности приведшие к освобождению Чехословакии. Можно сказать, что историк, по ее собственному выражению, благоговейно передававший все, что хранится в народной памяти, иногда вступает в конфликт с художником, Пуйманова порой становится жертвой той "жадности" к новому, необычайно привлекательному для художника материалу, который заставляет ее, как и многих других писателей, включать хотя бы в виде простого репортажа тот материал, который ей не удалось еще осмыслить художественно. Таким образом, она выходит за пределы художественного изображения действительности и в некоторых эпизодах становится на путь замены изображения - деловым журналистским пересказом. С этим связаны недостатки романа "Жизнь против смерти", на которые неоднократно указывали чехословацкие критики. Наряду с художественным, образным осмыслением исторической действительности Пуйманова порой прибегает к нехудожественному хроникальному пересказу исторических событий. Появляется в "Жизни против смерти" (в меньшей степени и в "Игре с огнем") известная "многослойность", порой разры- стр. 176 -------------------------------------------------------------------------------- вается та органическая связь между общественным и личным, которая вообще присуща трилогии. Тогда возникают иллюстративные эпизоды (как, например, некоторые эпизоды жизни Ондржея в СССР) и иллюстративные персонажи-статисты, появляется известная дидактичность. Эта своего рода "многослойность" в гораздо большей степени проявилась в произведениях многих менее опытных и менее талантливых чехословацких романистов. Но и Пуйманова, много сделавшая для создания новой формы романа, не могла преодолеть все трудности, связанные с поисками этой формы. И, конечно, эти трудности, которые преодолеваются в ходе развития литературы, отнюдь не ставят под сомнение возможности самого жанра романа-эпопеи о современной действительности, в котором ставятся большие общественные вопросы. Эти возможности с большой силой проявились в трилогии Пуймановой, так же как в романах многих других мастеров социалистического реализма. И трилогия, как и другие выдающиеся достижения мирового романа современности, свидетельствует, против всяких противопоставлений "экстенсивности" и "интенсивности", "глобуса" - "карте-двухверстке", "микрореализма" - широкому изображению общества, психологии - так называемому роману-репортажу и показывает, что одна из важных тенденций современного романа - не во взаимоисключении, а в синтезе - во включении в художественную ткань различных аспектов изображения действительности (что не ставит, разумеется, под сомнение закономерность развития того или иного вида романа). Именно умение раскрыть типические общественные закономерности в неповторимых человеческих индивидуальностях и сочетать широкое изображение жизни с глубиной раскрытия внутреннего мира человека делает трилогию Пуймановой выдающимся явлением чешского и мирового романа. Вместе с тем наблюдения над трилогией показывают, какими многообразными способами для изображения исторической действительности располагает современный писатель - как тесно эпичность переплетается с лиризмом, с публицистикой, с другими проявлениями активной авторской позиции в романе, как чужда она по существу всякой безличной описательности. Поэтому тенденция определить возможности современного романиста-эпика формулой "действительность только через героя" недоучитывает новаторства современного социального романа и прежде всего романа социалистического реализма. Успех современного романа-эпопеи во многом зависит от художественности и правдивости воспроизведения сложной диалектической связи между человеком и исторической действительностью. В том случае, когда эта связь произвольно разрывается, - перед нами фантомы, созданные субъективистской прихотью писателей-модернистов. Но, конечно, если связь между индивидуумом и историческими событиями понимается прямолинейно и механически, человек может "раствориться" в море событий и фактов. Именно метод социалистического реализма, характеризующий все общественные связи человека, дает писателю возможность рас- стр. 177 -------------------------------------------------------------------------------- крыть с большой силой психологического проникновения глубокие причины поведения и развития человека, И Пуйманова в своей трилогии ищет пути высокохудожественного воплощения подобных возможностей. * * * Интересное признание сделал один из крупных чешских романистов молодого поколения, автор хорошо известного советскому читателю романа "Гражданин Брих" - Ян Отченашек: "Когда в первом варианте "Бриха" я хотел ограничиться только психологической проблематикой, я потерпел неудачу. Когда же я понял, что правда будет воплощена в герое только при условии, если решающим фактором в его судьбе станет все то, что его окружает, что воздействует на него и формирует его личность, я нашел решение. Социалистическая проза не должна допускать ни одного из двух возможных упрощений, не учитывающих принципа комплексного, диалектического восприятия мира, ни той крайности, при которой человек рассматривается как изолированный биологический и психологический феномен, исторгнутый из окружающей жизни, ни крайности, ведущей к пониманию человека только как продукта окружающих обстоятельств, только чисто социологически. Я голосую за комплексное, неупрощенное и точное воспроизведение всех сложных взаимосвязей действительности"1. Конечно, было бы нелепо требовать от каждого писателя, чтобы он обязательно овладевал жанром романа-эпопеи и пренебрегал всеми другими формами романа. Так, например, тот же Ян Отченашек после "Гражданина Бриха" создал сильную лирическую новеллу "Ромео, Юлия и тьма", повествующую о трагической любви юноши и девушки в мрачной атмосфере фашистского протектората. Но также незакономерно недоучитывать возможности широкого эпического изображения действительности в современном романе и объяснять все неудачи подобных попыток законами жанра. Во многих лучших чешских и словацких романах последних лет проявляется тенденция своего рода синтеза широты охвата и глубины психологического проникновения ("Железный потолок" Б. Бржезовского, "Живые и мертвые" В. Минача, "Если покинешь меня" З. Плугаржа и др.). Эта тенденция плодотворна для чехословацкой литературы, в которой социалистический реализм развивается в большом многообразии стилевых жанровых форм. Предоставление критикой монопольных прав тому или иному виду романа помешало бы многообразию развития литературы. -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Literarni noviny", 1960, N 9. стр. 178