В 1926 и в 1927 годах начинают появляться одно за другим стихотворения Маяковского на литературные темы - "Сергею Есенину", "Разговор с фининспектором о поэзии", "Послание пролетарским поэтам", "Письмо писателя Владимира Владимировича Маяковского писателю Алексею Максимовичу Горькому". Замечательные поэтические произведения, они являются в то же время своеобразным теоретическим вкладом в разработку вопросов социалистической эстетики, проблем мастерства и революционной этики писателя, его ответственности перед народом. Эти произведения, героем которых является писатель на производстве - в том смысле, в каком литература, поэзия, как любил говорить Маяковский, - особое производство, "труднейшее в мире дело", - естественно, связываются друг с другом и складываются в тематический цикл. Читая их последовательно, можно не только составить представление о развитии литературно-эстетических взглядов Маяковского, но и воссоздать картину сложных отношений в литературе тех лет. В начале 1926 года Маяковский заключил договор с Госиздатом на большой роман, о замысле которого можно судить по сообщению в журнале "Книгоноша": "В. Маяковский пишет роман по договору с ГИЗ. Место действия романа - Ленинград и Москва, время - с 1914 года по наши дни. В центре романа - изображение литературной жизни и быта, борьба школ и т. д.". Роман так и не был написан. Однако этот неосуществленный замысел оправдывает возможность подхода к стихотворениям Маяковского на литературные темы как звеньям одного цикла. стр. 49 -------------------------------------------------------------------------------- 1 Во главе этого цикла стоит знаменитое стихотворение "Сергею Есенину", которое Маяковский считал одним из своих "наиболее действенных" стихов. Оно было ответом на предсмертные строки Есенина: В этой жизни умирать не ново, Но и жить, конечно, не новей. Маяковский трезво отдавал себе отчет в том, "скольких колеблющихся этот сильный стих, именно - стих, подведет под петлю и револьвер". Вот почему он поставил перед собой строго определенную задачу: "Обдуманно парализовать действие последних есенинских стихов, сделать есенинский конец неинтересным, выставить вместо легкой красивости смерти другую красоту, так как все силы нужны рабочему человечеству для начатой революции, и оно, несмотря на тяжесть пути, на тяжелые контрасты нэпа, требует, чтобы мы славили радость жизни, веселье труднейшего марша в коммунизм". Для этого стихотворения "не пришлось искать ни журнала, ни издателя, - его переписывали до печати, его тайком вытащили из набора и напечатали в провинциальной газете, чтения его требует сама аудитория, во время чтения слышны летающие мухи, после чтения люди жмут лапы, в кулуарах бесятся и восхваляют, в день выхода появилась рецензия, состоящая одновременно из ругани и комплиментов". Все это вместе взятое побудило Маяковского сделать "Сергею Есенину" объектом "автоисследовательской" работы в статье "Как делать стихи". Здесь, в разборе художественных средств, в рассказе о том, как он их искал и находил, нет такой мелочи, которая могла бы оказаться или показаться незначительной. Маяковский ставит вопрос: "Как работался этот стих?" - и отвечает на него с таким глубоким раскрытием своих эстетических принципов, с такой скрупулезностью и конкретностью в анализе специфики художественного производства, которые, конечно, недоступны даже талантливому литературоведу, располагающему самым богатым материалом "вариантов" и реалий из творческой истории произведения. Для меня лично автокомментарий Маяковского к "Сергею Есенину" сохраняет всю свою свежесть и неожиданность, как в тот вечер, когда мне довелось впервые его услышать в чтении самого поэта. Чтение это состоялось, по-видимому, в начале сентября 1926 года на квартире Маяковского в Гендриковом переулке; здесь присутствовали сотрудники журнала "Новый Леф", первый номер которого предполагалось выпустить в конце 1926 года. Я только начинал осваиваться в кругу друзей Маяковского (с Маяковским я был знаком уже несколько лет - с 1921 года) и, хотя почти не печатался, пользовался некоторым его вниманием, поскольку он связы- стр. 50 -------------------------------------------------------------------------------- вал меня с Алексеем Гастевым. (Я работал тогда в Центральном институте труда, которому Гастев, отойдя от поэзии, отдавал все свои силы.) Как я ни был увлечен Маяковским, сближению с Лефом мешали некоторые разногласия, о которых я успел заявить в печати, опубликовав в 1924 году в журнале "На посту" статью о Борисе Пастернаке, Она не отличалась оригинальностью: я жаловался на непонятность книги Пастернака "Сестра моя жизнь" и предъявлял требование к автору - определить отношение к революции. Но статья была крайне резкой и вызвала гнев В. Шкловского и Н. Асеева. Когда С. Третьяков стал "тянуть" меня на собрание по подготовке "Нового Лефа" я чувствовал себя неловко, опасаясь, как бы не вышло скандала при моем появлении на квартире в Гендриковом переулке. К счастью, первая редакционная встреча сотрудников "Нового Лефа" была назначена в комнате Маяковского на Лубянском проезде (я знал, что там Пастернака не будет). Я принес на это редакционное совещание статью, навеянную работой в ЦИТе - о необходимости изображения в литературе рабочих и завода, в которой цитировал неудачные стихи на эту тему. По мере того, как я читал, лица слушателей во главе с Маяковским (хорошо помню, что были Асеев, Шкловский, Третьяков, Родченко и Степанова) вытягивались, - я чувствовал, что провалился. Статью быстро забраковали. Шкловский заметил, что цитаты смешнее, чем моя критика неудачных стихов. Все стали говорить, что поэзия сама производство и дело вовсе не в том, чтобы изображать производство, а как изображать. Потом Родченко стал показывать свои фотоиллюстрации и макеты к детской книжке Третьякова "Самозвери". Идея книги и фотомакетов Родченко состояла в том, чтобы подсказать детской фантазии, какие интересные игрушки можно сделать самим и самыми простыми средствами. Маяковский восхищался вкусом и фантазией Родченко. Совещание продолжалось не больше часа. Комната Маяковского показалась мне неуютной и похожей на канцелярию. Восхищение, которое вызвала работа Родченко, облегчило мое положение; все заспешили по своим делам и обо мне забыли. Я рассказываю так подробно о своей неудаче, потому что в лефовских рассуждениях о литературе меня поражало то, что не принято было говорить о содержании художественного произведения. С поразительным остроумием высмеивались словесные "огрехи" в стихах и статьях. Издевались над случайными совпадениями или "сдвигами" на стыках слов и фраз в стихотворениях литературных противников, ошеломляли друг друга каламбурами, впоследствии находившими место в полемических статьях (например, "дрова березовые, сосновые и других родов", - имелись в виду литераторы Ф. Березовский, Л. Сосновский и С. Родов)... И никогда не говорили о цели работы, об идеологических задачах ее, считая такого рода вопросы решенными и разумеющимися само собой. Подразумевалось, что все лефовцы за советскую стр. 51 -------------------------------------------------------------------------------- власть, никаких сомнений и колебаний здесь быть не могло, стало быть, не о чем и разговаривать. Чтобы не выпасть из общего тона, говорить можно было только о том, как, какими формальными средствами решена та или иная задача. Весьма возможно, что стиль лефовских встреч определяло и бессознательное отталкивание от тех пестрых литературных сборищ, где вопросы "сосуществования" литературы с советской властью все собою заполняли. Но сухость, скептицизм шли больше всего от О. Брика, считавшего неприличным касаться внутренних стимулов художества. "По чертежам деловито и сухо строим завтрашний мир", - эта декларация "сухости" в "Письме" Горькому была для Маяковского чужеродной. "Сухо" делало однобокой и "деловитость", в понимание которой поэт вкладывал трезвость и страстность... Маяковский читал статью по машинописной рукописи, сидя за столом в своем маленьком кабинете, а слушатели расположились в общей комнате-столовой. Ни о каких поправках или замечаниях, полагающихся при "обсуждении", здесь не было и речи, тем более что статья, по-видимому, была уже просмотрена О. Бриком. Каждый говорил о том, что ему больше всего понравилось. Меня поразило, что в статье было рассказано о Есенине очень человечно, ласково и с юмором. Так старший может говорить о младшем. Хотя производственная терминология Лефа была налицо, замечательно воссозданная автором техника работы над вещью раскрывалась как выражение внутреннего задания. Впервые, словно в анатомическом атласе, я увидел как бы разрез мозга поэта, процесс художественного мышления, целеустремленно направленный на отражение действительности. В своем высказывании я сравнил статью Маяковского со статьей Эдгара По, посвященной работе над "Вороном", и сказал что-то о психологии творчества. Последнее вызвало явное неудовольствие Маяковского, повторившего свой тезис, что поэзия - производство. 2 Из реплики Маяковского я понял, что статью эту он знает. Очевидно, "Философия творчества" - так называлась статья Э. По, - бывшая очень популярной в те годы, когда Бальмонт выпускал в издательстве "Скорпион" свои переводы собрания сочинений Эдгара По, вызвала интерес и молодого Маяковского, внимательно следившего за изданиями символистов. Парадоксальная и эксцентрическая попытка американского писателя доказать приоритет формы над содержанием на примере работы над "Вороном" как "вещью наиболее общеизвестной", прямо противоположна по смыслу тому, что сделал Маяковский в статье о стихотворении "Сергею Есенину". И тем не менее, как мне кажется, именно она послужила Маяковскому как бы толчком для создания этой статьи. стр. 52 -------------------------------------------------------------------------------- Эдгар По так формулировал свою задачу: "Я часто думал, - какую интересную журнальную статью мог бы написать любой автор, если бы он захотел - точнее, если бы он мог - подробно, шаг за шагом, отметить процесс, путем которого каждое из его произведений достигло предельной точки. Почему такого писания никогда не было дано миру, я весьма затрудняюсь сказать, - но, быть может, причина ни в чем так не кроется, как в авторском тщеславии. По большей части писатели - в особенности поэты - предпочитают, чтобы думали, что они сочиняют в известного рода утонченном безумии - в состоянии экстатической интуиции, - и они положительно затрепетали бы при мысли о разрешении публике заглянуть за сцену, взглянуть на вырабатываемые и колеблющиеся несовершенства мысли - на истинные задачи, ухваченные лишь в последний момент - на бесчисленные проблески мысли, еще не достигшей до зрелости полной перспективы, - на совершенно созревшие фантазии, отброшенные в отчаянии, как невыполнимые, - на осторожные выбиранья и отбрасыванья - на мучительные вычерки и вставки - словом, на все эти колеса и шестерни - на подъемную машину, чьи блоки создают перемену сцены..."1. Эдгар По, стремясь восстановить последовательность своих творческих усилий, доказывает, что тема стихотворения прояснилась для него в конце работы. Сначала было совершенно неопределенное меланхолическое настроение, которое искало для своего воплощения соответствующие звуковые и ритмические элементы, и только потом, "в последний момент", автор ухватил их сюжетную обусловленность, идею произведения. Маяковский, избегая схематизма и прямолинейности, показывая всю сложность и "обратимость" взаимодействия тематических и формальных моментов творческого процесса, ведет читателя за собой по пути художественного мышления от "целевой установки" до ее реализации в окончательном тексте. В анализе Эдгара По, поразительно тонком в частностях, полностью выпадает социальная обусловленность и целенаправленность творческого процесса. В анализе Маяковского весь механизм художественного мышления раскрыт как социальный, конкретно-исторический процесс. Очень важно отметить, что разбор Маяковского не "разъял" алгеброй гармонию, не ослабил эстетической прелести произведения - опасность, всегда стоящая перед критиком. "Ясно видеть механизм - шестерни и колеса - какого-нибудь произведения Искусства, несомненно, представляет, - заметил Эдгар По, - само по себе, известное наслаждение, но такое, что мы можем его испытывать как раз лишь настолько, насколько мы не испытываем законный эффект, замышленный художником..."2. Статья "Как делать стихи", имеющая значение не только для понимания художественного метода Маяковского, но и общее тео- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Эдгар По, Собр. соч., т. 2, М., 1906, стр. 169. 2 Там же, стр. 196. стр. 53 -------------------------------------------------------------------------------- ретическое значение, напротив, усилила и дополнила "законный эффект, замышленный художником", что мы надеемся сделать ясным в дальнейшей попытке разбора "Сергею Есенину". Сейчас важно указать, что, поднимая вопросы мастерства, Маяковский обрушивался на "романсово-критическую обывательщину", которая приспосабливала Есенина к себе, к своим потребностям, не умея оценить ни его трагедии, ни связи его поэзии с творчеством - "народа-языкотворца". О Есенине с известным правом можно повторить слова Флобера о Беранже, несмотря на крайний субъективизм этой оценки: "Это большая, трогательная натура. Но у него огромное несчастье (я говорю о его произведениях), - это сорт его почитателей. Есть великие таланты, у которых один только недостаток, один порок: их сильнее всего чувствуют вульгарные умы и созданные для легкой поэзии сердца. Вот уже тридцать лет Беранже работает на любовные ' связи студентов и чувственные мечтания коммивояжеров. Я прекрасно знаю, что он пишет не для них, но именно эти люди чувствуют его сильнее всего"1. Однако подобно тому, как у Беранже была огромная демократическая аудитория, оценившая его песенное творчество как высокую лирику, аудитория, значение которой не мог понять Флобер, Есенина чувствовали своим даже те, кто был далек от поэзии, и не принимали снобы. Маяковский отбирал Есенина у романсовой обывательщины и, связывая лучшее в Есенине с его любовью к народу, подрывал самоуверенность снобов, показывал ограниченность их вкуса. 3 Среди поэтов-современников, которых Маяковский любил или в какой-то мере признавал и ценил или с которыми считался, Есенин занимал особое место. В воспоминаниях Л. Брик "Маяковский и чужие стихи" дана интересная сводка стихов, которые Маяковский повторял вслух, иногда переделывал по-своему, сознательно "перевирая". По-видимому, он, находил в этом не просто удовольствие или во всяком случае не простое удовольствие, поскольку ко многим часто цитируемым стихам отношение было явно ироническое, но и своеобразную "зарядку" для выделки собственных строк. "Есенина Маяковский знал, конечно, хорошо, но читал редко"2, - свидетельствует Л. Брик. Тем не менее Маяковский, можно утверждать, чувствовал всегда Есенина в поэзии сейчас же вслед за собой. На "Чистке современной поэзии" в Политехническом музее в 1922 году о Есенине было оказано сочувственно, и в том же году, рассказывая в Риге (тогда столице буржуазной Латвии) о советской поэзии, Маяковский выделил Есенина. "Имажинисты - крошечная группка, имевшая успех лишь в ту пору, когда -------------------------------------------------------------------------------- 1 Густав Флобер, Собр. соч., т. VII, М. 1937, стр. 179. 2 Л. Ю. Брик, Маяковский и чужие стихи, "Знамя", 1940, N 3, стр. 181. стр. 54 -------------------------------------------------------------------------------- все остальные передовые группы занимались строительством и политической работой. Теперь же она уже выдохлась. Из всех них останется лишь Есенин", - так излагает высказывания Маяковского рижская газета "День"1. Во вступлении к поэме "Во весь голос", которое было своего рода поэтическим завещанием, итогом пройденного пути, Есенин упомянут как поэт, которого будущее примет рядом с Маяковским, хотя и не так, как Маяковского: Я к вам приду в коммунистическое далеко не так, как песенно-есененный провитязь. В следующей строфе вновь появляется "не так" - отзвуки" давней полемики, желание резче подчеркнуть разницу между своей поэзией и поэзией Есенина: "...дойдет не так, - не как стрела в амурно-лировой охоте..." "Песенность" Есенина противопоставляется "трибунности" Маяковского - "агитатора, горлана-главаря". В неологизме "провитязь" можно увидеть характеристику Есенина как поэта, идущего из далекого прошлого Руси, благородного, доблестного воина, хотя и не такого, как Маяковский - творец "грозного оружия" нового образца. Есенин в свою очередь признавал только соперничество Маяковского, всячески задирая его: "...он, их главный штабс-маляр, поет о пробках в Моссельпроме". Впрочем, следует привести строфу полностью, чтобы стал понятен ее юмор и скрытое признание противника: Мне мил стихов российский жар - Есть Маяковский, есть и кроме, Но он, их главный штабс-маляр, Поет о пробках в Моссельпроме. Есенин назвал "бездарными" в своем очерке об Америке "150000000" Маяковского; в ответ Маяковский в стихотворении, посвященном Пушкину, сказал о Есенине: "Балалаечник". Та и другая оценка - не только результат взаимного отталкивания очень разных художнических индивидуальностей, но еще и противоборство художественных методов. Творчество Есенина не затронуло тех противоречий, которые определялись героикой советской действительности в тот ранний исторический период борьбы за социализм, когда поэт искал свои пути в бурях века. Оно идет не по основной линии развития советской литературы. Трагизм поэзии Есенина совсем иного плана, трагизм конца старого мира в большей степени, чем пафос утверждения нового. И в том, и в другом Есенин "опоздал" и "догонял". Чем более ясной становится Есенину перспектива социалистического развития -------------------------------------------------------------------------------- 1 Артур Тупин, Влад. Маяковский за границей, газета "День", Рига, 9 октября 1922 года, N 7. стр. 55 -------------------------------------------------------------------------------- России ("теперь в Советской стороне я самый яростный попутчик"), тем страшнее для него неучастие в общем деле, тем мучительнее осознание - "да и, пожалуй, сам я здесь не нужен". Это общее, главное настроение таких его замечательных произведений последних лет, как "Возвращение на родину", "Русь советская", "Русь уходящая". А Маяковский с первых шагов нового общества чувствовал себя в "грядущем быту", рвался в завтра, в "коммунистическое далеко.". Маяковский был "впереди", поэтому, несмотря на полемику, мог, посмотрев на Есенина как бы из будущего, объективно оценить огромное дарование Есенина, чего не сумел - сделать по отношению к Маяковскому Есенин, остававшийся, по его собственному выражению, "в прошлом одной ногою". "Балалаечник!" - разве этим исчерпывалось отношение Маяковского к Есенину? Но нарочитым, полемическим упрощением подчеркивалась крестьянская ограниченность Есенина, от которой поэт уходил, но слишком медленно. Балалайка - хороший народный инструмент, но она была в то время "знаменем" отсталости. "Балалаечник" по отношению к Есенину смешно и обидно и по существу глубоко несправедливо. Есенин рвал с "мужиковствующими", "цепляющимися за Русь, как за грязь и вшивость", о Н. Клюевым, с П. Орешиным, и по возвращении из Америки объявил об этом во всеуслышание. Маяковский это прекрасно знал. Но дело происходите обстановке борьбы литературных групп. И вот Есенин - "балалаечник". Если для Маяковского сразу стала своей ленинская идея •смычки города с деревней, то Есенин пришел к ней через мучительные противоречия. "Я знаю - время даже камень крошит..." - признается он в "Письме деду", воспевающем тот самый "чугунный поезд" и вообще машину, которые в свое время с такой лирической силой ниспровергал в "Сорокоусте", С идейной эволюцией Есенина связано изменение отношения его к Маяковскому в лучшую сторону. "В последнее время у Есенина, - вспоминает Маяковский, - появилась какая-то явная симпатия к нам (лефовцам): юн шел к Асееву, звонил по телефону мне, иногда просто старался попадаться". В последние годы жизни Есенин воспел "каменное и стальное" как "мощь родной стороны", воспел по-есенински поэтично и воинствующе отстаивал эту идею. И, однако же, все "существо" Есенина "от липа до пяток" было "сплошь" деревенское. "Его очень способные и очень деревенские стихи нам, футуристам, конечно, были враждебны", - говорит Маяковский в статье "Как делать стихи", подчеркивая в дальнейшем развитии этой мысли и ту основу, на которой возможно было сближение: "Есенин выбирался из идеализированной деревенщины, но выбирался, конечно, с провалами, и рядом с Мать моя родина, Я большевик... - появлялась апология "коровы"..." стр. 56 -------------------------------------------------------------------------------- У Есенина мог быть свой путь к пролетарской идеологии. Вопрос о создании стиля, "соответствующего эпохе", поставленный в резолюции ЦК о политике партии в области художественной литературы 1925 года, был не прост. Важно, однако, отметить, что резолюция ЦК брала под защиту самобытность поэтов деревни в их изобразительных средствах, рекомендуя поддерживать их, "не вытравливая из их творчества крестьянских литературно-художественных образов, которые и являются необходимой предпосылкой для влияния на крестьянство". "Очень деревенские" ранние стихи Есенина, в которых, по его собственному признанию, он шел от Кольцова, в дальнейшем изменялись, испытав влияние Блока, а после революции и Маяковского. Конечно, не эти стилистические изменения, которые не имели решающего значения для художественного строя поэзии Есенина, а его идейная эволюция, его "тяга к новому" сделали возможной попытку Маяковского пригласить его в свою группу, о чем вспоминает Н. Асеев: "Разговор шел об участии Есенина в "Лефе". Тот с места в карьер запросил вхождения группой (имажинистов. - В. П.). Маяковский, полусмеясь, полусердясь, возражал, что это сниматься, оканчивая школу, хорошо группой, Есенину это не идет. "А у вас же группа?" - вопрошал Есенин. "У нас не группа, у нас вся планета!" На планету Есенин соглашался. И вообще не очень-то отстаивал групповое вхождение". И тем не менее Есенин оставался противоположностью Маяковского в таком коренном вопросе, как противопоставление общественного и личного, "души" и "лиры", которое хотел "узаконить": Отдам всю душу октябрю и маю, Но только лиры милой не отдам. Ко многим лучшим его произведениям, к той же "Анне Снегиной", эта декларация никак не подходит, здесь "лира" и "душа" были одно. Однако другие замечательные поэтические произведения Есенина свидетельствуют о трагическом раздвоении, терзавшем его до последних дней. Противоречие между обретенной поэтом верой в социалистическое будущее родины и неверием в свои силы нарастало: Я не знаю, что будет со мною... Может, в новую жизнь не гожусь, Но и все же хочу я стальною Видеть бедную, нищую Русь. Понимание и радость по поводу успеха общего дела, с одной стороны, и обостренное сознание собственной неполноценности - с другой. Первое только еще больше растравляет второе. К произведениям второго плана, особенно безотрадным, относятся прежде всего цикл "Москва кабацкая" и поэма "Чорный человек" - трагическая сатира, больная и до предела ожесточенная, и против самого себя, и против тех "поклонников", кого настоящий поэт мог лишь ненавидеть. Но в яростных инвективах по собственному стр. 57 -------------------------------------------------------------------------------- адресу ни на один миг не утрачивалась перспектива победы общего дела, благословение будущего родины, вступившей на новый, социалистический путь. Все это вместе взятое было Маяковскому совершенно чуждо, тем более что, по его убеждению, "ноющему" не должно быть места в поэзии. Поэтому в образе Есенина, который возникает из знаменитого стихотворения Маяковского, напрасно было бы искать полноты и охвата тех противоречий, о которых речь шла выше 1. 4 Маяковский с удовольствием отмечал в Есенине, вернувшемся из Америки, ясную тягу к новому, отход от имажинизма к ВАППу, то есть, по понятиям тех лет, к той литературной группе, которая несла знамя партии в литературе. В самом деле, политическая эволюция Есенина в 1924 и 1925 годах была стремительной и определенной. В "Руси уходящей" он писал: Я тем завидую, Кто жизнь провел в бою, Кто защищал великую идею. А я, сгубивший молодость свою, Воспоминаний даже не имею. (1924) По настроению эти строки в точности совпадают с тем, что почувствовал в Есенине Маяковский: "Была одна новая черта у самовлюбленнейшего Есенина: он с некоторой завистью относился ко всем поэтам, которые органически спаялись с революцией, с классом и видели перед собой большой и оптимистический путь". Почти все стихи Есенина последних двух лет, во всяком случае стихи на общественные темы, полны прямыми, если можно так сказать о стихах, заявлениями о происшедшей с ним перемене: Теперь года прошли. Я в возрасте ином. И чувствую и мыслю по-иному. И говорю за праздничным вином: Хвала и слава рулевому! (1924) -------------------------------------------------------------------------------- 1 Тема "Маяковский и Есенин" подсказана временем, желанием глубже разобраться в особенностях развития нашей поэзии, не упустив ничего из ее действительных богатств, которые были под спудом, не ослабляя противоречий, присущих ее общепризнанным ценностям. Однако было бы странно во имя этой хорошей цели "улучшать" одно или "ухудшать" другое. К сожалению, в трактовке творчества Маяковского и Есенина в последнее время наметилась такая тенденция на "сближение" вплоть до "отождествления". Она, эта тенденция, заметна и в одной из последних работ на эту тему - в статье В. Лаврова "В. Маяковский и С. Есенин"; автор, справедливо замечая, что "путь их в революции был отмечен драматизмом", не раскрывает принципиальной разницы в содержании этого понятия ("Филологический сборник студенческого" научного общества", т. 2, изд. ЛГУ, 1959, стр. 27). стр. 58 -------------------------------------------------------------------------------- И вслед за тем: Равнодушен я стал к лачугам, И очажный огонь мне не мил, Даже яблонь весеннюю вьюгу Я за бедность полей разлюбил. Мне теперь по душе иное... И в чахоточном свете луны Через каменное и стальное Вижу мощь я родной стороны. (1925) В январе 1924 года Есенин, по свидетельству близких к нему людей, получив через друзей корреспондентский билет одного из сотрудников "Правды", провел несколько часов в Колонном зале у гроба Ленина. Заметил ли его там Маяковский? Однако нельзя было не заметить, не выделить среди многих других стихов, посвященных Ленину, особой интонации есенинских стихов на эту тему, которые стали появляться в печати уже весной 1924 года: "Я не пойму, какою силой сумел потрясть он шар земной?" Есенин признавался: "Он вроде сфинкса предо мной", а несколько позже в "Стансах" уже осознавал, - Что имя Ленина Шумит, как ветр, по краю, Давая мыслям ход, Как мельничным крылам. Как ни горько звучит ирония Есенина по отношению к самому себе, но он пытается дать и своим "мыслям ход": "Настал наш срок. Давай, Сергей, За Маркса тихо сядем, Чтоб разгадать Премудрость скучных строк". Сопротивляясь общему движению, еще разделяя предрассудки; против марксизма у имажинистов и "мужиковствующих", с которыми он уже порвал или готов был порвать, Есенин понимает превосходство нового, молодого: И вот сестра разводит, Раскрыв, как библию, пузатый "Капитал", О Марксе, Энгельсе... Ни при какой погоде Я этих книг, конечно, не читал. Воронский на конференции ВАППа в начале 1925 года негодует: "Давай, Сергей, за Маркса тихо сядем". В чем дело: ведь это разврат, это обман, их обманывают, а они этому верят. Нельзя всерьез к этому относиться. Это издевательство над читателем и над писателем. Человек потерял всякую совесть. Пускай же он стр. 59 -------------------------------------------------------------------------------- всуе не произносит имена Ленина и Маркса, потому что эти имена нам дороги!"1 Сторонник "искренности" и "нутра" в литературе не почувствовал искренности в том, что Есенин, по незнанию, называл "премудростью скучных строк", что он хотел и не сразу смог "разгадать". Воронский встречает с неодобрением трактовку образа Ленина и у Маяковского, который был вместе с теми, кто открывал "Маркса каждый том, как в доме собственном мы открываем ставни". Воронский всем недоволен в образе Ленина у Маяковского: "...тема не удалась поэту... Ленин Маяковского окаменел... Маяковский мало почувствовал Ленина..." В итоге получается одинаково недружелюбная оценка совершенно различных, но абсолютно добросовестных, продиктованных глубокой внутренней необходимостью попыток двух крупных русских талантов приблизиться к важнейшей теме эпохи. В чем причина этой столь странной враждебности Воронского к политической эволюции поэтов, масштаб которых он понимал, хотя и относился к ним по-разному? В годы становления советской литературы в роли редактора "Красной нови" - журнала, возникшего по почину Ленина, главного литературно-политического "толстого" журнала тех лет, Воронский выдвинул немало имен, которые впоследствии составили славу советской литературы. Воронский понимал всю сложность задачи правдивого отражения художником быстро изменяющейся революционной действительности. Однако он не видел оплодотворяющего воздействия мировоззрения на рост художника. Советская общественность справедливо оценила эти взгляды Воронского как отрицание роли мировоззрения. В итоге получалось так, что Воронский приспосабливал литературную политику к наиболее отстающим попутчикам, обосновывая, свою позицию тем, что публицистика класса бежит вперед на ходулях, а художественное творчество ковыляет сзади на костылях. Эта фраза имела тогда широкое хождение. Между тем в рамки "попутничества" не укладывалась литературная практика не только Маяковского, но и Есенина (конечно, не только их одних): они пытались решать художественными средствами главные темы эпохи вместе и наряду с публицистами. Напостовцы, - и в этом отношении они совпадали с Воронским, - восприняли с раздражением попытку Есенина заговорить в своих стихах о Марксе и Ленине как вторжение в ту заповедную область, которая для попутничества не предназначена. "Несомненно то, что Есенин написал о Марксе, о Ленине - после путешествия по Кавказу с Бардиным, но в идеологическую искренность и возможность исправления Есенина я не верю"2, - заявил на той же конференции ВАППа Лебедев-Полянский. По-видимому, имелось в виду -------------------------------------------------------------------------------- 1 Архив ИМЛИ, ф. 156, ВАПП, стр. 25 - 30. 2 Архив ИМЛИ. стр. 60 -------------------------------------------------------------------------------- неверие в "исправление" Есенина от имажинизма и крестьянской ограниченности. Но подобное же неверие в возможность перевоспитания "попутчика" Маяковского, в его "исправление" от футуризма и лефовства сказалось в том, как сдержанно была встречена критикой его поэма о Ленине. Маяковский ясно понимал ложность концепции "недоверия". Автор поэмы о Ленине протестовал против нее с элегической иронией в одном из стихотворений 1925 года: Может, критики знают лучше. Может, их и слушать надо. Но кому я, к черту, попутчик! Ни души не шагает рядом. Грусть от осознания своего положения в литературе не превращает его в пессимиста, смягчена юмором: Мне скучно здесь одному впереди, - поэту не надо многого, - пусть только время скорей родит такого, как я, быстроногого. Для Маяковского Ленин - "самый человечный человек", для Есенина "он вроде сфинкса", и "последний поэт деревни" стремится "разгадать" его. Есенин в конце 1924 года начинает работать над поэмой, которую в письме к одному из друзей характеризует как лучшее из всего, что он написал. Это "Анна Онегина", где образ Ленина органичен, где в эпизоде встречи поэта со своими земляками содержатся строки очень достоверные и глубокие: "Скажи, Кто такое Ленин?" Я тихо ответил: "Он - вы". "Он - вы", - но так Есенин еще не мог сказать в 1917 году, к которому относится эпизод поэмы. Эта "модернизация" важна для понимания общей эволюции Есенина в решении важнейших проблем эпохи. Заслуживает внимания, что в сентябре 1924 года - к 6-й годовщине гибели двадцати шести бакинских комиссаров - он в одно время с Маяковским и Асеевым пишет полную боли за погибших и веры в будущее коммунизма романтическую "Балладу о двадцати шести". стр. 61 -------------------------------------------------------------------------------- Маяковский хочет, чтобы его траурная инвектива по адресу английских убийц отдалась "гулом восстаний" на всем Востоке, находящемся под гнетом империалистов. Его стих запомнился разящими, повелительными призывами: Пусть сегодня сердце корейца жаром новой мести греется. Тряпку с драконом сними и скатай, знамя восстания взвивший Китай! У Есенина политический накал усиливается щемящим противопоставлением зверского расстрела спокойствию природы - "ситец неба такой голубой". Есенин втянут в решение самых острых социально-политических вопросов времени. Мысль о Ленине, образ Ленина присутствуют во всех его размышлениях, во всех "исповедальных" произведениях его политической лирики, ставших программными для него. "Мы многое еще не сознаем, питомцы ленинской победы", - начинает он свою "Русь уходящую". В "Ответе", высказывая восторг перед "революцией великой" и желая объяснить отчаяние своей "больной души", не закаленной трудностями, поэт говорит о "Солнце - Ленине": Но эта пакость - Хладная планета! Ее и Солнцем - Лениным Пока не растопить! В годовщину смерти Ленина он пишет стихотворение "Капитан земли", в котором признается; Я счастлив тем, Что сумрачной порою Одними чувствами (подчеркнуто мной - В. П.) Я с ним дышал И жил. Если Маяковский вместе с пролетарскими поэтами в самом деле жил "одними чувствами" с Лениным, если осознание этого единства наполняло всю его поэзию до самых лирических глубин, то Есенин, выбираясь из "сумрачной поры" на свет, впервые открывал для себя человека, давшего имя эпохе, терзался своей раздвоенностью, в то же время пытаясь как-то узаконить ее. Но если вспомнить, что прошло меньше года с того времени, как Есенин написал о Ленине: "Он вроде сфинкса предо мной", - станет ясно, какая огромная внутренняя работа была проделана поэтом и с какой интенсивностью совершался в нем процесс постижения, "разгадки" нового. Был задуман целый цикл под загла- стр. 62 -------------------------------------------------------------------------------- вием "Над "Капиталом" - наивный и вдохновенный, насмешливый по отношению к самому себе и исступленно трагический (сюда входят, вероятно, "Стансы", "Метель" и "Весна")1. Есенин жаловался на недоступность для него Маркса и огорчался этим именно потому, что не сомневался: путь, предуказанный Марксом и Лениным, путь, по которому идет его родина, единственно правильный. У Маяковского была в этом плане гораздо более серьезная подготовка, чем у Есенина. В процессе работы над поэмой о Ленине он обращался к произведениям классиков марксизма, перечитывая их, вероятно, с тем же чувством, которое он испытал в ранней юности: "Нет произведения искусства, которым бы я увлекся более, чем "Предисловием" Маркса". Но и Маяковский чувствовал недостаточность своего теоретического багажа. 30 марта 1930 года он подписался на собрания сочинений Маркса, Энгельса, Ленина и Плеханова; часть книг получил, остальные пришли подписчику уже после его смерти. "Мы открывали Маркса каждый том", - говорил Маяковский, но тут же подчеркивал, что диалектика "бряцанием боев... врывалась в стих". Той связи с жизнью, с новой действительностью, которая давала Маяковскому возможность по-настоящему понять марксизм, у Есенина не было. Поэтому его ученические попытки понять Маркса приобретали трагикомический характер. "Вчера прочел я в "Капитале", что для поэтов - свой закон", - сообщает он с радостью, еще большей потому, что для него стал "вдруг - понятен "Капитал". Ведь до этого в стихотворении "Метель" - одном из наиболее мрачных, самобичующих произведений последнего периода, где он затягивает по себе "заупокойную", поэт вкладывает в уста своего могильщика такие слова: Вот чудак! Он в жизни Буйствовал немало... Но одолеть не мог никак Пяти страниц Из "Капитала". Вероятно, "чудаку", столь мало приспособленному к теоретическому чтению, да еще по вопросам прибавочной стоимости, стал "вдруг - понятен "Капитал", когда "попадались", по его собственному выражению, строчки, где говорилось об искусстве, о том, что поэзия - особый вид духовного производства, что капитализм враждебен поэзии. Это не могло не звучать для Есенина откровением. Есенин писал, что его биография - в его стихах. Порывы к тому, чтобы пополнить свой теоретический багаж, засесть за книги -------------------------------------------------------------------------------- 1 См. статью В. Земского, И. Правдиной в журнале "Русская литература" стр. 63 -------------------------------------------------------------------------------- перемежались с приступами запоев и самобичевания, - все это находило преломление в стихах. "Нет, что-то с Марксом я никак не слажу", - признается он в черновом автографе "Метели". Эти попытки "сладить" с Марксом, понять его, попытки, о которых Есенин постоянно твердит в последних стихах, были честными и трогательными поисками оптимизма. Противопоставив себя Есенину в поэме "Во весь голос", Маяковский в знаменитых строчках: "Мы открывали Маркса каждый том, как в доме собственном мы открываем ставни" - образом радости и света отвечал и на заявления Есенина о "скучности", о "непонятности" Маркса. В середине 1925 года вышла в библиотечке "Огонька" книжка стихов Есенина - как бы маленькая антология его поэзии, рассчитанная на массового читателя. Вероятно, она составлялась при участии автора, во всяком случае не могла не быть показана ему. В книжке "Огонька" нет ни одного стихотворения из "Москвы кабацкой", в нее вошли все его чистые и грустные стихи о природе и родине - с 1914 по 1924 год. "Кипятковская вязь", "Золотое затишье", "Голубые долы" - вот названия некоторых ее разделов. Последний раздел включал "Мы многое еще не сознаем", "Письмо от матери", "Ответ" и "Русь советская", то есть составлял известный контраст с предыдущими, поскольку положительные ноты звучат в этих стихотворениях, несмотря на их противоречивость, с полной определенностью. Есенина хвалили с готовностью, радостно отмечая светлое начало, побеждающее в его творчестве. В "Правде" (24 октября 1924 года) критик П. Ионов писал: "После долгих и бурных исканий автор пришел к Пушкину. Его "На родине" и "Русь советская" определенно навеяны великим поэтом: "Здравствуй, племя младое, незнакомое..." Особенно замечательна по силе и вместе с тем удивительной простоте стиха "Русь советская". Стремление Есенина решать главные темы эпохи было поддержано партийной печатью. Между тем Воронский, любя и по-своему ценя Есенина, толкал его на другой путь, "оберегал" от революционной темы. "Если внимательно вчитаться в "Стансы", - писал он, - станет очевидным, что за внешней революционностью таится глубочайшее равнодушие и скука; как будто говорит поэт: хотите революционных стишков - могу, мне все равно, могу о фонарях, об индустрии, о Ленине, Марксе... Имена их нам, большевикам, дороги; мы с ними сжились, сроднились, они для нас - пароль и лозунг, мы привыкли сочетать с ними самое лучшее, самое высокое в нас, и, право, оставьте вы их лучше нам, не треплите их где попало, не тискайте их в "стишках", да еще неважных, да еще напускных. Найдутся иные поэты, и у них найдутся другие праведные и верные слова"1. -------------------------------------------------------------------------------- 1 А. Воронский, Литературные типы, изд. "Круг". М. 1925, стр. 192. стр. 64 -------------------------------------------------------------------------------- "Оставьте вы их лучше нам..." Может быть, Воронский и имел право на воспоминания о Ленине, которого он увидел и услышал еще в революцию 1905 года на одном из конспиративных собраний, о чем и рассказал в своих воспоминаниях "За живой и мертвой водой" - примечательных мемуарах бурсака, ставшего профессиональным революционером. Однако он допускал серьезные отступления от марксизма. И хотя в его воспоминаниях о Ленине есть крупицы драгоценных деталей быта и характера, бытовой план мешал ему воспринять высокий, воплощенный поэтами образ, который стал достоянием миллионов, впервые узнавших Ленина в его революционном действии и беззаветно пошедших за ним. Воронский ведь и сам признавался: "Может быть, слишком жив еще в нас Владимир Ильич, и его живая подвижная фигура заслоняет еще Ленина в стихах и поэмах и в прозе; скорей, однако, Маяковский мало почувствовал Ленина". "Оставьте вы их лучше нам..." Воронский не понял значения той "тяги к новому" у Есенина, которую заметил Маяковский, которую так поддержал Луначарский. Если вдуматься в смысл оценки, которую дал Воронский поэме Маяковского о Ленине, то мы увидим, что и эти стихи казались ему "напускными". "Найдутся иные поэты, и у них найдутся другие праведные и верные слова". По существу Воронский не признавал не только за Есениным, но и за Маяковским права говорить о главном, о том, чем жили передовые люди эпохи. 5 Конец Есенина вызвал целый поток стихов, статей, воспоминаний. Едва ли можно более конкретно объяснить ту сложную социальную и психологическую обстановку, в которой создавалось стихотворение "Сергею Есенину" и его полемический характер по отношению к стихам и статьям "есенинствующих", чем это сделал сам Маяковский в статье "Как делать стихи". Он решительно отошел от той трактовки, которую давала Есенину "посвящений и воспоминаний дрянь", выставив на первый план не слабость, а силу, то, что было в Есенине - бунтующей и не сумевшей приложить себя к делу великой силой, в чем была сущность его метаний. Есенин, мечтавший "догнать стальную рать", стремился извергнуть из себя пьяное кликушество и стать здоровым человеком. Он подчеркнуто вводит в свои стихи современную политическую терминологию, хочет понять и представить свою биографию символом судьбы миллионов крестьянства, которые после мучительных колебаний твердо определили свое место в революции, стали союзниками рабочего класса. А мещанское восприятие переделывало трагедию Есенина в душещипательный романс. "Ваше имя в платочки рассоплено..." - нет, это не тот Есенин, который проявлял страшную силу и в страдании, и в наслаждении. "Встать бы здесь гремящим скандалистом: "Не позволю мямлить стих и мять!" - стр. 65 -------------------------------------------------------------------------------- это Маяковский говорит и за Есенина, и за себя. Не исказить смысл той тяги к новому, которая составляла главное в последние годы жизни и творчества Есенина. Навсегда теперь язык в зубах затворится. Тяжело и неуместно разводить мистерии. У народа, у языкотворца, умер звонкий забулдыга подмастерье. Боль за несчастную судьбу соратника по "звонкому" мастерству, "забулдыги подмастерья" - это глубокая боль "народа-языкотворца". Впервые Маяковский прямо и смело связывает лучшее в Есенине с народом, освобождая это слово от привкуса крестьянской ограниченности. Маяковский выделяет в образе Есенина то, что несовместимо с уходом от жизни, он создает образ бунтаря, напоминающий самого Маяковского: Вы ж такое загибать умели, что другой на свете не умел. Богоборчество Есенина, хотя и запоздалое по сравнению с "Облаком в штанах", - это прежде всего та область, где Есенин, по определению Маяковского, "не пел, он грубил, загибал". В "Инонии" - поэме о пастушеском рае, каким себе представлял тогда Есенин жизнь при социализме, он так высказывается о боге и святых отцах: Даже богу я выщиплю бороду. Оскалом моих зубов Ухвачу за гриву белую... И дальше: Языком вылижу на иконах я Лики мучеников и святых. Обещаю вам град Инонию, Где живет божество живых! И совсем с интонацией Маяковского: Ныне ж бури воловьим голосом Я кричу, сняв с Христа штаны... стр. 66 -------------------------------------------------------------------------------- Или в другом стихотворении: Сшибаю камнем месяц И на немую дрожь Бросаю, в небо свесясь, Из голенища нож. Нельзя не вспомнить - по перекличке - образов раннего Маяковского: Я думал - ты всесильный божище, а ты недоучка, крохотный божик. Видишь, я нагибаюсь, из-за голенища достаю сапожный ножик. В неистовом отрицании тех, кому еще не так давно сам поклонялся, тех, кто поэтизирует нищую Россию, Есенин "грубил... загибал": Странный и смешной вы народ! Жили весь век свой нищими И строили храмы божие... Да я б их давным-давно Перестроил в места отхожие. Конечно, это не весь Есенин, это только одна сторона в нем, но очень важная, ставшая особенно ощутимой в последние годы. Голос Есенина - гражданского поэта - крепнет, углубляя звучание его лирики. Даже в таких элегических произведениях, как цикл "Русь советская", чувствуется неожиданная для Есенина трибунная интонация. Маяковский берет только одну эту сторону, явно стилизует образ своего героя, делает Есенина похожим на Маяковского - прием, возможный для поэта (и, еще раз заметим, не приемлемый для литературоведа). Он хочет защитить Есенина от жалости к нему, чувства тем более опасного, что оно может стать оправданием самоубийства. Издеваясь над упрощенным наставничеством "напостовцев", назойливым и плоским ("лучше уж от водки умереть, чем от скуки"), Маяковский начисто отвергает и версию о разочаровании Есенина в Октябрьской революции, которую тогда пустили в ход враги, не желая считаться с главной идеей последнего периода его творчества - гордым советским патриотизмом Есенина 1. А. А. Есенина-Ильина ("сестра Шура") рассказывала мне: когда Сергей уехал с Дункан и долго пропадал за границей, соседи-односельчане интересовались, что он пишет домой, говорили отцу: "Не вернется, Александр Никитич, твой сынок, там останется..." (в те годы такие случаи были нередки). Отец усмехался: "Вернется, обязательно вернется, потому пупок здесь зарыт", - указывал он вниз. -------------------------------------------------------------------------------- 1 В. Ходасевич, Есенин, "Современные записки" ("Annales contemporains"), Париж, 1926. В письме к К. Чуковскому от 17 марта 1926 года Горький оценивает эту статью Ходасевича как злую и несправедливую. стр. 67 -------------------------------------------------------------------------------- И в этом жесте больше, чем в словах, была уверенность крестьянина, чьи корни - в земле, в труде. Это чувство корня, или "пупка", родины, Руси, говорила сестра поэта, было самым сильным в нас, было нам привито с детства. Мать моя родина, Я большевик... - эти строки Есенина, по признанию Маяковского, "не могли не нравиться". Я думаю, что чувство родины, отделявшее пропастью Есенина от имажинистов, было решающим в Есенине для Маяковского. "Корнями романтизма" называет Маяковский в автобиографии то же чувство: "Над лесами горы. Подрос. Бегал на самую высокую. Снижаются горы к северу. На севере разрыв. Мечталось - это Россия. Тянуло туда невероятнейше". С этим чувством вошли оба поэта в советскую поэзию и пошли к осознанию и выражению его разными путями. Маяковский отказывается не только объяснять, но и искать объяснений смерти Есенина, понимая, что за его концом стоит сложная драма, которую нельзя свести к одной или даже многим "причинам". "Не откроют нам причин потери ни петля, ни ножик перочинный", - решительно заявляет он. Только показав, как Есенин умел "загибать", каким он был "гремящим скандалистом", можно было снять надгробные причитания. Однако если Маяковский ставил своей задачей "обдуманно парализовать действие последних есенинских стихов", то литературные почитатели Есенина сделали все возможное, чтобы помешать этой попытке Маяковского, выдвинув на первый план в Творчестве Есенина то, с чем он порывал, его слабость, а не силу. 6 Есенин жаловался на то, что он не мог осилить "Капитал", но уже одно то, что он иронизировал над собой, призывая себя к этой задаче, - свидетельствовало о том, что поэт уверовал в социалистический путь, как единственно возможный путь развития любимой Руси, убедился, что только через индустриализацию - "через каменное и стальное" - может осуществиться "вселенское счастье людей" во главе с Советской Россией. Страх перед городом, "железным гостем", рожденный невежеством мелкого собственника, не осознавшего выгод социалистической революции в деревне, - был в какой-то мере и страхом "литературным", заимствованным из "Обезумевших деревень" Верхарна: Поля кончают жизнь под страшной колесницей, Которую на них дух века ополчил, стр. 68 -------------------------------------------------------------------------------- И тянут щупальцы столица за столицей, Чтоб высосать из них остаток прежних сил. (Перевод В. Брюсова) У Есенина этот ужас патриархального крестьянства перед го родом выглядел так: Мир таинственный, мир мой древний, Ты, как ветер, затих и присел. Вот сдавили за шею деревню Каменные руки шоссе. Смысл ленинских речей, в которых перед Советской республикой ставилась задача преодолеть вековую российскую отсталость, ленинской мечты о 100 000 тракторах, которые дадут жизнь полям новой, советской деревни, усвоен был Есениным много позже. В монологах Рассветова, большевистского комиссара из пьесы "Страна негодяев", написанной после возвращения из Америки, слышим совсем иное - не страх перед городом, а ненависть к патриархальщине, полудикости и самой настоящей дикости. Об этом говорил и В. И. Ленин в знаменитой речи на VIII съезде Советов, подчеркивая, что десятки верст бездорожья отделяют деревню от железных дорог, то есть материальной связи с городом. Есенин вкладывает в уста комиссара Рассветова открывшееся ему понимание роли социалистической индустриализации: 10 тысяч в длину государство, В ширину около верст тысяч 3-х, Здесь одно лишь нужно лекарство - Сеть шоссе и железных дорог. Как ни трагично было противоречие между обретенной поэтом верой в социалистическое будущее своей страны, в ее индустриальное развитие и неверием в свои силы, осознанием собственной неполноценности, но с противопоставлением деревни городу, с враждебным отношением к городу было покончено. Этих мотивов в поэзии Есенина последнего периода нет. В этом, можно сказать, едва ли не важнейший в политическом отношении итог его творческой эволюции. Если же взять журнал "Красная новь", руководимый Воронским, за 1926 год, следующий год после смерти Есенина, не может не броситься в глаза, как последовательно уничтожается смысл этой эволюции. Есенин - жертва города, - вот лейтмотив статей и стихов, посвященных поэту, начиная с открывшей эту серию статьи А. Воровского "Об отошедшем": "... темная, вонючая гнилая густая жижа раскрывает недра свои, всасывает и затягивает, - и человек гибнет. Такие поляны называются чарусами. От такой городской чарусы погиб Есенин" 1. Что такое "городская чаруса"? Не отождествлялся ли в этом образе, невольно для автора, город пролетарский с нэпманской -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Красная новь", 1926, N 1, стр. 230 стр. 69 -------------------------------------------------------------------------------- "чарусой", с Москвой "кабацкой"? В статье о Есенине," написанной еще при жизни поэта, Воронский очень верно и чутко подмечал его силу и слабость, ориентируя его на новые идейно-передовые мотивы, связанные в его творчестве с поворотом к городу: "Идти к "неведомым пределам" занятие довольно неопределенное, а наше время требует четкой ясности, - писал критик-...Поэт поклонился советской Руси. Но она поднимается совсем на других дрожжах, чем старая... Русь советская будет жива железным гостем, паровозами, электричеством, заводом, нефтью..." По-видимому, скорбь об отошедшем лишила Воронского-редактора той "четкой ясности", которой он совершенно справедливо требовал от самого поэта при его жизни. В статье о стихах молодого поэта Ивана Приблудного, посвященных Сергею Есенину, один из критиков "Красной нови" писал: "Как и Есенин, поэт недоверчив к неласковому городу... по-молодому не сдается поэт в схватке своей с кирпичным городом, он пытается даже подвести в стихах теоретическое обоснование под органическую свою привязанность к тульско-калужской Руси, под страх перед нью-йоркизмом. Такая оборонительная поза - новый и существенный момент в сравнении с поэтическим обликом Есенина, лишь пассивно неприемлющего машинизм нашей эпохи, уходящего (ушедшего) от него к "неведомым пределам"..." 1. Но ведь Есенин прямо заявлял: "Мне теперь по душе иное..." В стихотворении "Цветы", опубликованном в том же 1926 году в "Красной нови" с подзаголовком "Из черновых рукописей", несмотря на незавершенность многих строк и крайнюю наивность некоторых метафор, совершенно отчетливо выражена мысль поэта: люди, павшие за дело Октября, дороги ему, он говорит о них с нежностью, как о цветах: Мне страшно жаль Те красные цветы, что пали. Головку розы режет сталь, Но все же не боюсь я стали. Цветы ходячие земли! Они и сталь сразят почище, Из стали пустят корабли, Из стали сделают жилища. В заключительной строфе, сливая свой гимн природе с гимном человеку-победителю, Есенин говорил: "Я постиг, что мир мне не монашья схима..." Недаром в письме к П. Чагину, встречи с которым в Баку сыграли положительную роль в укреплении этого нового отношения к миру, Есенин подчеркивал: "Цветы"... это философская вещь". Между тем "Красная новь" под знаком памяти "отошедшему" укрепляла ту его старую, отошедшую философию, которую в конце своей жизни поэт возненавидел: -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Красная новь", 1926, N 12, стр. 254. стр. 70 -------------------------------------------------------------------------------- И как бы ни силился город, Ваш город, всем равно чужой, Чтоб мой поэтический норов До боли натешить собой... ...Пою - все о скудном просторе Соломой заплатанных сел...1. Под этими стихами подпись - Варвара Вольтман - имя молодой поэтессы, которая в дальнейшем ничем себя не обозначила в развитии советской поэзии. Тем более странно выглядела эта эпигонская декларация "о скудном просторе соломой заплатанных сел", направленная прямо против есенинского: "Из стали сделают жилища". Есенин захотел пойти вместе с новыми людьми, новым, трудным путем. В стихотворении о Есенине Маяковский говорил: "Это время трудновато для пера". Почему "трудновато"? Потому что нужно, ничего не приукрашивая, не уменьшая предстоящих трудностей, найти такие слова, чтобы люди тебе поверили и пошли за тобой, славя "веселье труднейшего марша в коммунизм". Маяковский говорит о величии духа народа, вставшего на этот путь: ...но скажите вы, калеки и калекши, где, когда, какой великий выбирал путь чтобы протоптанней и легше? Есенин стремился вместе с великим народом вступить на этот трудный путь. Маяковский не отделяет Есенина от "народа-языкотворца". Но "звонкий забулдыга подмастерье" оборвал свою жизнь и обосновал это тем, что "в этой жизни умереть не ново, но и жить, конечно, не новей". Вот на это поэтическое обоснование самоубийства Маяковский и ополчается своим поэтическим словом. Маяковский показывает Есенина сильного, бунтующего против скуки жизни. Живое страдание облагораживает у Есенина самые мрачные прогнозы в отношении своей судьбы, превращая расслабленные элегии в яростные инвективы по собственному адресу. Может быть, я "в новую жизнь не гожусь", но я хочу этой новой жизни, "хочу я стальною видеть бедную нищую Русь". Есенин зовет к жизни "в сонме вьюг, в сонме бурь и гроз". К этому Есенину, выбравшему вместе со своим народом путь великих, Маяковский и обращается: "Прекратите, бросьте!.. Вы ж такое загибать умели..." Так можно говорить только с сильным, с тем, кто может быть "полководцем человечьей силы". Лучшими своими стихами Есенин - против "калек и калекш". Маяковский уводит своего Есенина из этого ряда. Он отбирает у них упадочные есенинские -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Красная новь", 1926, N 7, стр. 121. стр. 71 -------------------------------------------------------------------------------- строки, которые они хотели бы "взять на вооружение". В этом стратегический замысел стихотворения: "...надо отобрать Есенина у пользующихся его смертью в своих выгодах, надо выхвалить его и обелить так, как этого не смогли его почитатели, "загоняющие в холм тупые рифмы". "Красная новь" как будто задалась прямо противоположной целью - закрепить Есенина в ряду "калек и калекш". От их имени на ее страницах заговорило нэповское мещанство, все те, кто устал от "бурь и гроз" революции. От лица "калек и калекш" критик, поставивший в своей статье вопрос: "Почему мы любим Есенина", - заявлял: "У счастливого человека нет своего места в искусстве. Его биография скучна и неинтересна для читателя. Болезненные процессы... глубже, содержательнее и разнообразнее мотивов довольства и сытости... Вот почему все мы с ним, с Есениным, а не со стальными соловьями, бездушно имитирующими разные голоса эпохи, волнение творчества заменившими формальным и бездушным порядком"1. Поэзия Есенина становилась оселком, на котором испытывалась общественная позиция разных литературных групп. Это был сложный и противоречивый оселок. Если не почувствовать со всей определенностью тенденции развития Есенина, как ее почувствовал Маяковский, то можно "абсолютизировать" то одну, то другую сторону его сложного творческого становления и впасть в ошибку. "Все мы с ним, с Есениным, а не со стальными соловьями...". "Стальной соловей" - так называлась книга стихов Николая Асеева, в которой автор выступал против патриархальной идиллии уходящей Руси, воспевал новую Россию - социалистическую, индустриальную: Заводы! Слушайте меня! Готовьте пламенные косы: в России всходят зеленя и бредят бременем покоса! В "Стальном соловье" Асеев многое схематизировал с лефовских позиций, но радость его по поводу социалистического преобразования России на новой, индустриальной основе была сильнее всяких лефовских загибов. "Калеки и калекши" на страницах "Красной нови" вели не просто литературные споры с автором "Стального соловья". Подрывалась вера в успех экономического наступления пролетариата, в победоносную перспективу, открытую XIV съездом партии. Борьба за то, чтобы "отобрать" Есенина у "калек и калекш", начатая Маяковским, была поддержана некоторыми писателями из РАППа - Ю. Либединским и В. Ермиловым в их полемике с Воронским и его последователями из "Красной нови". Ермилов высмеял "пошлейшее и самодовольнейшее издевательство над покой- -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Красная новь", 1926, N 5, стр. 222. стр. 72 -------------------------------------------------------------------------------- ным Сергеем Есениным". "Стае мещан было безразлично, - писал он, - что Есенин рвался из кабака... Стая не слышала в "Москве кабацкой" этого стона Есенина: "Что-то всеми навек утрачено. Май мой синий! Июнь голубой! Не с того ль так чадит мертвячиной Над пропащею этой гульбой". Стая не видела омерзения, тошнотного отвращения поэта к кабаку, к водке, к богеме..."1. "Есенинщина" на страницах "Красной нови" преподносилась как источник подлинной поэзии. В стихотворении "Российское" под знаком продолжения "есенинских мотивов" прославлялась отсталая Русь, враждебная той новой, "воспрянувшей Руси", которая пересаживалась с тощей деревенской лошаденки на трактор и уже двинулась догонять другие народы, вступив на путь социалистической индустриализации: Трусит кобылка тряско, труско, Ей не дано скакать в пути. Т руси, труси... От лени русской Нам все равно ведь не уйти... ...О Русь чудесная! Жива ты, Как живы русские блины. Твои соломенные хаты Овсяной тайною полны! ...И в каждой хате есть царевна, И в каждой улице - дурак. На них цветные сарафаны И залихватские штаны... На кой же черт иные страны, Кромя советской стороны!..2. Эта безвкусная стилизация, в которой характер народа, совершившего Великую Октябрьскую революцию, представал в явно искаженном виде, не могла не быть воспринята как оскорбительная для подлинного национального чувства. Беда еще была и в том, что данное стихотворение считалось продолжением есенинских традиций. Для судьбы литературного наследия Есенина "обработка" его журналом Воронского сыграла немалую, можно сказать роковую, роль. Борьба с так называемой "есенинщиной" диктовалась определенными настроениями среди молодежи. Признавая необходимость этой борьбы, Маяковский совершенно справедливо указывал, что "ставить знак равенства между всем упадочничеством и Есениным - бессмысленно. Упадочничество - явление значительно более серьезное, более сложное и большее по размерам, чем Сергей Есенин..." Однако неумение отделить одно от -------------------------------------------------------------------------------- 1 "На литературном посту", 1926, N 4, стр. 14. 2 "Красная новь", 1926, N 12, стр. 139 - 141. стр. 73 -------------------------------------------------------------------------------- другого приводило во многих случаях к плачевным результатам: от читателя заслонялось истинное значение творчества Есенина с тем чистым золотом русской поэзии советской эпохи, которое в нем содержится, и с его серьезной, тяжелой ущербностью. Маяковский принял активное участие в выступлениях против "есенинщины", заняв в них особую, самостоятельную позицию. 7 В начале 1927 года редактор "Красной нови" Воронский писал Горькому в Сорренто: "Против Есенина объявлен поход. Не одобряю. Нехорошо. Прошлый год превозносили, а сегодня хают. Всегда у нас так"'. Мы уже знаем, что превозносили в Есенине Воронский и его последователи. Они помогли выдвинуть на первый план в творчестве поэта как раз моменты ущербности, канонизировать его как поэта пассивности, смирения, надрыва, превознося эти его стороны как якобы черты национального характера: "От лени русской нам все равно ведь не уйти..." В ходе борьбы "кто кого?", в процессе подготовки страны к огромному напряжению первой пятилетки эти настроения выходили за рамки вопросов литературы. В том объяснении, которую давали "любви" к Есенину критик "Красной нови" и его "продолжатели" вроде автора стихотворения "Российское", заключалась серьезная идеологическая ошибка. Вопрос о "есенинщине" приобрел общественный резонанс. На диспуте в Коммунистической академии по докладу А. В. Луначарского, собравшем множество публики (диспут проходил в течение двух вечеров 13 февраля и 5 марта 1927 года) - учащихся, рабфаковцев, кружковцев, - тема была формулирована так: "Упадочное настроение среди молодежи ("есенинщина")". В чем общественные причины упадочничества? Луначарский увидел их в том, что железная дисциплина революции и ее новые строительные задачи диктуют строгий отбор людей. Многие не, сразу находят себе место в новых условиях, тяжелые контрасты нэпа рождают чувство обиды: за что боролись? А между тем, говорил Луначарский, "нам нужны еще и спецы и нэпманы, и мы должны разрешить им жить. А обиженный может найти на темной улице нэпмана и напомнить ему 18-й год, Что же мы можем сказать хулигану? Нам нужно беседой с ним довести его до сознания, что тот избыток сил, который бродит в нем, нужно употребить на общественно-полезное дело, необходима стойкость, терпение и воля во что бы то ни стало понять наше строительство"2. Позиция Маяковского в этом споре определялась той трактовкой образа Есенина, которая дана была в стихотворении, написанном уже около года тому назад. Выступая на диспуте, он резко от- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Архив ИМЛИ, Письмо от 16 февраля 1927 года. 2 "На литературном посту", 1927, N 6. стр. 74 -------------------------------------------------------------------------------- делил Есенина от "есенинщины". Указав, что Есенин совсем не так страшен, как страшно то, что делают из него редакторы типа Воронского, Маяковский вполне последовательно указывает на сильное в Есенине, на то, что "пригодно в нем для нас". Пример, который привел Луначарский, Маяковский трактует по-своему. "Есенин не был мирной фигуркой при жизни, и нам безразлично, даже почти приятно, что он не был таковым. Мы его взяли со всеми его недостатками, как тип хулигана, который по классификации т. Луначарского мог быть использован для революции. Но то, что сейчас делают из Сергея Есенина, это нами самими выдуманное безобразие"1. Ставя вопрос в литературной плоскости, Маяковский хочет объяснить причины успеха Есенина. В этом анализе, конечно, объяснено далеко не все и многое продиктовано условиями и задачами полемики. Но отдельные положения, высказанные Маяковским, имели объективное значение. Чтобы отрезвить поэтов - подражателей Есенина, Маяковский рассказал о своем эксперименте: он прочитал им стихотворение Александра Блока. "И только потом я открыл, что это стих Александра Блока. У него и про вино и про Россию лучше, чем у Есенина". Однако гораздо более важно то, что Маяковский отметил в Есенине как особенно притягательное для читателя, в чем опыт Есенина поучителен для поэтов: "Есть какое-то понятие, Противопоставляемое скуке... "в пивной пиво, в пивной раки, а в ячейке наоборот". И это противопоставление оставляют при разборе Есенина: де интересно и душевно, а революция суха и надоела... Вопрос о С. Есенине - это вопрос о форме, вопрос о подходе к деланию стиха так, чтобы он внедрялся в тот участок мозга, сердца, куда иным путем не влезешь, а только поэзией"2. Понятно, что этим дана высокая оценка Есенина-художника. Однако тут же, по ассоциации с Есениным, Маяковский вспоминает стихотворение Аполлона Григорьева: О, говори хоть ты со мной, Подруга семиструнная! Душа полна такой тоской, А ночь такая лунная! Это был пример той поэтической работы, о которой Маяковский говорил, что "ноющее делать легко", и которую он стремился изгнать из своей поэзии. С большой силой драматизма он противопоставил свою поэзию есенинской: "Ты скажи, сделал ли ты из своих стихов или пытался сделать оружие класса, оружие революции. И если ты даже скапутился на этом деле, то это гораздо сильнее, почетнее, чем хорошо повторять: "Душа моя полна тоски, а ночь такая лунная". Выставив на первый план бунтарское в Есенине, Маяковский -------------------------------------------------------------------------------- 1 В. Маяковский, Полн. собр. соч., т. 12, стр. 316. 2 Там же, стр. 313, 316. стр. 75 -------------------------------------------------------------------------------- подвел итог тем сложным взаимоотношениям вражды и призна* ния, которые связывали обоих поэтов при жизни. "Какого Есенина защищал Полонский?" - задавал вопрос Маяковский на диспуте "Леф или блеф". Полонский не хочет понять, что ущербность некоторых сторон творчества поэта питает "есенинщину". Этого Есенина Маяковский не стал защищать. Однако выступление Маяковского, полемически направленное против Полонского, ничего не изменяет в том образе Есенина, который был им создан ранее в стихотворении "Сергею Есенину" и в статье "Как делать стихи?". Был еще один современник, который принципиально отделял "есенинщину" от Есенина, - Горький. С Горьким Есенина связывали хотя и не частые, но памятные встречи еще с журнала "Летопись". Смерть Есенина произвела на Горького сильное и глубокое впечатление. Вероятно, она ранила его тем более глубоко, что эту смерть Горький переживал вдали от родины. В письме к М. Ф. Андреевой он говорит: "Все, что написано и пишется по этому поводу, я собирал, собираю и буду собирать. Мне надо. Не слышала ли ты чего-либо о нем?" 1. По-видимому, судьба Есенина глубоко волновала Горького, стремившегося как раз в этот период осмыслить историю русской жизни за сорок лет в "Жизни Клима Самгина". В письме к В. М. Ходасевич он просит переписать для него последние стихи Есенина: "Мне чудится, что, кончив роман, я попробую написать повесть о поэте, т. е., вернее, о гибели поэта. Нечто очень дерзкое и фантастическое"2. И вскоре же в письме к А. Н. Тихонову, сообщая о работе над "Жизнью Клима Самгина": "...и жизнь, и смерть его - крупнейшее художественное произведение, роман, созданный самой жизнью и крайне, как нельзя лучше, характеризующий трагизм отношения города и деревни..."3. И в одном из писем к А. П. Чапыгину: "...Есенина мне жаль. Вы правильно оцениваете его. И знаете что? - жизнь его и смерть - это тема для Вас. Да. Никто лучше Вас не поймет и не изобразит ее. Если Вы после Разина не встанете на путь романиста "исторического", то, честное слово, Вам надо написать роман о поэте". И в другом письме Чапыгину в связи с выходом первого тома стихов Есенина: "...прочитал я первый том стихов Есенина и чуть не взвыл от горя, от злости. Какой чистый и какой русский поэт"4. В июле 1925 года Есенин писал Горькому (это письмо при жизни поэта к адресату не дошло): "Дорогой Алексей Максимович! Помню Вас с последнего раза в Берлине. Думал о Вас часто и много. В словах и особенно письменных можно сказать лишь -------------------------------------------------------------------------------- 1 Архив ИМЛИ, Письмо Горького М. Ф. Андреевой от 14 марта 1926 года. 2 Там же, Письмо от 25 февраля 1926 года. 3 "Горьковские чтения. 1953 - 1957", М., 1959, стр. 52. 4 М. Горький, Собр. соч., т. 29, стр. 470. стр. 76 -------------------------------------------------------------------------------- очень малое. Письма - не искусство и не творчество. Я все читал, что Вы присылали Вороненому. Скажу Вам только одно, что вся Советская Россия всегда думает о Вас, где Вы и как Ваше здоровье. Оно нам очень дорого. Посылаю Вам все стихи, которые написал за последнее время. И шлю привет от своей жены, которую Вы знали еще девочкой в Ясной Поляне. Желаю Вам много здоровья. Сообщаю, что все мы следим и чутко прислушиваемся к каждому Вашему слову. Любящий Вас Сергей Есенин" 1. Это письмо переслала Горькому С. А. Есенина-Толстая вместе с просьбой дать статью для сборника памяти поэта. Так возник горьковский очерк "Сергей Есенин", один из тех литературных портретов-некрологов, какие умел писать Горький - великий мастер этого жанра. На смерть Маяковского Горький в печати не откликнулся. Теме взаимоотношений Горького и Маяковского должно быть уделено особое место. Здесь же я укажу на факт, который может иметь известное историко-литературное значение. В личной библиотеке Алексея Максимовича на Малой Никитской сохранилась книга "Избранных стихов" В. Маяковского, вышедшая в издательстве "Федерация" в 1932 году. На страницах ее есть пометки Горького. Если судить по этим пометкам, то особое внимание Горького привлекли стихотворения на литературные темы - "Юбилейное", "Разговор с фининспектором о поэзии". Не всегда можно понять, с каким отношением к тексту делались подчеркивания. Если есть основания думать, что сочувственно подчеркнуты строки, осуждающие поэта, плетущегося в хвосте событий: ...а надо рваться в завтра, вперед... - то значение подчеркивания в строках: Поэт всегда должник вселенной, платящий на горе проценты и пени, - связано, вероятно, с отрицанием Горьким воспевания страдания. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Впервые опубликовано Ю. Прокушевым в сборнике "День поэзии" ("Московский рабочий", 1956, стр. 122). стр. 77 -------------------------------------------------------------------------------- В "Юбилейном" подчеркнуты строки- Скоро вот и я умру и буду нем. Естественно, что значение их углубилось после смерти поэта, и они привлекли внимание Горького в свете его трагической судьбы. Несколькими страницами раньше Горький подчеркивает строки из "Необычайного приключения": Светить всегда, светить везде, до дней последних донца, светить - и никаких гвоздей! Вот лозунг мой - и солнца! "После чего - застрелился", - пишет Горький в конце страницы. Это постоянное недоумение читателя, отказывающегося совместить, в особенности после стихотворения "Сергею Есенину", оптимистический пафос творчества Маяковского и его самоубийство. Как Маяковский мог написать такое стихотворение, "после чего - застрелился"? Однако после стихотворения "Сергею Есенину" прошло пять лет - по творческой насыщенности и огромности переживаний общественного и личного характера равных для Маяковского, можно сказать, пяти жизням. Выдвигая свои стихи против стихов Есенина, в которых между жизнью и смертью ставился знак равенства, Маяковский хотел вооружить людей для жизни, для борьбы за новое. "Чтобы разнеслась бездарнейшая погань..." - издевался он над теми, кто мешал новаторам. Эти строки воодушевляли. А. Гастев как-то признался мне вскоре после их появления, что они были внутренним рефреном одного из его выступлений против тех "старых дев" из Наркомпроса, которые держались за старое в производственном обучении. Маяковский был очень доволен, когда я ему рассказал об этом, а затем и написал о том же в статье "Нового Лефа" (1927, N1). Вероятно, для него это было проверкой действенности его стихов. "Ненавижу всяческую мертвечину, обожаю всяческую жизнь" - вот доминанта его поэзии. Ну, а как же быть с фактом его самоубийства? Некоторые увидели в этом некое предопределение, рок. Однако если естественно и законно соотносить в произведениях поэта художественные образы с фактами его биографии, то неправомерно выводить одно из другого. Так, П. Коган вывел самоубийство Есенина из его поэзии: "Весь облик Есенина, его традиционное понимание, тютчевское или блоковское, убогой Руси, его умиление перед Россией редких забоченившихся изб... все это предвозвещало роковую участь поэта, запоздавшего по крайней мере на целое столетие с стр. 78 -------------------------------------------------------------------------------- своими стихами..."1- писал он в статье о поэзии к десятилетию Октября. Это было упрощение. В последние годы жизни Есенин был на вершине славы и, как уже говорилось, не хотел "слушать песню тележных колес", твердил о том, что теперь "равнодушен я стал к лачугам, и очажный огонь мне не мил", то есть прямо отвергал "умиление перед Россией редких забоченившихся изб", которое ему, по инерции, навязывал П. Коган, утверждая, что "все это предвозвещало роковую участь поэта". Свою автобиографию, написанную в середине 1924 года, Есенин закончил такими словами: "Здесь не все сказано. Но, я думаю, мне пока еще рано подводить какие-либо итоги себе. Жизнь моя и мое творчество еще впереди". Маяковский верно почувствовал, что перед Есениным "открывался большой оптимистический путь". Еще более наивно было бы, выискивая в огромном наступательном по своему духу литературном наследии Маяковского пессимистические или, по его собственной терминологии, "ноющие" строки, делать отсюда вывод, что они "предвозвещали роковую участь поэта". Более правильно воспринять эти противоречия в освещении самого Маяковского: "Тот, кто постоянно ясен, тот, по-моему, просто глуп". Своим стихотворением, посвященным Есенину, Маяковский противопоставлял его "есенинщине". Между тем участники литературной жизни тех лет хорошо помнят так называемые "Злые заметки", посвященные Есенину, автор которых, протестуя против "есенинщины", против этого, по его выражению, болота в идеологической жизни 20-х годов, тащил в него и Есенина и готов был потопить в нем замечательного русского поэта. Подчеркивая слабые стороны поэзии Есенина, упадочные настроения, проявлявшиеся в ней, он отказывал Есенину в советском характере развития его творчества, утверждая, что упадочничество есть стержень "есенинщины", а не советские устремления, которые оказались совсем не по плечу Есенину, всеми своими эмоциональными корнями сосавшему совсем другие соки из окружающей жизни. Маяковский стоял на прямо противоположной точке зрения, подчеркивая у Есенина "ясную тягу к новому". В том, как Маяковский боролся за Есенина против "есенинщины", - он на практике осуществлял свой принцип: "Чтоб больше поэтов хороших и разных". Он сумел стать выше "взаимных болей, бед и обид" литературной борьбы и поднять в образе Есенина то, в чем "последний поэт деревни" порывал с убогим, бессильным прошлым, то, чем он принадлежит светлому, могучему времени приближения коммунизма на "шестой части земли с названием кратким "Русь". Старший современник Есенина указал этим верный путь историкам советской поэзии в их страстной борьбе за возвышение всего лучшего, что есть в ее истории, богатой трудами и славой. -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Красная новь", 1927, N 11, стр. 198. стр. 79