В журнале "Зиян унд Форм", органе Института литературы Академии художеств ГДР, опубликована (1960, NN 1 и 2) статья проф. Вернера Краусса "О значении истории книги в литературной эволюции Просвещения" 1 - "Uber den Anteil der Buchgeschichte an der literarischen Entfaltung der Aufklarung". Этот несколько неожиданный подход к истории литературы со стороны одного из ее крупнейших знатоков не может не привлечь нашего внимания. Читатель-литературовед, обращающийся к статье В. Краусса, не пожалеет об этом, ибо она очень богата свежими наблюдениями, новыми мыслями и - что самое главное - представляет общий методологический интерес. Автор начинает с положения, кажущегося парадоксальным: литературный процесс эпохи Просвещения не может быть понят, если ограничиваться только изучением самих литературных произведений и их авторов. Книги всегда пишутся для кого-то; особенно важен этот "кто-то" для эпохи, именовавшей себя веком Просвещения, siecle des lumieres, Aufklarung. По словам В. Краусса, о самом "Просвещении можно говорить лишь в том случае, если его стремления произвели глубокое впечатление на людей, ранее остававшихся непросвещенными" ("Sinn und Form", 1960, N 1, стр. 37). Иначе говоря: история литературы Просвещения должна говорить не только о писателях-просветителях, но и о читателях-"просвещаемых", о путях, ведущих от писателя к читателю, и о препятствиях, встающих на этих путях. В. Краусс поэтому и предлагает изучать писателя и читателя, произведение и книгу, цензора и продавца книги. Только в этом синкретическом аспекте и может быть создана история литературы французского Просвещения. Думаем, что этот вывод Краусса может и должен быть распространен и на другие эпохи и другие страны: его методологическая ценность бесспорна. Обращаясь к изучению французских читателей начала и середины; XVIII века, В. Краусс отмечает их количественный рост, демократизацию их состава и, наконец, изменение читательских вкусов. Изучение книжной продукции XVIII века показывает огромную тягу новых читательских масс к знаниям, - особеннок знаниям, даваемым в максимально сжатой и доступной форме. Отсюда спрос на новый вид книги - толковые словари всевозможных типов: успех "Энциклопедии" Дидро и д'Аламбера, по В. Крауссу, лишь один из эпизодов этой "словаремании" XVIII века. Одновременно происходит и изменение вкуса в области художественной литературы: авантюрно-галантный роман перестает привлекать читателей, они требуют книг, отражающих их лицо и их интересы. Потребность в реалистической литературе, отмечаемая уже аббатом Прево (автором "Манон Леско") в 30-х годах XVIII века, является результатом смены потребителей книг: новые читательские массы хотят через литературу осознать свое положение в мире. Таким образом, указывает В. Краусс, зарождение реализма в литературе Просвещения является результатом социальных, внелитературных причин - появления новых демократических читательских масс, их потребности пересмотреть существующий мир. Но говоря об этом "диктате" читателей, В. Краусс за- -------------------------------------------------------------------------------- 1 В. Краусс везде говорит "Просвещение", подразумевая под ним французское Просвещение. стр. 161 -------------------------------------------------------------------------------- бывает (или хочет забыть), что в XVIII веке менялись я демократизировались и кадры самих писателей и что эта эволюция вкусов таким образом не навязана им извне. Появление нового читателя приводит к освобождению литературы от влияния меценатов и покровителей; зато в свою очередь литературная продукция становится товаром, зависящим от книжного рынка. В связь с этим В. Краусс ставит и зарождение нового литературного жанра - литературной критики: новый демократический читатель не хочет читать философских книг по теории прекрасного, его не интересует априорная эстетика. Взамен нее он требует сведений о том, чего ему ждать от той или иной книги. Так, на место фолианта, посвященного эстетическому теоретизированию, приходит литературно-критический журнал, порождение XVIII века; философа, пишущего по вопросам эстетики, заменяет рецензент, откликающийся на выходящие книжные новинки. Таким образом, В. Краусс выдвинул в сравнительно небольшой журнальной статье ряд острых положений, имеющих принципиальное значение для истории литературы. Выводя литературоведение за привычные рамки, он заставляет нас увидеть в таких "внелитературных" факторах, как вопросы отношения читателя и писателя, как бытование книге в читательской среде и т. п., непременную и значимую часть литературного процесса. В этом - сила и оригинальность его статьи, С нею можно соглашаться или спорить, но не считаться с нею нельзя: даже "перегибы" его статьи интересны и значительны. Но один большой упрек автору должен быть сделан: говоря о запрещенной литературе XVIII века, о цензурных преследованиях и т. п., В. Краусс не поставил перед собой вопроса: что же преследовала цензура? Новые жанры или новые идеи? Отделяя литературу от общей идейной борьбы того времени, В. Краусс совершает принципиальную ошибку. Она особенно недопустима в отношении французского Просвещения, художественная литература которого носила такой откровенно публицистический характер. Впрочем, и в другие эпохи литература также не пребывает замкнутой в себе. Эта общая ошибка помогает понять и частные промахи статьи: так, В. Краусс, по-видимому, склонен равно восхищаться как авторами анонимных книг ("неизвестными солдатами французского Просвещения", как он их образно именует), так и странствующими книготорговцами, colporteurs ("подлинными героями Просвещения", по его словам). Между тем есть же разница между людьми, просвещавшими французские головы для приближавшейся революции, и торговцами любым запрещенным товаром, - сегодня книгой, завтра контрабандным табаком, лишь бы это сулило прибыль, покрывающую риск репрессий. Не этим ли объясняется и то, что, говоря даже о чисто литературоведческих вопросах, В. Краусс вынужден многое упрощать. Так, он даже переход от многотомных романов к маленькому томику объясняет без оглядки на содержание книги: только тем, что новому демократическому читателю некогда много читать. В. Краусс здесь забывает и о роли цензуры, - о которой сам же рассказывает столь красноречиво. Но аббат Прево писал невинные (с точки зрения цензуры) романы; хотя он и ориентировался на нового демократического читателя, он все же выпускал свои книги многотомными сериями, не опасаясь помех со стороны цензуры. Острый же и опасный для властей, равно нетерпимый в королевской Франции ив республиканской Женеве, всюду запрещаемый "Кандид" неизбежно должен был стать томиком малого формата: только так можно было спрятать я пронести книгу. Вольтер недаром призывал своих единомышленников стр. 162 -------------------------------------------------------------------------------- писать "коротко и солоно", "court et sale", этим обусловливалась предельная насыщенность книги крамольными, взрывчатыми идеями. Может быть, читатели именно такой краткости и ждали от книги? Мы надеемся, что этой статьей не ограничатся разыскания В. Краусса в области истории книги французского Просвещения. Начатый им путь плодотворен и чреват интереснейшими выводами. г. Пермь стр. 163