Изучение национального своеобразия искусства привлекает к себе все большее число как ученых-теоретиков, так и критиков-практиков. С полным основанием здесь можно повторить фразу: "Жизнь требует..." Да, жизнь требует. Проблема национальной специфики искусства и - шире - культуры вообще имеет чрезвычайно важное политическое значение. Исходным пунктом научного разговора о национальном своеобразии культуры любого советского народа является мысль о том, что социализм есть закономерный итог развития истории данного народа. Нельзя сейчас быть настоящим защитником прогрессивных национальных устремлений, будучи врагом социализма. Очень справедливо писал в газете "Правда" грузинский поэт И. Абашидзе: "Тот, кто не понимает и не видит... органической связи социализма с национальными чаяниями и задачами народов, тот и представления не имеет о подлинном характере и природе национального развития своего народа. Так смыкаются кажущиеся противоположности: в одном лагере оказываются и те, кто щеголяет левой, якобы "революционной" фразой о безнациональном единении народов, и те, кто мыслит национальную самобытность, лишенною социалистического содержания"1. Точка зрения, учитывающая подлинную диалектику исторического развития и исторических взаимосвязей Советских народов, - это единственно верная точка зрения. Борьбу за ее полное торжество в литературоведении, в литературе, -шире - в нашей идеологии прекращать нельзя. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Ираклий Абашидзе, Песнь великого братства, "Правда", 24 января 1960 года. стр. 36 -------------------------------------------------------------------------------- Наша наука о литературе вносит свой вклад в интернациональное воспитание народа, и чем дальше, тем вклад этот должен быть больше, ибо сама жизнь советских народов развивается в направлении "дальнейшего упрочения дружбы народов", в направлении "неуклонного сближения и всестороннего взаимного обогащения социалистических наций". Способствуя этому процессу, "необходимо вести непримиримую борьбу против проявлений буржуазного национализма, тенденций к идеализации и затушевыванию социальных противоречий прошлого, к извращению подлинной истории той или иной нации и ее взаимоотношений с другими народами СССР, против отдельных проявлений национальной замкнутости и исключительности"1. Эти слова постановления ЦК КПСС "О задачах партийной пропаганды в современных условиях" относятся и к нашей литературоведческой работе. Отрадно видеть, что в последнее время появляются критические и литературоведческие статьи, остро и смело вторгающиеся в наш многонациональный литературный процесс. Заслуживает, на мой взгляд, поддержки статья украинского критика Н. Шамоты "О национальной специфике искусства и чувстве современности". Об актуальности ее принципиальной направленности можно судить хотя бы по следующей выдержке: "Без понимания решающего значения для каждой советской национальной литературы того, что является общим для всех литератур нашей страны, - пишет Н. Шамота, - любые разговоры о национальном своеобразии останутся бесплодными в лучшем случае, а во всех остальных могут нанести ущерб общему делу, которому служат социалистические по содержанию, национальные по форме литературы... Подлинно научный разговор о национальных особенностях наших советских литератур должен начинаться с ясного представления о том, что основой национальной жизни советских народов стал социализм, что он развивает лучшие их качества и что это такие качества, которые их сближают, а не отдаляют. Органическим для каждой нашей литературы является не только то особенное, что их отличает, но и общее, что объединяет их. За четыре десятилетия сложилась такая близость наших литератур и это придало им такие черты общности, что при всем своеобразии каждой все вместе они создают ту новую особенность в мировой литературе, которая выделяет их как единую советскую литературу"2. Мысль правильная, предостережение полезное. Полезное потому, что в процессе живого, плодотворного развития современной литературы еще появляются произведения, читая которые ощущаешь этот неприятный запашок "национальной замкнутости и исключительности". -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Коммунист", 1960, N 1, стр. 18. 2 "Коммунист Украины", 1959, N 12, стр. 41 - 42. стр. 37 -------------------------------------------------------------------------------- Правильно решить вопрос о национальной специфике, рассмотреть с точки зрения сегодняшнего дня традиции прошлого, отделив положительные и до сего времени полезные (с тем, чтобы развивать их дальше) от устаревших, отрицательных, - все это становится сейчас одной из серьезнейших задач нашего литературоведения. К исследованию этой задачи литературоведческую мысль толкает политическая проблематика современной жизни и само развитие литератур братских советских народов. Исходные политические и эстетические принципы, о которых нельзя забывать, нам ясны. "Связывают" ли эти принципы в каком-то отношении "самобытность" литературы того или иного народа? Отнюдь нет. Нашему искусству обеспечен широкий простор для развития своеобразных национальных художественных стилей. В условиях социализма национальное и интернациональное ни в коей мере не противоречат друг другу. Проблема национального своеобразия литературы - проблема очень сложная, разносторонняя, она включает в себя множество вопросов. Задача настоящей статьи - не пытаясь охватить всю их совокупность, рассмотреть, как решаются некоторые важные литературоведческие вопросы, связанные с проблемой национального своеобразия. Но прежде позволю себе небольшое "предобзорное" вступление. У нас есть ценные книги и статьи о национальном своеобразии литературы, - их появляется все больше и больше в центральных и республиканских издательствах и журналах, наконец, в конкретных историко-литературных исследованиях проблема национального своеобразия также затрагивается так или иначе. "Наступление" на тему идет широким фронтом, усилия прилагаются немалые. И в то же время, читая некоторые работы, чувствуешь, как не хватает им литературоведческого аспекта, анализа исторической логики литературных фактов. По отношению к литературоведению вполне справедливо звучат слова упрека из цитированного выше постановления ЦК КПСС о задачах партийной пропаганды, - упрека, адресованного многим экономистам, философам, историкам: у нас не преодолены еще "элементы догматизма", у работников общественных наук часто отсутствует "смелый и творческий подход к жизни". И ведь что странно и горестно и требует решительного изменения: нередко догматизируются, теряют от бесконечного повторения боевую политическую и эстетическую актуальность тезисы и принципы, которые справедливы, глубоко научны, плодотворны, способны действительно послужить ключом для дальнейшего исследования проблемы национального своеобразия. Если проанализировать методологию многих работ, посвященных этой проблеме, - а это необходимо сделать, - то мы увидим две тенденции. Условно, без претензий на стопроцентную точность стр. 38 -------------------------------------------------------------------------------- выражения их можно обозначить как "дедуктивную" и "индуктивную". Известно, что и тот и другой подход не существуют отдельно, вне связи друг с другом, и уже хотя бы поэтому нет никаких оснований противопоставлять их друг другу, отдавать предпочтение одному за счет другого. Однако также давно известно, что историческое развитие науки о каком-либо предмете знает периоды, когда в продолжение определенного отрезка времени преимущественно применялась или индукция, или дедукция. В исследовании вопроса о национальном своеобразии дедукция не так давно почти полностью оттеснила индукцию на второй план. Сколько статей, книг, диссертаций строилось приемами всего лишь "приложения" общих принципов, когда авторам, так сказать, еще до написания статей и диссертаций было ясно, что такое национальное своеобразие, что такое национальная форма. Мысль здесь не исходила из анализа фактов, а просто иллюстрировалась примерами, "удобными" исследователю. При таком чисто умозрительном рассмотрении вопроса не может не возникнуть опасность повторения уже признанного. Вот с этой точки зрения - с точки зрения сегодняшнего соотношения двух взаимосвязанных методологий, - небесполезно рассмотреть некоторые последние работы, посвященные проблеме национального своеобразия... Перед нами статья В. Назаренко "Черты русского стиля"1, на которую в нашей газетной и журнальной прессе уже было немало откликов. Нельзя не остановиться на ней и в связи с темой этого обзора. В статье содержатся некоторые непродуманные, неточные утверждения, к которым автор пришел, на наш взгляд, именно потому, что не стал затруднять себя объективным анализом исторических фактов. Эти утверждения таковы, что дают возможность - помимо авторского желания - истолковать их как расходящиеся с интернациональной сущностью советской многонациональной культуры. Но будем "идти по порядку"... Мы читаем здесь, что национальное своеобразие - это не только язык, не только и не столько couleur locale и т. д. Автор справедливо декларирует, что "русский стиль творчества есть явление исторически изменяющееся, развивающееся" (N 8, стр. 209), что "национальный характер представляет собой сгусток отраженного в человеке исторического опыта народа" (N 8, стр. 213). В. Назаренко нельзя упрекнуть в отрыве от живого литературного процесса; теоретические соображения соседствуют в его статье с замечаниями, касающимися современной литературной -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Звезда", 1959, N 8, 9. стр. 39 -------------------------------------------------------------------------------- жизни, - замечаниями острыми и определенными. Нельзя, например, не поддержать В. Назаренко, когда он критикует стилизацию под "русское", этакий "простонародный" стиль a la russe, рецидивы коего встречаются довольно часто (как рецидивы мнимоармянского или мнимогрузинского "стиля" в некоторых произведениях сегодняшней армянской или грузинской литератур, мнимоукраинского - на Украине и т. д.). Тема эта для критики и литературоведения актуальная, и В. Назаренко вполне удалось показать, почему идейно и художественно неприемлема для нас эта стилизация. Но как справился критик со своей главной теоретической задачей? Отметим прежде всего, что его аргументация полностью выдержана в умозрительно-"дедуктивном" духе. Анализа фактов действительности, рассмотрения достаточно широкого и внутренне связанного круга фактов литературных в статье В. Назаренко нет, хотя "иллюстраций" тем или иным положениям приведено немало: тут и "Русский лес", и "Василий Теркин", и рассказы Чехова. Статья В. Назаренко состоит из трех разделов: "Русский характер", "Русский пейзаж", "Русское слово". В первом разделе логично ждать разговора о психологическом складе русского человека, разумеется в его обусловленности историей. Известно, что национальный характер, "поскольку он выражается в своеобразии культуры... уловим и не может быть игнорирован"1, - особенно теми, кто занимается вопросом о своеобразии культуры, в том числе художественной. Но В. Назаренко склонен несколько иронически относиться к "психологии". Попытки обозначить некоторые черты русского национального характера, предпринятые, скажем, Белинским или Блоком, кажутся критику "полными субъективности", "сильными, но мало что уточняющими характеристиками". ...Каждый народ умеет шутить, но мы говорим о юморе английском как о чем-то, отличающемся от юмора французского; каждый народ по-своему храбр, но именно по-своему - эмоционально, психологически. Разумеется, не следует думать так, что, назвав, скажем, "ясный ум", "стойкость", "размах", живой интерес и быстрое понимание "не своего" ("Нам внятно все - и острый галльский смысл...") чертами русского характера, мы тем самым лишим их француза, немца, украинца, грузина и т. д. Считать, что у какого-либо народа есть такие психологические черты, которых нет ни у кого другого, - значит оказаться во многом обезоруженным перед вредными теориями "национальной исключительности". Н. Шамота в статье, речь о которой шла выше, очень резонно заметил, что, "по-видимому, в жизни не существует националь- -------------------------------------------------------------------------------- 1 И. В. Сталин, Сочинения, т. 2, стр. 296. стр. 40 -------------------------------------------------------------------------------- ных характеров в таком "чистом виде", чтобы это полностью выключало их из общечеловеческого. В таком сложном и ответственном деле, как характеристика особенностей нации или отдельных лиц как ее представителей, необходимо соблюдать большую осторожность и деликатность"1. Разносторонне исследовать психологический склад национального характера - не для того, чтобы противопоставлять одну нацию другой, а для того, чтобы показать глубокое общечеловеческое единство трудящихся, народных масс, единство, раскрывающееся во всем богатстве индивидуально-национальных своеобразий, - за эту задачу, можно сказать, ни наши психологи, ни философы, ни литературоведы, ни историки не принялись как следует. Стоит, мне кажется, сожалеть об этом, а не считать самую задачу пустяком. Однако именно так поступает В. Назаренко, заявляя, что нечего, мол, "колесить в разных сильных, но мало что уточняющих характеристиках", ибо все равно у нас ничего не выйдет, "ведь для того, чтобы рассказать, что такое русский характер, пишутся целые романы" (N 8, стр. 213). И впрямь пишутся. Но разве не обязанность критики проанализировать романы и с точки зрения того, какие черты национального характера они читателю открывают? Из статьи В. Назаренко можно узнать, что образы Вихрова, Давыдова, Теркина всеми своими "линиями изображения", а более всего своей речью отражают сложный исторический путь русского народа. "Сложный сплав - индивидуальность Давыдова": его речь и грубовато "протецка" (отражение детского и матросского этапа его биографии), и политически ясна и глубока (свидетельство роста Давыдова как партийного работника). Так же, оказывается, "сложна" по "сплаву" и речь Вихрова. А вот чеховские герои держатся, говорит В. Назаренко, в пределах сословных "речений". Но почему на основании того, что в "Вихрове живет и крестьянский сын, и городской мальчонка в услужении, и студент-пролетарий, и народный мудрец-самоучка, и современный советский ученый", почему же именно на этом основании надо считать его "характерно русским"? А как быть со "студентом-пролетарием" Раскольниковым, или "крестьянским сыном" Ванькой Жуковым, или "мудрецом-самоучкой" Кулигиным и другими образами не столь "сложного сплава", - это все русские, но не "характерно" русские, что ли? То, что история отражается в человеческом характере, в том числе и в речи героев, В. Назаренко отметил верно, но почему это явление именно русское - так и остается непонятным. Забегая вперед, скажу, что неопределенность трактовки понятия "национальный характер" свойственна многим работам теоре- -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Коммунист Украины", 1959, N 12, стр. 40. стр. 41 -------------------------------------------------------------------------------- тиков и критиков. В содержательной статье Е. Шаблиовского "Национальные особенности украинской литературы"1, - об этой статье еще будет идти речь, - та же расплывчатость. "Вольнолюбие, отвага, ненависть ко всякому гнету, любовь к родине", - их Е. Шаблиовский перечисляет как "черты характера украинского народа" (N 5, стр. 170). Разумеется, никто не хочет заподозрить автора в том, что он отказывает в этих чертах другим народам, точно так же, как никто не смеет отрицать наличие этих черт в украинском народе. Дело, очевидно, должно заключаться в том, чтобы, не абсолютизируя каких-либо национальных особенностей и в то же время не относясь к отысканию этих особенностей так "принципиально" скептически, как В. Назаренко, рассматривать проблему национального характера конкретно, идти путем анализа фактов, а не умозрений. Если бы предположить, что подобная работа была уже проделана и как следует, не "методом" каких-то изолированных "наблюдений" и случайных "вкусовых" сопоставлений, а на основе подлинно научного изучения истории той или иной нации и ее взаимосвязей с другими, - может, тогда мы стали бы более точными и в рассуждениях о специфических чертах той или иной литературы, определяемых своеобразием национального характера народа. Е. Шаблиовский справедливо видит "национальный момент в творчестве Шевченко... прежде всего в общенародной значимости его проблем, в освещении их в интересах народа, в богатстве народных характеров, в яркости изображения украинской природы, в демократичности самих художественных образов, поэтических приемов" (N 7, стр. 180). Однако, я думаю, никто не будет спорить с тем, что эти особенности, безусловно присущие Шевченко, присущи и Пушкину, и Гейне, и Беранже, и Райнису - каждому народному писателю. Огромной политической и эстетической ошибкой было бы отрывать проблему "национального момента" от проблемы народности творчества того или иного писателя, - но литературоведу не следует и растворять первую во второй. Вернемся к статье В. Назаренко. В третьем ее разделе "Русское слово" мы находим следующую формулировку; "Подлинный русский стиль определяется гражданственной заботой писателя о своем народе. Национальное своеобразие русского стиля прямо связано с национальным своеобразием исторического пути русского народа и национальным своеобразием гражданского пафоса русских великих писателей" (N 9, стр. 190). Давайте разберемся. То, что национальное своеобразие искусства обусловлено своеобразием национальной истории, - истина, разделяемая всеми, кто хоть сколько-нибудь знаком с марксизмом. В трудах -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Вітчизна", 1959, NN 5 и 7. стр. 42 -------------------------------------------------------------------------------- В. И. Ленина прекрасно разъяснено также, что "в каждой национальной культуре есть, хотя бы не развитые, элементы демократической и социалистической культуры, ибо в каждой нации есть трудящаяся и эксплуатируемая масса, условия жизни которой неизбежно порождают идеологию демократическую и социалистическую". "Ставя лозунг "интернациональной культуры демократизма и всемирного рабочего движения", - говорит Ленин несколькими строками ниже, - мы из каждой национальной культуры берем только ее демократические и ее социалистические элементы, берем их только и безусловно в противовес буржуазной культуре, буржуазному национализму каждой нации"1. Сопоставив эти слова с тезисом В. Назаренко, не будем ли мы вынуждены сказать, что критик излишне прямолинейно связывает национальные особенности "русского стиля" с "гражданским пафосом" классиков (пафосом, весьма разнообразным по содержанию!), что здесь у критика по существу отождествлены понятия "национальное" и "народное"? В. И. Ленин точно указывает на характер содержания прогрессивной части "национальной культуры" - демократический и социалистический. У В. Назаренко же "своеобразие русского стиля" объяснено так, что получается: все хорошее, что было в русском искусстве, русском характере, русской истории, мы называем русским, а все иное - нерусским, извращенно русским и т. д. В. Назаренко пишет, что "столетия рабства не отравили русский характер ядом смирения и равнодушия" (N 8, стр. 214). В общем это верно, но можем ли мы не учитывать, что своеобразие русской истории, проявившееся, в частности, сначала в замедленном на долгие века ходе прогресса, а затем в стремительных темпах, благодаря которым Россия догоняла и перегоняла другие страны, - что это своеобразие сказалось и на закономерностях русского литературного процесса, на оригинальности самих жизненных типов, которые предоставляла литературе русская жизнь? Бунтарское "начало" русского национального характера со всей его обусловленной русской историей "удалью" всегда было живо в русском народе и всегда привлекало к себе внимание художников. Эта психологическая сторона русского национального характера литературно преломлялась в убежденном неистовстве Аввакума, которым так восхищался Горький, в нравственном максимализме Печорина, Болконского, Пьера, Катерины, Рахметова, наконец Павла Власова, в яростном размахе чувств Ермила Гирина, Челкаша, Мелехова. Все это образы героев, очень разных по смыслу, по содержанию их жизни, их исканий. Но психологически в них есть общее качество: "все" или "ничего", полная самоотдача своей "идее", бескомпромиссность "духа". Эта бескомпромиссность -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Ленин о культуре и искусстве", "Искусство", М. 1956, стр. 164. стр. 43 -------------------------------------------------------------------------------- наиболее сильно и отчетливо проявлялась в трудовых слоях Нации - и тому есть социальное объяснение, и, наоборот, социальный страх за свое положение, свое богатство лишал многих "типичных" представителей эксплуататорских слоев русской нации этого качества. Но важно отметить, что оно выработано историей в психологическом облике русского человека, и "взялось" оно не откуда-то извне, объясняется не идеалистически-имманентно, как "фанатизм" русской души (так изображали дело отщепенцы русского народа и его враги), а обусловлено тяжелой, драматичной и величественной русской историей - и социальной и национальной. Передовая русская литература не только воплотила это качество национального характера в художественных образах-типах, она сама создавалась в основном людьми такого психологического склада. Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Успенский, Достоевский, Толстой, Чехов, Блок, не говоря уже о революционных демократах, - в их жизни, кроме всего прочего, нас поражает стремление во что бы то ни стало отстоять то, что считаешь правильным, не боясь трагического исхода, не боясь того, что тебя не поймут, а очень часто, возможно, "покарают". Но в русской жизни и в русской литературе были и другие типы, были и другие стороны "русской души", которые, как верно пишет В. Назаренко, культивировались теми, кому это было по той или другой причине выгодно. Это "стороны души", дававшие основания Пушкину иронизировать над русским "авось". Это "гдуповское" долготерпение и непрактичность, заставлявшие страдать Некрасова и Щедрина. О Федоре Карамазове Горький сказал, что это "несомненно русская душа", поскольку, по его мнению, творческая деятельность Достоевского вообще "является гениальным обобщением отрицательных признаков и свойств национального русского характера". Горький, рассматривая образы Каратаева и Карамазова, совершенно ясно заявлял, что "не эти два характера создали и... развивают культуру России"1, но "национальное своеобразие" этих образов было для него очевидным. Как бы сам Толстой "и смотрел на кроткого (а по существу забитого жизнью) "круглого" Каратаева, "каратаевщина" также была явлением национально русским, ее "яды" проникали в свое время в душу людей. В работах Ленина о Толстом гениально вскрыты социальные причины и огромных бунтарских, революционных резервов, таившихся в русском народе перед революцией, и причины мягкотелости патриархальной деревни и заскорузлой трусливости "хозяйственного мужичка". В том-то и величие преобразований, происходящих с нациями в эпоху революций и построения нового общества, что "плохому" в национальных характерах все труднее находить себе опору в жизни, а "хорошему" изменяющаяся действительность дает про- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Сб. "М. Горький о литературе", М. 1953, стр. 152, 158. стр. 44 -------------------------------------------------------------------------------- стор для стремительного роста и развития. Учтя это, мы еще более остро чувствуем всю глубину и справедливость того положения марксизма-ленинизма, согласно которому только с социализма начинается истинно человеческая история. Национальная гордость "великорусских сознательных пролетариев"- это гордость за то, что русская нация "тоже создала революционный класс, тоже доказала, что она способна дать человечеству великие образцы борьбы за свободу и за социализм"1. С тех пор, когда были сказаны эти ленинские слова, прошло немало времени. Национальная гордость русского советского человека, нашего современника, в том, что Россия, сплотившая "союз нерушимый республик свободных", стала авангардом передового человечества, борющегося за мир, свободу и социализм на земле. Со всех точек зрения правильно подчеркивать, что носителем лучших черт национального характера была борющаяся трудовая масса. Но не надо и упрощать сложности исторического процесса: переплетение "положительных" и "отрицательных" факторов истории сказывалось на "положительных" и "отрицательных" качествах национальных характеров, преломлялось в сложном "двойственном" своеобразии литературы. Не надо забывать о том, что Ленин, человек, больше всех веривший в революционность русского народа, человек, чьим любимым писателем был Чернышевский, назвал Обломова "типом русской жизни", находя его психологические черты и среди крестьянства, и среди интеллигенции, и среди рабочих2. Не надо забывать о том, как Энгельс, исходя из глубоко научного анализа истории Германии, приходил к выводу, что отрицательные особенности немецкого мещанства - ограниченность, беспомощность, неспособность к инициативе и т. д. - оказались достаточно устойчивы, чтобы "в большей или меньшей мере наложить отпечаток и на все остальные общественные классы Германии в качестве общенемецкого типа, пока наш рабочий класс не прорвал, наконец, эти узкие рамки"3. В. Назаренко односторонне подошел к вопросу о национальном русском характере, а в зависимости от этого и к вопросу о своеобразии русского литературного процесса, "русского стиля". Литературоведческие изыскания В. Назаренко зачастую вызывают просто недоумение. Так, влияние обостренно гражданственной проблематики русской литературы на ее художественные особенности он увидел почему-то лишь в сжатости стиля. "Преодоление вековой отсталости России, - пишет В. Назаренко, - требовало от рус- -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Ленин о культуре и искусстве", стр. 190. 2 См. там же, стр. 341. 3 См. письмо к П. Эрнсту 5 Июня 1890 года - К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, Госполитиздат, 1947, стр. 419. стр. 45 -------------------------------------------------------------------------------- ских писателей огромной энергии. И это сказывается в самой образной ткани, в самом характере образного мышления, свойственного русскому стилю творчества. Далеко не случайно Чернышевский в статьях о Пушкине уделил столько места проблеме сжатости в литературном искусстве. Важная всегда и в каждой литературе, сжатость приобретала особое значение в литературе русской" (N 9, стр. 191). Сжатость, или другими словами того же автора, "плотность литературной живописи", "насыщенность каждого ее "атома" идейным содержанием" составляет, оказывается, "отличительнейшую особенность русского стиля литературы критического реализма" (Ш 9, стр. 193). Это утверждение можно, пожалуй, понять, только имея в виду общую "концепцию" В. Назаренко: что хорошо-то русское, что плохо - то нерусское... Да, Чернышевский боролся против "водяной" "эстетической болезни", как он писал, "господствующей ныне" в русской же литературе; он противопоставлял этой водянистой бессодержательности образцы Пушкина и Гоголя. Но как можно не заметить следующих слов Чернышевского из той же статьи о Пушкине, из того же места о "сжатости": "Особенно нам, русским, должна быть близка и драгоценна сжатость. Не знаем, свойство ли это русского ума, как готовы думать многие, или, скорее, просто следствие местных обстоятельств, но все прозаические, даже повествовательные, произведения наших гениальных писателей.., отличаются сжатостью своего внешнего объема"1. Это сказано до "Войны и мира", "Братьев Карамазовых", "Жизни Клима Самгина", "Тихого Дона" и т. п., далеко не сжатых по "внешнему объему" книг. Впрочем, сегодняшняя литературная практика показывает, что борьба В. Назаренко за сжатость заслуживает, вполне вероятно, поддержки. У нас действительно часто выходят книги многословные, неотстоявшиеся, "водянистость" содержания и формы которых вполне "ужимается" "а пользу художественности. Но согласимся, что только при большой натяжке эти недостатки можно каким-то образом связать с проблематикой "русского стиля", а не отнести их просто за счет писательского неумения... 2 Главная методологическая поучительность работы Б. Бурсова2 "О национальном своеобразии и мировом значении русской лите- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Н. Г. Чернышевский, Избранные литературно-критические статьи, М. 1953, стр. 84 (курсив мой. - Ю. С.). 2 "Русская литература", 1958, NN 1 - 4. Последняя, пятая статья пока еще не опубликована. стр. 46 -------------------------------------------------------------------------------- ратуры" состоит, на мой взгляд, в том, что автор, руководствуясь плодотворными принципами нашей эстетики, делает смелую попытку решения важных литературоведческих вопросов, связанных с национальным своеобразием литературы. Конечно, не все в работе Б. Бурсова бесспорно. Отдельные ее положения со временем будут, несомненно, уточнены. Статьи эти довольно трудно читать: несмотря на свой большой объем, работа написана как бы конспективным стилем, недостаточно развернуто, чувствуется, что это часть какого-то другого, более обширного труда. Некоторые тезисы и оценки автора кажутся мне разъясненными недостаточно (например, о роли лирического элемента в русской литературе). В других случаях - Б. Бурсов излишне категоричен. Могут вызвать возражение отдельные характеристики западноевропейских писателей. Автор утверждает, например, что Бальзака люди интересовали "в первую очередь как пример преломления той или иной закономерности капиталистического общества", в силу чего будто возникает "подчиненность бальзаковского героя проблеме"1. Тем не менее - повторяю - работа Б. Бурсова представляется весьма значительной. Размышления о национальном своеобразии русского литературного процесса Б. Бурсов строит именно литературоведчески. Он рассматривает развитие образа положительного героя, судьбы тех или иных жанров, в особенности романа, соотношение и взаимосвязь различных методов художественного изображения человека и т. д. В результате наши представления о "русском стиле" приобретают разносторонний характер. "Истина" получается не в виде какой-то предварительной формулы ("национальное своеобразие русской литературы - это вот что..."), не в виде умозрительно сконструированного вывода; истина- это, как говорил Маркс, "развернутое исследование истины", весь путь к ней. Обратимся к некоторым конкретным проблемам, исследуемым Б. Бурсовым. Литература и национальная история... Своеобразие второй определяет оригинальность первой... Обычно в обширных "Историях" той или иной литературы художественная "продукция" - -------------------------------------------------------------------------------- 1 Сам Бальзак, очевидно, несколько иначе смотрел на вещи, когда писал Э. Ганской: "Этюды нравов должны изображать все социальные явления, придем ни одна житейская ситуация, ни один мужской или женский характер, ни одна профессия, ни один образ жизни, ни одна социальная зона, ни одна французская провинция, ни что бы то ни было, касающееся детства, старости, зрелого возраста, политики, правосудия, войны не будут опущены. Установив это, я разверну, как клубок, историю сердца человеческого и социальную историю во всех ее частях. Таково основание. Это не будут факты воображаемые, это будет то, что происходит везде". Далее Бальзак объясняет замысел "философских этюдов" как "изображение причин", "этюдов аналитических" - как "исследование принципов" (письмо от 26 октября 1834 года). Здесь вернее, по-моему, говорить о взаимосвязанности изображения судеб людей и исследования проблем, но не о "подчиненности" первого второму. стр. 47 -------------------------------------------------------------------------------- безусловно, верно - рассматривается и объясняется как факт и результат социальной истории. Собственно, и национальное своеобразие истории - по существу особым образом, с особой точки зрения рассмотренное и объясненное социальное своеобразие. Но обычно этой особой точки зрения, "национального момента" в подобных трудах и нет, до нее, так сказать, "руки" исследователей не доходят. В последнее время здесь наметились известные сдвиги. Работа Б. Бурсова - не исключение, она - еще одно свидетельство актуальности самой проблемы, еще одна попытка разобраться в том, как социальная и национальная история объясняет национальное своеобразие литературного процесса. Автор умело сочетает рассуждения об истории с размышлениями о национальном русском характере, а отсюда - с исследованием некоторых существенных особенностей русской литературы. Эти три аспекта у Б. Бурсова объединены в нечто цельное - факт, прямо сказать, не столь частый в работах, затрагивающих проблему национальной специфики. Во вступлении к работе сжато охарактеризованы особенности русского исторического процесса, русского социально-освободительного движения, которое долгое время, вплоть до 90-х годов XIX века, развивалось, учась у Запада "в отношении революционного опыта и революционной мысли", в то же время отличаясь "в сравнении с основной массой населения западноевропейских стран... большей энергией порыва к светлому будущему, к идеалу, а стало быть, и большей демократичностью мысли" (N 1, стр. 9). С этими обстоятельствами истории России, двигавшейся к социализму, автор связывает свое понимание русского национального характера, считая, на мой взгляд, вполне оправданно, что это не сумма каких-то признаков, "а целая система философско-исторических, социально-психологических и нравственно-эстетических представлений", которая разворачивается во всей последовательности образов, "созданных всеми великими русскими писателями от Пушкина и Гоголя до Горького, Маяковского и Шолохова" (N 1, стр. 11). В этой системе национального характера особенно важно отметить психологическую черту бескомпромиссности положительного русского героя. Об этом писали дореволюционные мыслители-демократы, в советской критике об этом также не раз велась речь. Напомнив слова Герцена о том, что "слабое развитие буржуазных отношений в России являлось известным плюсом русского человека как представителя основной массы нации", Б. Бурсов выводит отсюда важное следствие: "Над русской мыслью не тяготело бремя прежних полуистин и полупредрассудков, она не была скована воспоминаниями о прошлых революциях, с их полумерами" (N 1, стр. 26, 25). Интенсивность нравственных переживаний передового русского человека, его стремление "дойти до корня", его неприятие стр. 48 -------------------------------------------------------------------------------- или отвращение к "практицистическим" полуистинам (опять-таки во избежание недоразумений повторяю, что социальная практика действительности, социальные нормы жизни господствующих классов противоречили этому психологическому качеству, вызывали к жизни типы и равнодушных байбаков, и прижимистых хозяйчиков) - разве это не есть своеобразное преломление в душах людей глубочайшей противоречивости истории их страны, ее контрастов, ее порывов к демократическому пути развития, всего того, что обусловило в литературе обостренный этический пафос, обеспечило явное господство критического реализма с его гражданственностью, с императивными вопросами, которые задают себе и читателю его герои: кто виноват, что делать, куда идет Россия, как жить и т. д. Любая настоящая литература гуманна и гражданственна. Это можно сказать a priori. В башню из слоновой кости пытались уйти иные художники (другой вопрос - как это им удавалось?), но не литература в целом. Негуманная, негражданственная литература- это бессмыслица. Но и на Западе признано, что особенной "остротой совестливости", особой высотой требований к человеку обладали - всякий раз по-своему - великие русские писатели XIX века. И это не какое-то неведомое, имманентно-психическое качество, это, далее, вовсе не умаление величия гигантов западной литературы, а именно своеобразное выражение своеобразных условий русской жизни. Вспомним "лишних людей"... Мы знаем, как резко критиковали их социальную бесплодность революционные демократы, - в то же время они не отрицали их органичности для русской жизни определенного времени. Персонажей классических "западных" романов, особенно французских (на большую близость русского литературного процесса и французского Б. Бурсов указывает, но, к сожалению, этим и ограничивается), никак нельзя назвать "лишними людьми". Это - натуры деятельные, но их пафос - утверждение себя, своей личности в мире установившейся буржуазной прозы, а реализм этих образов (Жюльена Сореля, Люсьена Рюбампре и др.) в том, что это утверждение оборачивается поражением их как людей, как человечески содержательных личностей. Поражение Жюльена Сореля в битве с жизнью - иное по содержанию, чем у Онегина, Печорина, Рудина... Б. Бурсов верно и тонко замечает: "Герои Бальзака и Стендаля оказываются выше того дела, которое они делают; у русских писателей... герой потому и не находит дела, что очень высоко думает о нем, что оно выше его личных возможностей" (N 2, стр. 37). Тургеневский герой также "приходит к катастрофе в результате неспособности исполнить высокое призвание, добровольно возложенное им на себя" (N 3, стр. 81). В этом сопоставлении, на первый взгляд чисто внешнем, "просвечивает" в человеческих судьбах стр. 49 -------------------------------------------------------------------------------- художественно зафиксированное различие русской и западноевропейской жизни XIX века. Гуманизм героя Запада сводился зачастую к утверждению личного человеческого достоинства. Конечное социологическое объяснение этому, не боясь впасть в вульгарную социологичность, можно найти опять-таки в том, что в передовых странах Запада раньше, глубже, разветвленнее укрепились нормы буржуазной жизни и нравственности. После 1848 года, говорил В. И. Ленин, "революционность буржуазной демократии уже умирала (в Европе)". Это дает основания сделать тот вывод, к которому приходит Б. Бурсов: в своем большинстве буржуазная и дворянская интеллигенция "заняла позицию стороннего наблюдателя по отношению к решающим историческим событиям" (N 4, стр. 15). Для рождения нового гуманизма на Западе нужны были величайшие потрясения войн и революций XX века. В России декадентство в широком смысле не претендовало на роль "представительствующей" национальной силы. Тем не менее Александр Блок раньше и острее художников "старых" стран Запада почувствовал всю опасность для себя и для искусства вообще отрыва от истинно национальных сил страны (черта, опять-таки говорящая об остроте противоречий русской истории, а отсюда - русской мысли, а отсюда - об особенной остроте нравственных исканий нашей литературы, обостренности ее демократизма.) Б. Бурсов остается историчным и в замечаниях - разумеется, не столь развернутых, - по поводу специфических отличий "внутри" западных литератур. Эти замечания представляют также большой интерес. Во многих наших работах русская литература соотносится с западными, взятыми в целом. Это не совсем верно, потому что отличия литературного процесса во Франции и Англии, Германии и Италии, Испании и Польше весьма существенны, особенно для тех, кто исследует проблему национального своеобразия. Б. Бурсов убедительно показывает различие между героями романов Гёте и Бальзака, обусловленное своеобразием жизни Франции и Германии; интересны мысли автора о специфике немецкой, английской и французской лирики; наконец, заслуживают внимания соображения Б. Бурсова о французском романе как "романе острых социальных и моральных конфликтов" в отличие от, например, диккенсовского романа, где нет героев, подобных Сорелю, героев, которые своей эволюцией организуют все произведение. В английском романе внимание авторов обращено на "социальные и психологические контрасты", здесь "нет равенства между борющимися сторонами, тут вообще и борьбы нет, а есть гонение со стороны богатых и всемогущих на бедных и бесправных..." (N 2, стр. 31). Французский роман, можно сделать такой вывод, более драматичен, английский более лиричен. Объяснение этого своеобразия лежит в глубине своеобразия общественного развития обеих стран. стр. 50 -------------------------------------------------------------------------------- 3 Национальные аспекты истории романа - те, о которых говорится в работе Б. Бурсова, - заслуживают отдельного рассмотрения. Принято начинать разговор о романе, о его эволюции с уяснения отличия романа как "эпоса нового времени", как "буржуазной эпопеи" от древнего "гомеровского", "чистого" эпоса. Отличие это установил еще Гегель. В романе, как и в эпопее древних, Гегель находил "богатство и многообразие интересов, состояний, характеров, жизненных отношений, широкий фон целостного мира, равно поэтическое 'изображение событий". Но это сходство только, так сказать, в области формы. По содержанию роман оказался явлением совершенно отличным, а в чем-то существенном прямо противоположным древнему эпосу. Сфера эпопеи - национальная жизнь в ее героическом проявлении; герои эпопеи - представители социально нерасчлененного национального коллектива - выступают как "героические характеры". "Нация концентрируется в них в виде отдельных живых субъектов..."1. В связи с утверждением нового законопорядка "в его прозаическом виде" на смену героической эпопее приходит роман, вместо национального героя как основного персонажа эпопеи появляется персонаж-действователь во имя своих целей (Сорель, Люсьен), или самовоспитатель своей личности (Вильгельм Мейстер), или, наконец, герой - "негерой", натура пассивная, созерцательная (Фредерик Моро в "Воспитании чувств", Свен в "Поисках утраченного времени"). Буржуазное литературоведение, отталкиваясь от гегелевского анализа отличий эпопеи и романа, не просто увековечивает "личное" содержание романа, но и сознательно сужает это "личное". "К нему (роману. - Ю. С.) относится все, что есть в человеке личного и индивидуального. Человек рассматривается как индивидуум, это и есть аспект содержания собственно романа"2, - пишет В. Кайзер. Другой теоретик Г. Грельман настаивает, что в отличие от эпоса древних роман изображает время, которое потеряло "нерассуждающее чувство общности и осознало проблематику и дифференциацию жизни", в силу чего герой романа - это "индивидуум в его отдельности и психической единичности"3. Нетрудно опровергнуть подобные утверждения фактами литературы. Классический роман Запада - роман Филдинга, Гёте, -------------------------------------------------------------------------------- 1 См. Гегель, Сочинения, т. XIV, стр. 273. 2 Wolfgang Kayser, Wer erzahlt den Roman? "Die neue Rundschau", Frankfurt a. M., 3. Heft, 1957, S. 447. 3 См. "Reallexikon der deutschen Literaturgeschichte", hrsg. von P. Merker und W. Stammler, Berlin, B. III, 1928 - 1929, S. 64. стр. 51 -------------------------------------------------------------------------------- Бальзака, Стендаля, Диккенса, Флобера, Золя и т. д. - был, конечно, историей личности неповторимой, но всегда общественно-поучительной, типической, он вовсе не рассматривал личность в аспекте ее "психической единичности", а осознание "дифференциации жизни" вовсе не лишало романистов прав на осознание и изображение "судеб масс и народов". Роман - история личности - не перестает быть жанром эпического искусства. Если попробовать "увязать" проблематику романа с национальным аспектом той или иной литературы, то мы увидим, что в силу особенностей русской национальной истории русский классический роман и его главные образы - героичнее, эпичнее своих западных собратьев (в первоначальном смысле понятия "эпос"). Б. Бурсов отчетливо проводит сопоставление русского и западноевропейского романов по этой крайне существенной линии. Если в "Евгении Онегине" исследователь подчеркивает особую, новаторскую лиричность его интонации как отражение более острого по требовательности к человеку русского гуманизма, то, начиная с "Мертвых душ", Б. Бурсов находит в русской литературе традицию воплощения "непосредственно эпических заданий" (N 3, стр. 62), то есть более определенное движение к героическому эпосу. Западный эпос прошлого века, по замечанию Б. Бурсова, "обусловлен в большей степени методом изображения, чем его предметом", в то время как эпические качества русской литературы "имели своим основанием в равной мере как реалистический метод, так и самый предмет изображения, что было обусловлено всем ходом исторического развития России" (N 1, стр. 32, 33). Следует пожалеть, что автор не развернул тему преимущественной эпичности содержания русской литературы вообще и романа в частности. Хотелось бы, например, обстоятельных размышлений о жанре таких произведений, как "Былое и думы" или "Кому на Руси жить хорошо", которые хотя и названы Б. Бурсовым "эпопеями" (N 4, стр. 19), но только названы; хотелось бы, чтобы разговор о "Тарасе Бульбе", этой "дивной эпопее", этом "резком очерке героической жизни младенствующего народа"1 не ограничивался бы только благожелательным упоминанием. Хотелось бы, наконец, более четкою выяснения причин, почему все-таки невозможно возродить героическую эпопею в эпоху господства буржуазной "прозы жизни" (у нас часто ссылаются на известные слова Маркса из предисловия к "К критике политической экономии" в том смысле, что Маркс, мол, утверждал автоматическое исчезновение самого жанра эпопеи "в эпоху пороха и свинца", а не ее, эпопеи, старого, "гомеровского" варианта). Хотелось бы... Но не будем требовать слишком многого от одного автора. -------------------------------------------------------------------------------- 1 В. Г. Белинский, Собр. соч. в 3-х томах, М. 1948, т. 1, стр. 138. стр. 52 -------------------------------------------------------------------------------- В "Гражданской войне во Франции" Маркс пишет: "Высший героический подъем, на который еще способно было старое общество, есть национальная война..."1. Из истории литературы XIX века мы знаем примеры ложноэпических подходов к этой теме, когда автор стоит не на стороне тех, кто ведет освободительную войну, а воспевает "героизм" поработителей. Но мы знаем также романтически-приподнятые изображения героизма прошлых национально-освободительных движений ("Гайдамаки" Шевченко, "Тиль Уленшпигель" Костера, "Тарас Бульба" Гоголя), - изображения, так или иначе перерабатывавшие традиции народно-легендарных героических песен. Мы знаем, наконец, обращение к эпопейному материалу прошлого у писателей-реалистов. Многие из них мечтали о создании эпопеи, о воплощении сильных героических характеров. Флобер, работая над "Госпожой Бовари", книгой прозаической, антигероической, обыденно-приземленной, как сказали бы сейчас некоторые критики, признавался: "...я спешу со всем этим покончить, чтобы очертя голову броситься в погоню за обширным и настоящим сюжетом. У меня руки чешутся от желания писать эпопеи, мне нужны громадные повествования, разрисованные сверху донизу - полотна"2. Но характерно, что если Флобер попытался дать такого рода "эпопею" в "Саламбо" и не дал, то русскому писателю Льву Толстому принадлежит огромная заслуга создания первой в мировой литературе реалистической эпопеи - "Война и мир". Не случайно, что именно в русской реалистической литературе материал национальной войны был осознан впервые с точки зрения "мысли народной", народно-героического (то есть, употребляя литературоведческую терминологию, эпопейного) содержания истории. А как же быть с прозаической действительностью "спокойных" буржуазных отношений? Русская литература жила в атмосфере, так сказать, непрерывной общественной накаленности, и все же она не смогла, даже включая некрасовскую поэму "Кому на Руси жить хорошо", дать истинную эпопею на материале современности. Русская литература обогатила нас целым рядом разнообразных героических характеров; героические конфликты лежат в основе многих русских романов, поэм и "драм. И тем не менее жанра "чистой" (причем, новой) эпопеи в русской литературе XIX века мы не находим, - для таких произведений, как "Железный поток", как поэмы Маяковского, Чаренца, "Последний из удэге" Фадеева, время еще не пришло. Что касается такого интересного жанра, как роман-эпопея, то "Война и мир" остается здесь удивительным исключением (кстати и написанным на материале прошлого). В новых -------------------------------------------------------------------------------- 1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XIII, ч. II, стр. 334. 2 Г. Флобер, Собр. соч. в пяти томах, М. 1956, т. 5, стр. 120. стр. 53 -------------------------------------------------------------------------------- исторических условиях этот жанр получил бурное развитие в творчестве Фадеева и Шолохова, Упита и А. Толстого и многих других советских писателей. Героические мотивы содержания некрасовской поэмы "Кому на Руси жить хорошо", например, не организуют всего повествования; Добросклонов и Ермил Гирин, образы людей, которым равно дорог героизм прошлого, героизм Кудеяра и Савелия, не встречаются друг с другом, - народный протест и сознательная революционность соединились в русской истории значительно позже. Перед нами эпос, но не эпопея. Литература прошлого века на Западе из-за определенной отдаленности своей от народной борьбы, особенно пролетарской борьбы, еще менее была способна выполнить задачу создания современной эпопеи. Лучшие писатели Запада, конечно, видели и чувствовали героическое в жизни. Попытки написать эпопею предпринимались. Но для того, чтобы в классовой социальной борьбе найти народно-героическое содержание, нужен, во-первых, достаточно высокий уровень этой классовой борьбы, когда герои рабочего класса выступают как представители всех лучших сил народа, и, во-вторых, достаточная глубина исторического мышления самих писателей. К сожалению, первого долго не было в жизни, вторым не обладал, например, Золя - писатель, задумавший дать эпопею в романах из серии "Ругон-Маккары". Вспомним следующую сцену из "Карьеры Ругонов". Идут отряды повстанцев, идут герои, жаждущие справедливости и свободы, готовые драться за них, - рабочие, крестьяне, мелкие буржуа, идет народ. Это описание прямо "эпопейное", сознательно перекликающееся с "гомеровскими приемами" (вспомним "описание кораблей"), - та же точность, та же подробность и возвышенность! Сильвер и Мьетта зачарованы громом Марсельезы, могучей силой народа. Автор пишет: "Эпопея, увлекающая за собой Сильвера и Мьетту, этих больших детей, жаждущих любви и свободы, священная, величавая, врывалась как вольный ветер в низменные комедии Маккаров и Ругонов. Громовой голос народа по временам гремел, заглушая болтовню желтого салона и разглагольствования дяди Антуана" (курсив мой. - Ю. С.). Но что же случилось дальше? Дальше - победил "пошлый, вульгарный фарс", что же касается героев из народа, то они оказались героями драмы, но не эпопеи. С одной стороны, сам материал, взятый писателем, еще не толкал к созданию эпопеи, то есть песни о победоносных народных героях; с другой стороны, Золя не мог увидеть в данной драме часть общеисторической социально-освободительной эпопеи... Впрочем, все это уже слишком далеко отстоит от комментариев к работе Б. Вурсова - работе, в которой, повторяю, специ- стр. 54 -------------------------------------------------------------------------------- фически усиленная эпичность русского романа исследована в своих исторических истоках и эстетических особенностях глубоко, хотя хотелось бы анализа более развернутого... 4 Итак, наиболее плодотворным представляется стремление исследователей идти в решении проблемы национального своеобразия от самих историко-литературных фактов, от их глубокого анализа и обобщения. К сожалению, примеры такой методологии пока у нас не часты. Это относится и к тем работам, которые внешне построены как исторический обзор литературного процесса. Похожа на работу Б. Бурсова по композиции, но отличается от нее именно методологической разработкой темы большая статья члена-корреспондента Академии наук УССР Е. Шаблиовского "Национальные особенности украинской литературы"1, о которой упоминалось выше. Автор пишет: "Исследование проблемы национальной специфики литературы может идти, на наш взгляд, разными путями, освещаться в разных аспектах. В своей работе мы преимущественно проследим первую часть этой проблемы - историко-литературную ее сторону... Следует заметить, что само изучение литературы, а особенно исследование художественного языка в аспекте выявления его национальных особенностей, еще далеко не подготовлено для обобщающих выводов. Ясно одно: пути к решению проблемы национальной специфики литературы намечаются и только могут намечаться, если исходить не из абстрактно-теоретических соображений, а из конкретных исследований и наблюдений над художественными образами, ведущими жанрами и сюжетами, над художественной структурой национальной литературы, языка, в их историческом развитии, в становлении художественно-эстетического идеала" (N 5, стр. 169; курсив мой. - Ю. С.). Сама по себе мысль методологически важная! Однако статью Е. Шаблиовского под эту мысль в качестве положительного примера "подверстать" нельзя. Во-первых, говоря о национальном характере, автор исходит именно из "абстрактно-теоретических соображений" (правильных, важных, но все же слишком общих), и ему только кажется, будто "мы видели, как национальные черты украинского народа формировались в процессе его исторической борьбы за свое национальное и социальное освобождение" (N 7, стр. 189), - в процессе-то мы как раз здесь этого и не увидели. А во-вторых, когда автор переходит к разговору об историко-литературном процессе, он ограничивается разрозненными -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Вітчизна", 1959, N 5, 7. стр. 55 -------------------------------------------------------------------------------- замечаниями о тех или иных художественных особенностях украинской литературы, - замечаниями, которые при всех своих достоинствах не складываются, к сожалению, в нечто цельное, в определенную концепцию. Исследователь как бы остается всякий раз в одной из трех разных плоскостей (история, психология национального характера, собственно литература) - и сообщает при этом немало правильного, но связи между этими тремя компонентами не чувствуется. "Конкретных исследований и наблюдений над художественными образами, ведущими жанрами и сюжетами" у Е. Шаблиовского явно мало, он чаще упоминает имена и факты, приводит цитаты и выражает пожелания вроде такого: "Специфичным для украинской литературы, как правильно указывает академик А. Белецкий, является и образ "народного мстителя", протестанта, который идет от украинского фольклора, народных дум и легенд... В украинской литературе этот протестант делается героем социальных повестей и романов, начиная с 60-х гг. XIX века... Эту эволюцию следовало бы проследить в специальном исследовании, которое показало бы..." (N 7, стр. 185). Но зачем ждать "специальных исследований"? Ведь разговор об этой эволюции в рамках темы данной статьи весьма уместен. Такое исследование эволюции образа мужика-протестанта (смиренный хуторянин у Г. Квитки, высокоморальный страдающий человек у М. Вовчок, правдоискатель у П. Мирного, революционер в "Фата Моргана" Коцюбинского) было бы весьма плодотворно. И оно показало бы, на мой взгляд, не то, что "такого пути этот образ в иных славянских литературах не прошел", как утверждает Е. Шаблиовский (N 7, стр. 186), -в своем социально-историческом содержании этот образ пережил подобную эволюцию почти во всех литературах Восточной Европы, а то опять-таки, что было в этом общеисторическом процессе пробуждения и роста трудового крестьянина специфически украинского. Среди особенностей украинской литературы Е. Шаблиовский называет, например, повышенную эмоциональность, "взволнованное течение щедрого, сердечного лиризма" (N б, стр. 170). Справедливо... Начиная с творчества Шевченко, исследователь отмечает новое качество украинской литературы - "ее героическое начало" (N 5, стр. 178), причем эта героичность, "прометеизм", становится, по мысли Е. Шаблиовского, особенностью украинского реализма, чрезвычайно отчетливо проявившейся в творчестве И. Франко и "драмах идей" Леси Украинки... Опять-таки верно... Однако, в чем национальные черты этого героизма, этого лиризма со стороны их внутреннего содержания? Ведь вот Б. Бурсов показал, что русской литературе тоже весьма свойственно героическое начало и лирическая стихия, и тоже мы соглашаемся: верно. Но в чем же отличие этих литератур? В чем, собственно, их своеобразие? стр. 56 -------------------------------------------------------------------------------- Здесь я снова хочу несколько отойти от "комментаторства". Вот мы говорим: русский романтизм, украинский романтизм, французский и т. д. А в чем их отличия? Отличия, выясняемые не простым сравнением внешних черт, но путем внутреннего соотнесения каждого стиля со "своей" социально-национальной почвой? Может быть, все дело в своеобразии сочетания тех или иных "компонентов" внутри данной литературы? Развернувшееся в последнее время обсуждение вопроса о романтичности как специфической особенности украинской литературы, казалось бы, говорит именно об этом. Действительно, если бы мы доказали, что в одной литературе нет ничего романтического, а в другой наряду со строго реалистическим стилем живет, здравствует и развивается стиль романтический, - тогда можно было бы ограничиться указанием на романтичность одной литературы как на ее специфическую национальную черту. Однако так "не получается". Недостаточно простого утверждения, что по сравнению с литературами русской или латышской украинская романтичнее. Проблема соотношения, "сосуществования" различных направлений в той или иной литературе в прошлом и различных стилевых течений в советской многонациональной литературе все больше привлекает к себе внимание исследователей. Вокруг нее возникают споры. Вспомним, например, что мнение Л. Новиченко о преимущественно эпическом, детализирующе монументальном характере латышской прозы по сравнению, скажем, с "субъективной", романтически окрашенной прозой Довженко, Яновского, Стельмаха, Гончара было принято вовсе не единодушно; вспомним, что Л. Новиченко и К. Зелинскому, высказавшим сходное мнение об эпичности романа эстонского1, возражал на Третьем съезде Иоханнес Семпер. В выступлениях Л. Новиченко и К. Зелинского не было, по-моему, той абсолютизирующей категоричности, которую увидел эстонский писатель. Кроме того, определить в приближенных хотя бы контурах общее лицо той или иной литературы, учитывая всю стилевую сложность, многообразие ее "внутреннего" строения, - задача весьма важная, отмахиваться от нее не нужно, и следует поддержать такие серьезные попытки в этом отношении, какие были предприняты К. Зелинским и Л. Новиченко. Но прислушаться к логике возражений И. Семпера также необходимо. Эстонцы, пожалуй, вправе считать латышскую литературу более романтичной хотя бы потому, что их собственный романтизм в силу определенных исторических условий (каких - это и надо конкретно выяснить) не выдвинул такой фигуры, как Рай- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Выступление К. Зелинского на Третьем съезде эстонских писателей (см. его статью "Тема современности и проблемы литературной эстетики", - "Вопросы литературы", 1959, N 4). стр. 57 -------------------------------------------------------------------------------- нис. С другой Стороны, такой эпик-реалист, как А. Упит, глядя на свою литературу изнутри, в свое время отмечал (с неудовольствием, заметим), что "грустный, гибкий лиризм - вот основное свойство натуры латыша и его литературы"1, считая, таким образом, что до определенного времени латышской литературе не хватало как раз эпически развернутой реалистичности. Спор этот методологически поучителен тем, что объективно толкает к выяснению не только специфики соотношений между различными стилями внутри одной литературы, но и - это главное - к выяснению национальной специфики сходных (хотя бы одинаково нами называемых) стилей в разных литературах. "Общеизвестно, что развитие различных художественных методов и направлений - классицизма, романтизма, реализма - приобретало различную окраску в литературах разных стран в зависимости от общественно-исторических условий, традиций, национального характера и других факторов". Это слова Л. Новиченко. Мне кажется, что их надо не только поддержать, но в дальнейшей работе раскрыть, конкретизировать. Да, романтизм русский, французский, украинский, латышский, грузинский специфичны и как литературные направления, обусловленные своеобразием истории, и как типы романтического мышления каждого народа (обусловленные тем же своеобразием...). В статье В. Пискунова "О национальном стиле в литературе" ("Вопросы литературы", 1960, N 4) содержатся справедливые призывы к усилению деловых взаимосвязей литературоведов различных республик и конкретные соображения - в частности, по вопросу о романтическом стиле в украинской литературе. Автор предлагает расширить базу исследований. Это действительно весьма резонное предложение, но при этом добавлю - и углубить исследование национальной специфичности того или иного "романтизма". Процесс работы здесь двусторонний. Так Мы приходим к тому, с чего начали. Будем ждать появления специальных работ на конкретные темы. Жизнь этого требует... -------------------------------------------------------------------------------- 1 Цит. по статье К. Краулиня "К вопросу о национальном характере в латышской литературе" ("Вопросы литературы", 1958, N 8, стр. 132). стр. 58