1 Что же, товарищи, - молодым, двадцатидевятилетним, черноволосым, худощавым начал я эту эпопею и, как видите, и кончаю седоволосым человеком, которому уже за пятьдесят, отяжелевшим, и все-таки сердце мое по-прежнему и болит и радуется, когда я возвращаюсь к дорогой для меня теме - теме Средней Азии. Это не значит, что я только на ней сосредоточил все свое внимание. Те, кто знаком с моим творчеством, знают меня и с других сторон, но все-таки я неминуемо возвращаюсь к этой теме и, если будет возможность, снова буду к ней возвращаться. Какой я увидел Среднюю Азию? Почему меня так поразила, взяла за сердце эта тема? Не экзотикой своей - как вы знаете, ее у меня в стихах о Средней Азии немного: я относился к ней, этой экзотике, с большим или меньшим презрением - ко всем этим "сюзане" и прочим вещам. Меня привлекло нечто суровое, мощное, нечто еще сырое, которое в руках большевиков-коммунистов преображается, вырастает, делается сказочным по своему размаху, по своей силе. И недаром назван весь этот стихотворный цикл эпопеей. И не случайно начался он со стихотворения "Большевикам пустыни и весны": в каждой из книг эпопеи мысль о подвиге коммунистов проходила красной нитью. -------------------------------------------------------------------------------- Из стенограммы обсуждения четвертой книги стихов В. Луговского "Пустыня и весна", 7 января 1953 года. стр. 172 -------------------------------------------------------------------------------- Вот так я "включился" в Среднюю Азию, тогда еще отсталую - с чигирем, с водоподъемным колесом, которое крутит слепой верблюд, с амочаном, деревянным кругом, с темной, забитой еще женщиной, - и на моих глазах строился Басага-Киргизский канал, который был пока столь не широк, что мы переходили через него с Н, С. Тихоновым по связанным доскам. Вот какой это был канал, И там же я видел в следующие годы строительство плотины, потом Большого Ферганского канала, потом "Хакасстроя" и теперь строительство Кара-Кумского канала. Я видел строительство мелких заводиков и видел строительство металлургического комбината "Беговат". Я видел первых туркмен на первых тракторах, видел коллективизацию, видел первые МТС, где все не ладилось. Видел двадцатипятитысячников. Видел девочек из Твери (ныне Калинина), которые, не зная языка, не зная обычаев местных, приезжали сюда в колхозы и отдавали свою молодость, свои силы, энергию строительству первых хлопковых колхозов. Сразу же после первого знакомства со Средней Азией я поехал за границу. Был я в Турции, Греции, Италии, наблюдал экономические кризисы в этих странах, и мне хотелось взять другую тему. Мне предстояла поездка в Америку на нашем торговом судне, но я услышал, что в Таджикистане и Узбекистане вспыхнул мятеж басмачей, и отправился в пограничные войска. В пограничных войсках в зеленой фуражке прошел я путь от Памира, через весь Таджикистан до Кара-Кумов и накрепко подружился с пограничниками Средней Азии. Умирал от жажды в Кара-Кумах, что отражено в "Балладе о пустыне", хоронил товарищей, вырывая могилы в песках. Я видел первые научные институты, впервые увидел среднеазиатскую академию, видел рост ученых, первых кандидатов наук, первых докторов наук, первых академиков, становление советской литературы, искусства, театра. Все это было на моих глазах, и все это я стремился запечатлеть: от первого образа девушки, безыменной девушки, которая у меня есть во второй книге "Большевикам пустыни и весны", - девушки, которая убежала из своего горного кишлака для тою, чтобы учиться в Сталинабаде, - до председательницы колхоза, которая учится в Высшей партийной школе, или героя моего "Митинга в пустыне", агитатора из Кизыл-Арвата, до туркменок, узбечек, таджичек, матери которых не имели права при мужчине говорить и которые теперь выступают с кафедр институтов. Я видел последнего хана Средней Азии, Керим-хана, видел, как последние остатки старого навсегда ушли из Средней Азии. Все это наполнило меня такой творческой страстью, такой: любовью к стране, что их хватило на долгие годы. стр. 173 -------------------------------------------------------------------------------- Край, политый кровью советских людей, край, в котором были расстреляны 26 бессмертных комиссаров, край безвестных могил саперов, о которых я говорю в своем стихотворении "Жизнь", край комиссара Полторацкого и других героев Средней Азии, край Фрунзе, Куйбышева, которые отдавали свои силы строительству Средней Азии, - все это дорогая для меня и очень серьезная тема. И потом нигде я не видел такой мощи прямой схватки человека с природой, напряжения борьбы и реальных результатов, непосредственных результатов, тут же на глазах отражающихся в быту, культуре, в изменении природы. Нет ничего благороднее этой борьбы человека с природой - того, для чего человечество создано: покорить природу, повернуть ее по-своему. Поэтому так дорога для меня тема Кара-Кумского канала. Я был там два раза на всем пространстве от Красноводска до Тахиа-Таша и увидел родные места, измененные до неузнаваемости. Я смотрел глазами человека, который видит рождение новых городов там, где была пустыня, который видит деревья первой посадки там, где были безводные пески. Помню, когда я в первый раз проезжал мимо какого-то разъезда, забыл какого - двенадцатого или тринадцатого, - там была одна вышка. Это было еще в 1936 году. В 1946 году там был один переулок. В 1948 году была одна улица - Первомайская, а сейчас это великолепный, чудесный городок, в котором нет ни одного метра неасфальтированного, где есть Дом культуры, гостиница. Когда я высадился в нем недавно и сел в такси с шахматными клетками, то у меня просто слезы на глаза навернулись. Радостно видеть такие вещи! Молодо и радостно! Это возбуждает чувство гордости за свой народ, за то, что творит партия, за то, что творит могучая творческая сила, заложенная во всех народах нашего Советского Союза. Это все может животворить человека, и надолго. Что же еще мне хотелось сказать? Я вижу в Кара-Кумском канале прообраз будущей схватки с природой, за которой последует поворот великих сибирских рек, орошение не только Кара-Кумов, но и Кизыл-Кумов, и Голодной степи. Я вижу гигантское движение жизни в ее схватке с пустынями, с безлесьем, с безлюдьем. И когда собственными глазами видишь все это - от мельчайших ростков до огромного цветения, - это является огромным стимулом для творчества. Я только жалею о том, что слишком мало писал об этом. И еще слишком мало видел, хотя действительно прошел всю Европу и всю границу от Каспийского моря до Китая, все города Таджикистана и Туркмении. И мало! Хотя знаю, что жить мало остается, и знаю, что писал не так, как хочется, и в каждой строчке вижу недостатки. Но иногда хочется что-то перечитать, и хорошая творческая волна охватит тебя. стр. 174 -------------------------------------------------------------------------------- Я знаю, что знаю еще недостаточно, и все-таки для меня сейчас Кара-Кумский канал - это основное... И я по-прежнему всю свою работу посвящаю большевикам, коммунизму. Я работал над этим циклом, как и впредь буду работать еще над темой Средней Азии, с очень большим внутренним жаром и был счастлив прежде всего тем, что ощутил у себя в груди по-прежнему тот же творческий жар, который был у меня давным-давно. Очевидно, человек не чувствует возраста и молодеет тогда, когда он снова встречается со своей страной, со своим долгом и когда он имеет возможность об этом сказать полным голосом. Я уже говорил, что Средняя Азия для меня - часть всей моей великой страны, и в ней я стараюсь найти мельчайшие изменения, мельчайшие характерные черты нового и в то же время какие-то грандиозные преобразования. Я стараюсь показать, что это все часть того великого, что для меня дороже жизни, - моей советской страны. Так полюбить Азию, все ее республики я мог потому, что действительно вошел в ее быт и жизнь, а работать так - оттого, что с самой первой книжки, самого первого стихотворения поверил - когда еще чигири были, которые крутились слепыми верблюдами, и когда даже наших собственных тракторов еще не было, а "фордзоны" ходили по полям, - поверил, что пустыня будет покорена большевиками. И я хочу привести несколько строк из стихотворения "Пустыня и я", написанного в 1930 году, из которого видно, что уже тогда я верил, что пустыня будет покорена, что победная сила жизни пойдет не только к нам, но и от нас пойдет по всей Азии Вот конец этого стихотворения: Час закатной звезды. Пески багровеют и стынут. Миллиарды песчинок звенят, осыпая Узбой. Мы один еще раз нападем на тебя, пустыня. Это будет последний песчаный бой. Мы пойдем на тебя, и лопаты заблещут от злости, хлынут травы и листья зеленой ордой стр. 175 -------------------------------------------------------------------------------- Ты начнешь отступать, огрызаясь камнями и костью погребенных племен и вымерших городов. А когда через Азию руки протянут народы, боевыми клинками границы срубив, - зелень двинется дальше, каналами ринутся воды и пойдут, клокоча, на Герат и Мазар-и-Шериф. Я верил в 1930 году, что пустыня будет покорена. Маяковский говорил, что поэт должен видеть вперед на много лет. И вот эта вера в победительную силу большевиков, коммунистов, в то, что какие бы препятствия ни стояли на пути, они будут преодолены, поддерживала меня в моем творчестве все эти годы. И, как видно, я не ошибся. Я думал, что на этом обсуждении меня будут больше критиковать. Длинноты свойственны мне. Очень хорошо было сказано, что я иногда не могу остановиться. Старый мой недостаток. Затем какая-то ненужная торжественность, когда можно простыми человеческими словами сказать лучше, чем пышным образом. И целый ряд других вещей был отмечен совершенно правильно и очень профессионально. Я знаю, что все товарищи своими выступлениями, своими замечаниями помогли и помогают мне в моей работе. Еще раз благодарю вас, товарищи, от всего сердца. 2 Я буду сегодня демонстрировать стихи из трех книг. Каждая из этих книг имеет свою установку и свою историю. Первая из них - "Солнцеворот" - целиком написана в прошлом году. Книга эта - попытка единым поэтическим дыханием дать лирику, в которой бы сочетались и личные переживания, и общественные переживания, и чувство скорби, и философские раздумья. Я вообще люблю такие книги, где нет ни сугубо "публицистического", ни сугубо "лирического", а все сварено воедино, как бывает сварен металл. -------------------------------------------------------------------------------- Из стенограммы вечера, посвященного обсуждению стихов В. Луговского, 31 января 1957 года. стр. 176 -------------------------------------------------------------------------------- Если вы откроете книгу, то увидите, что она начинается стихотворением "Гуси". И там Над необъятной Русью С озерами на дне Загоготали гуси В зеленой вышине. А кончается книга стихотворением "Ночь весны", и последние слова ее: Слышишь - гуси летят? Слышишь - гуси летят... Книга разбита на несколько частей, но основные - это "весна", "лето", "осень", "зима", и если "весна" начинается с весеннего стихотворения "Гуси", то "зима" кончается стихотворением "В сельской школе", такими строчками: Завтра утром мы в месяц весны перейдем... То есть получается действительно полный солнцеворот. И вот весенний солнцеворот, когда вся природа поворачивает на весну, вечный, радостный круговорот всего мироздания, - это и было какой-то подпочвой книги "Солнцеворот". Теперь о книге "Середина века". Я писал ее давно, начал еще в конце 1942 года, - это мой ответ моему современнику, и не только современнику, но и тому времени, которое я видел, свидетелем и участником которого я являлся. Это не попытка соединить воедино какие-то исторические события, это как бы душа некоторых событий; во всяком случае это эмоции и впечатления человека, может быть, моего возраста, может быть, моего интеллектуального склада, это попытка в двадцати пяти поэмах обобщить то, что для него было важно и серьезно в XX веке. Вся книга, начиная с самых детских времён, сделана по принципу "цепи". Цепь эта перезванивает: иногда перезванивают образы, иногда одна и та же строка, иногда это одно и то же действующее лицо или это потомок того героя, который действовал раньше. Настойчивая мысль проходит через всю книгу, и когда вы заканчиваете чтение 25-й поэмы, то ощущаете определенную цельность. Здесь - еще раз повторяю - попытка обобщить время. Почему я назвал ее "Середина века"? Здесь для меня встал вопрос о назначении поэта. Я вспомнил блоковские слова о Пушкине, сказанные на торжественном собрании в 84-ю годовщину со дня смерти Пушкина. Блок говорил о том, что поэт называется поэтом не потому, что он пишет стихами, а он пишет стихами потому, что он сын гармонии - поэт, ибо гармония - это то, что стихийную силу хаоса объединяет в организующее начало, в космос. Отсюда является это желание гармонировать, слить воедино, стр. 177 -------------------------------------------------------------------------------- осмыслить разнородные явления, и в этом, по мысли Блока, высокое предназначение поэта. И не об этом ли говорил Баратынский, когда писал свои потрясающие строки, которые Тихонов взял эпиграфом к своей "Орде": ...Когда возникнул мир цветущий Из равновесья диких сил... Это осмысливание мира, мне кажется, должно быть одним из основных свойств каждого художника; особенно оно должно быть присуще нам сейчас, когда мы скоро будем праздновать сорок лет советской власти. У художников слова это вызывает желание сказать: "Я это делал, я несу на своих плечах чувство гордой ответственности за время, за его достоинства, за его недостатки, за его величие". И я думаю, что никто у нас в советской поэзии не чувствовал так цельно мир, как Маяковский. Казалось бы, дробность у него, но этот человек, этот великий мастер в конце концов соединил целый ряд разнороднейших явлений и видений и дал огромный мир. Он боролся с богом, он кидался в самую глубину человеческой психологии и души, страстный, нетерпимый, какой-то глубоко и по-большому принципиальный человек. Вы берете все его тома и понимаете, что это человек цельный, поэт цельный и что дал он мир цельным. Я шел к такой книге, как "Середина века", тоже не так просто. В конце концов моя четвертая книга-"Пустыня и весна" - это жажда воссоединить разнородные элементы, победить пустыню, природу, поставить над ней человека. И в результате всех моих бесконечных скитаний по Средней Азии и по Востоку и осмысления их у меня возникло желание создать книгу большого накала. И мне хочется призвать моих друзей к широкому осмыслению событий. Я в этом отношении рад всему, рад появлению "Добровольцев" Долматовского. Хотя он идет по исторической линии, но это есть попытка поэтически осмыслить время. Он соединяет по принципу исторической цепочки; мне кажется, это неправильно. Мне кажется, что душу явлений, душу событий нужно больше понимать, а не просто их соединять, но и такая линия исторической цепочки имеет право на существование. Все, что есть в книге "Середина века" - и сказки, сказки немного странные, сказки о гибели вселенной, и самые острые главы, - все это объединено и подчинено идее коммунизма. Человек, который идет к коммунизму трудными и сложными путями, это и есть основной герой моей книги. Для меня стало очень ясно в этом году напряженнейшей творческой работы, что лирика может существовать, когда она несет с собой зерно драматизма, когда в ней есть реальные столкновения противоборствующих сил, что эта лирика полна живых человеческих столкновений, и она действительно является сокровищницей культуры каждого народа. стр. 178 -------------------------------------------------------------------------------- У нас же получалось так, что появлялась какая-то условная лирика на традиционную барабанную или сюсюкающую тему: Течет речка, А на речке мостик. На мосту стоит овечка, У овечки хвостик. И за этим овечьим хвостиком ничего не было видно. Возьмем настоящего поэта простой речи Исаковского. Смотрите, какой силы достигает Исаковский, который в иных местах очень лиричен, а в других драматичен. Потому и не забылись его замечательные стихи о солдате, о том, как враги сожгли его родную хату. Какой острый драматизм, какая сила! Это стихи высокого полета. Возьмем стихи Суркова: До тебя мне дойти нелегко. А до смерти - четыре шага. Стихотворение врезается в память, становится дорогим. Социалистический реализм в поэзии требует беспрерывного новаторства. Если он не будет "перехлестывать" через уже привычные рамки, это будет не дело... В поэзии нужны поиски, поиски и поиски, потому что мысль без поиска ломаного гроша не стоит. Мы иногда забываем о таких вещах, как расширение самого плацдарма наших поисков, расширение форм, расширение возможностей. ЦК КПСС в своем обращении ко Второму съезду писателей говорил нам о том, чтобы мы брали все лучшее, что есть у зарубежных прогрессивных писателей. Мы же еще недостаточно изучаем опыт этих литераторов... Вот, например, мне пришлось столкнуться в работе над "Серединой века" с проблемой белого стиха. У нас белый стих - стих Шекспира, стих Пушкина, стих Блока - почти забыт, и даже неизвестно, как сказал мне один бухгалтер, как его оплачивать. Как подстрочник, говорит, что ли? Забыто даже то, что целые народы писали свободным стихом, без рифмы, что вся римская Поэзия не знала рифмы. А Китай? А Япония? А почему забыт такой стих? Потоку, что в белом стихе нужно давать такое звучание в середине строки, о котором не обязательно заботиться, если ты имеешь звонкую рифмочку. И когда слышишь чеканный латинский стих, не "опирающийся" ни на какую рифму, он звенит, ощутим на вкус, на цвет, на слух! Мы должны больше заботиться о благозвучии русского стиха. Чем больше мы будем работать, тем больше мы должны дорожить самой технической возможностью стиха. Хочу сказать еще об одном, и это будет связано с темой последней моей книги. Мы безумно богаты. К сорока годам советской власти мы подходим с огромным богатством, богатством образов, подвигов, мы богаты гуманизмом, человечностью, пафосом созидания и утверждения жизни, у нас неисчерпаемый родник чистоты, стр. 179 -------------------------------------------------------------------------------- высокого бескорыстия, бессребренности, подвига, радости; тысячи примеров людского гордого служения человечеству есть в нашем народе, новое историческое существование которого начато с Октября - с самого чистого, с самого высокого этапа, который только был в жизни человечества. И вот мало мы думаем за всякими кампаниями, в том числе очень необходимыми, мало мы думаем о душевной культуре нашего народа, которая могуча, богата, совершенна. А ведь герои Октября, те незабвенные светлые люди-начинатели - Ленин и Дзержинский, Фрунзе и Орджоникидзе, - они будут для нас примером и тогда, когда мы будем входить в коммунизм. ...Почему так любят роман "Как закалялась сталь"? Потому, что в нем есть чистота, есть подвижничество, есть чистые человеческие образы. И вот чем больше мы будем думать об этих образах, которых у нас неисчерпаемый родник, тем больше мы сделаем для настоящей, большой советской культуры. Смотрите, что делали французы? Французы во время великой буржуазной революции решили, что они помнят родство, что родство их от Римской республики, от Брута и Горация, от римских трибунов, от консулов, они брали многое оттуда, из прошлого. А мы можем черпать из Октября, и это великое дело. Я задался целью рассказать в книжке "Синяя весна" о том лучшем, что у нас было на протяжении нашей истории, - лирически, без грома, без маршей. А есть у нас в этом смысле и Октябрь, и гражданская война, и те командиры и бойца периода нэпа, которые отметали нэпманов во всех их видах, это то поколение, которое сейчас правит государством, которое выковывалось в период гражданской войны и нэпа, это первые пятилетки, это годы становления с очень сложными, великолепными, победительными взлетами, как чкаловские крылья через Северный полюс, это Отечественная война... Я сам был свидетелем многого и считаю, что поэзия есть то, что невыразимо другими средствами, как музыка, и что поэзия есть выражение души поэта, а через него - и души народа, и те силы, которые у меня остались еще, они будут служить и русской поэзии, и нашему народу. Мне остается поблагодарить вас, товарищи, и сказать о том, что в конце концов я намерен делать дальше. Мне очень нужно сейчас очень большое волевое напряжение для того, чтобы докончить "Синюю весну", то есть для того, чтобы отобрать самое дорогое в сокровищнице нашей жизни, нашей культуры, нашей истории и это лирически передать, без ложного пафоса и декламации. Пусть это будут простые вещи, но только вещи, положенные на могучую историю нашей страны. Мы безмерно богаты, берите из этой сокровищницы, ее хватит до окончания веков. стр. 180