Знакомство с русскими символистами в Латвии произошло на рубеже XIX и XX столетий, когда в латышской литературе начались поиски новых путей в искусстве, и наряду с господствующим до того реализмом и романтизмом стал развиваться модернизм. Группа молодых писателей, возглавляемая Виктором Эглитисом (1877-1945) и получавшая, как и в России, определение "декаденты", издавала журнал "Дзелме" ("Бездна", 1906-1907), во многом подобный брюсовским "Весам". В своих поисках нового слова в искусстве эти писатели обращались к западноевропейским авторитетам, а также к русскому символизму, который был более доступен благодаря отсутствию языкового барьера. Русских символистов читали в оригиналах, переводили, их произведения и теоретические выступления воспринимались как пример, образец.

Полная версия публикации

Основным материалом для настоящих заметок послужил роман Сологуба "Творимая легенда", а исходной точкой - известные слова его героя Триродова: "...мы любим утопии. Читаем Уэльса. Самая жизнь, которую мы теперь творим, представляется сочетанием элементов реального бытия с элементами фантастическими и утопическими ". 1

Полная версия публикации

7 декабря 1908 года в утреннем выпуске петербургской газеты "Биржевые ведомости" было опубликовано интервью с молодым, но уже очень известным режиссером и драматургом Николаем Николаевичем Евреиновым, готовившим в это время в театре Веры Федоровны Комиссаржевской постановку новой пьесы Федора Сологуба "Ванька- ключник и паж Жеан".

"Федор Сологуб - один из немногих современных писателей, которых я искренно люблю, и поэтому постановка его пьесы для меня - настоящий праздник", 1 - заявил, в частности, режиссер, а чуть дальше добавил: "К тому же вещь эта редкая по талантливости и причудливости". 2

Полная версия публикации

Пьеса "Васса Железнова" вошла в классический репертуар русского театра. Среди постановок 30-х годов одна из самых знаменательных осуществлена в Театре под управлением Радлова. Сергей Эрнестович Радлов, создатель одной из российских театральных школ первой половины XX века, обладал драгоценным свойством - постоянно находиться в состоянии творчества. Его любимыми драматургами были Шекспир и Пушкин. Раздумья над ними помогали ему становиться режиссером-новатором, экспериментатором, теоретиком театрального искусства и его оригинальным практиком. 4 июня 1947 года он писал Вольдемару Яновичу Чобуру, своему ученику и другу, из ГУЛАГа: "...много работаю над Шекспиром, потихоньку продираюсь к упоительным, еще никем не открытым истинам". 1 Эти слова вырвались у Радлова, когда в историю театра уже вошла его знаменитая тридцатилетняя шекспириана, включившая спектакли "Отелло", "Ромео и Джульетта", "Гамлет", "Король Лир".

Полная версия публикации

О том, какое исключительное место занимали произведения Анатоля Франса в творчестве Замятина, красноречивее всего свидетельствует некролог французского писателя. Замятин там сопоставляет две вершины мировой литературы, двух патриархов, двух еретиков, два самых высоких духовных полюса - Льва Толстого и Анатоля Франса. И противопоставляет: "В этих двух именах не только духовные полюса двух наций, но и полюса двух культур: одной, отчаливающей в неизвестное от того берега, который именуется европейской цивилизацией, и другой, оставшейся разрушать и строить на этом берегу. И от этих двух высоких имен ложатся тени на все, что внизу, под ними; от Толстого - абсолют, пафос, вера (хотя бы это переламывалось в виде веры в разум); от Франса - релятивизм, ирония, скепсис". 1 Драгоценно для Замятина то, что они "оба великие еретики; многие книги обоих заносились в наиболее почетный для писателя каталог - librorum prohibitorum" (393). Чувствуется, что и сам Замятин гордится тем, что и его роман "Мы" занесли в этот почетный каталог.

Полная версия публикации

У истоков самой устойчивой из мифологем XX века - о "декадентских грехах" юности Брюсова и их изживании как условии его расцвета - скандал вокруг первых же его сборников "Русские символисты" 1894- 1895 годов. До сих пор не отменены обвинения в дурной субъективности и эстетстве со стороны первых читателей, оказавшихся не готовыми к восприятию колоссальной литературной реформы Брюсова, подхваченные затем критикой, дисциплинарно подчинившейся идеологическим предписаниям о декадентстве как разложении культуры буржуа. Наиболее благоприятные для объективных оценок 1900-е годы также не богаты ими. Вот образец устойчивости дурной славы сборников спустя десятилетия после их выхода: "Маленький сборник, крикливый, малооригинальный, но явно бросивший вызов традиционной поэтике, поднял страшную бурю в критике. (...) ...Вызов, брошенный им, был поддержан группой талантливых поэтов". 1 Тогда же один из них, А. Белый, в статье "Венец лавровый" (Золотое руно. 1906. .N 5) набросал приблизительно ту же схему взлета Брюсова из "болот декадентства" к спасительным высотам символизма. Звучали и одобрения, но характерно, что всех в этом превзошедший Эллис по выводу: "Главный интерес, представляемый этими сборниками, преимущественно исторический", 2 - не так уж далек от оппонентов Брюсова. Полемизирует с ними Эллис на зыбкой почве оценочности: недурны стихи и переводы Брюсова, а причина некоторых декадентских передержек - в неудачном якобы выборе лирики Метерлинка для подражания. Аргумент, признаться, обескураживающий. Но главное - Эллис непозволительно выпрямил творческую эволюцию Брюсова, проигнорировав собственные указания поэта на существование реальной, хотя и подвижной грани между декадентством и символизмом. Из иронического замечания Эллиса о "принципиальных противниках новой школы, тогда полемически окрещенной "декадентской"", следует, что для него здесь ошибка терминологии. Определение трех сборников - "три зерна русского символизма", лирические пассажи вроде следующего: "Никто из критиков не почувствовал горячего биения новой жизни и не расслышал шепота предчувствий, скрытых за многими нелепыми и бесценными страницами "Русских символистов", 3 - сводят проблему существенной перестройки в творчестве Брюсова от юности к зрелости к чисто возрастной: ранние стихи это только "зерна", "предчувствия" того, что полноценно раскроется позднее.

Полная версия публикации

Как же это случилось, что я, человек мертвый, утомленный, равнодушный ко всему, даже к собственному успеху, вдруг принялся за труд, в котором было отчаялся?

Гончаров в письме к И. И. Льховскому от 2/14 августа 1857 года

Принадлежность к типу есть конец человека: его осуждение.

Б. Пастернак. Доктор Живаго

"Вещи имеют различные свойства, а душа - различные наклонности, нет ничего простого в том, что предстает душе, и душа никогда и ни в чем не предстает простой. Здесь причина того, что люди и плачут и смеются над одним и тем же" - так раздумывал Паскаль. Предваряя разговор о романе русского писателя, романе полном и полно же дышащем русской жизнью, этим заветным высказыванием французского мыслителя, хотелось бы приблизиться к догадке о темах и вопросах "Обломова" как темах и вопросах не только русских, а душевно всемирных и национальных межей не имеющих. Приступить же к поиску предположений решимся не прежде, чем вспомнив несколько строк из письма Гончарова к С. А. Никитенко (Булонь, 16/28 августа 1860 года): "(...) - и я только верно выражаю все, что во мне делается. Если бы я был скрытен, тогда бы, конечно, никто ничего этого не видал, а я, к сожалению, expansif (излиятелен, что ли, в переводе), а натура довольно разнообразная и впечатлительная - и я обнаруживаюсь как есть". 1 В романе "Обломов" писатель и обнаружился как есть - в верности чувству и верой в него, подлинностью его облика в слове; с печалью, полной достоинства; и самоуважением, пронизанным печальной иронией.

Полная версия публикации

Вопрос о том, какие произведения Байрона знал Пушкин в первые месяцы южной ссылки, на каком языке их читал и в каком отношении к ним находились его собственные сочинения тех дней (главным образом, элегия "Погасло дневное светило..." и "Кавказский пленник"), изучен подробно и внимательно; тем не менее последняя точка еще, оказалось, не поставлена. Собранные биографами Пушкина сведения на этот счет, грешащие неточностями, а вероятно, и домыслами, были уже давно, в 1913 году, сгруппированы, критически проанализированы и дополнены М. А. Цявловским под специальным углом зрения - для выяснения, в каком объеме Пушкин владел английским языком. 1 Этой же цели отвечало и пространное примечание В. М. Жирмунского в его классической монографии, посвященной пушкинской рецепции "восточных" поэм Байрона и становлению в русской литературе романтической поэмы. 2 Уточненная и скорректированная отдельными частными наблюдениями, опубликованными позднее другими учеными, картина вырисовывается в следующем виде.

Полная версия публикации

При всем том, что первичное освоение Бунина русским читателем второй половины истекающего столетия, начало которому было положено героическими для тех лет усилиями А. Т. Твардовского, ознаменовавшими конец сталинской эпохи, в целом закончилось к середине 70-х, публицистическое наследие Бунина, казалось бы, весьма далекого от перипетий общественной жизни своего времени русского писателя, оставалось лакуной до начала 90-х годов и вышло собранным в один том лишь в самое последнее время.

Одной из важнейших особенностей восприятия всего написанного Буниным было то, что каждая встреча с ним русского читателя обозначала своего рода переоценку ценностей, расширение художественного видения, освобождение от тех или иных идеологических догм. Так, например, самые первые из советских изданий Бунина конца 50-х годов сопутствовали реабилитации в общественном мнении репрессированного дворянства, а публикация "Окаянных дней" на рубеже 90-х в прах развеяла последние из официозных мифов советского времени. Однако за год до XXI столетия гневные строки Бунина читаются иначе, чем даже 10 лет назад: поколение наших современников, свидетелей нежданных катаклизмов последних лет, видит в них уже не ниспровержение отживших клише, а социальную технологию революционных потрясений.

Полная версия публикации

Тема творческих и личных взаимоотношений Л. Н. Толстого и А. П. Чехова далеко не новая в литературе. Первые работы на эту тему появились еще в середине 80-х годов XIX века. За более чем сто лет сделано многое: изданы монографии и тематические сборники научных статей, на страницах литературно-художественных и научных журналов и сборников исследованы различные аспекты этой многогранной темы, опубликованы многочисленные архивные материалы. Вместе с тем до последнего времени не было обобщающей работы, в которой были бы собраны воедино как изданные, так и ранее не публиковавшиеся отзывы писателей друг о друге, содержащиеся в дневниках, записных книжках и воспоминаниях их родственников, друзей и знакомых, рассредоточенные по архивам и музейным собраниям Москвы, Санкт-Петербурга, Киева, Ялты, Таганрога. Книга-справочник, подготовленная А. С. Мелковой, отвечает назревшей потребности. В ней собраны и систематизированы сведения о взаимных оценках, контактах, взаимоотношениях двух великих писателей.

Полная версия публикации