Двухтомное издание "Лев Толстой об искусстве и литературе", подготовленное К. Ломуновым, появилось вслед за книгой "Л. Н. Толстой о литературе", вышедшей в 1955 году. Нужна ли эта новая книга? Безусловно. Во-первых, прежняя давно разошлась; во-вторых, новая не только полнее, но и иначе построена. В издании 1955 года был осуществлен хронологический порядок. Статьи, письма" дневниковые записи, устные суждения Толстого-все располагалось день за днем" год за годом. Нужно сказать, что такое расположение имеет свои преимущества. Перед читателем предстает довольно полная история развития эстетических идей великого писателя. При этом нет нужды дробить или повторять те или другие тексты, распределяя их по отделам. Зато в новом собрании гораздо более выпукло выступают суждения Толстого о сущности искусства, о народности, о реализме, о художественной форме, об истории создания повестей и романов, о русских и иностранных писателях. В одном разделе сосредоточена критика "чистого искусства", декадентства и натурализма. Около тридцати страниц занимают мысли о языке и стиле. Устное творчество народа, общение с начинающими писателями, критика литературной критики - все это особые и обширные разделы. Сохраняются все оттенки, все противоречия, живое движение неустанно ищущей мысли, и в то же время господствующие идеи каждого раздела выступают особенно определенно. Все сопровождает обстоятельный фактический комментарий. ____ 1 "Лев Толстой об искусстве и литературе", тт. I-II, Подготовка текста, вступительная статья и примечания К. Н. Ломунова, "Советский писатель", М. 1958.. стр. 217 -------------------------------------------------------------------------------- Обоим томам предпосланы предисловия К. Ломунова. Это не просто вводные статьи, а довольно обширный труд, задача которого - суммировать эстетические взгляды Толстого. Это обстоятельный путеводитель по всем разделам сборника. Но расположение высказываний Толстого в систематическом порядке, нарушающее в целом исторические перспективы, несколько повредило статье К. Ломунова: в ней нет отчетливой картины развития, нет эстетики раннего Толстого, нет дельной характеристики этапов формирования его эстетических взглядов. С самого начала трактат 1898 года "Что такое искусство?" занимает особое место. Автор статьи совершенно прав, когда говорит, что вопросы "Для чего пишут люди? Что такое искусство? Каковы его роль и назначение в жизни людей?., неотступно волновали Толстого с первых шагов в литературе и до конца жизни" (I, 101). Но в ответах на эти вопросы и в постановке все новых вопросов выступают отчетливые и важные этапы, которые в статье затушеваны, что особенно сказывается в постоянных резких переходах от 50-х к 90-м и 1900-м годам и обратно. В статье хорошо показаны постоянные заботы Толстого о том, чтобы литература -была настоящим искусством, подлинным делом жизни, мысли и сердца писателя. Протест против фабрикации художественных подделок соединялся с глубокой тревогой великого писателя за будущие судьбы родной литературы и родного народа, "Толстой всеми силами души ненавидел холодное, ремесленное, равнодушное сочинительство" (I, 45). Однако обобщая некоторые суждения Толстого, автор статьи стирает порой их индивидуальное и резкое своеобразие. Толстой прямо и не раз говорил: "Я не люблю стихов вообще" (II, 176). Известно его сравнение стихов с мужиком, которого заставили бы пахать и приседать на каждом четвертом шаге. Нет, либо серьезное дело - пахота, выражение мысли, либо пустяки - реверансы и рифмы! Решительное отрицание стихотворной формы многое объясняет в эстетике Толстого, отвергающей все условное. Он жил стихами Тютчева, Лермонтова, любил поэзию Пушкина, иногда восхищался стихами малоизвестных поэтов. Все это - вопреки принципиальному отрицанию стихотворной формы. Он не боялся сам себе противоречить. Но крайне характерно, что в стихах Пушкина Толстому особенно нравилось то, что в них, как ему казалось, "не чувствуешь стиха" (I, 316 - 317). "Стихотворство есть, на мой взгляд, даже когда оно хорошее, очень глупое суеверие" (I, 311). Вот безусловный приговор великого прозаика. Этот особенный взгляд, эти противоречия К. Ломунов приводит в такой общей .формуле: "Коротко говоря - он отвергал стихи искусственные, вымученные, сочиненные по стандартным правилам поэтического ремесла Настоящие стихи, содержащие в себе большие мысли и чувства... никогда Толстым не отвергались" (I, 47). Получается, что Толстой любил, как и мы все, хорошие стихи и не любил плохих. От своеобразия его эстетических идей в этом пункте не остается и следа. В абзаце, посвященном Лермонтову, сказано: Толстой "подчеркивает глубокую содержательность, силу, энергию, самобытность его творчества, его гневный обличительный пафос..." (II, 6). Между тем Толстой высказывал о Лермонтове оригинальные мысли. С Лермонтовым связана задушевная мысль о том, что настоящий писатель - не литератор, а человек "власть имеющий" (II, 106). Не намерение создать нечто прекрасное, а "сильное искание истины" (II, 143) движет его перо, он к самому себе постоянно предъявляет "самые высокие нравственные требования" (II, 520 - 521). Известно и то, что Толстой видел в Лермонтове прямого своего предшественника, по- стр. 218 -------------------------------------------------------------------------------- лагая даже, что если бы автор "Героя нашего времени" не умер так рано и осуществил бы свой замысел трех романов из трех эпох русской жизни, то он предвосхитил бы в главных чертах то самое, что было сделано впоследствии Достоевским и им самим. Затушеваны решительные и острые суждения о Шекспире. Очень хорошо, что отмечено не только отрицательное, но и положительное в оценке Шекспира. Но ведь это положительное нисколько не смягчает безоговорочно и резко отрицательного вывода. Почему же, читая драму Шекспира, Толстой испытывал только "неотразимое отвращение, скуку и недоумение"? (II, 257). У Толстого свое, совершенно законченное, совершенно определенное понимание художественной правды. Его раздражает,, когда герои литературного произведения говорят стихами, потому что стихами живые люди не говорят; его выводит из себя, что "действие "Короля Лира" происходит за 800 лет до рождества Христова, а между тем действующие лица находятся в условиях, возможных только в средние века" (И, 261). Таким образом, между отрицанием стихотворной формы и отрицанием Шекспира есть существенная связь, характерная для эстетики Льва Толстого. Почему К. Ломунов считает, что Толстой "изучал... художественные приемы" Бальзака? (II, 13). Что это значит? Какие приемы? Самое это слово противоречит той естественной и совершенной связи мысли, чувства с их выражением в поэтическом слове, которое составляет основу эстетики Толстого. Да и нет в обоих томах ничего,, чтобы подтверждало эту мельком высказанную мысль. В интересном разделе статьи, посвященном отношению автора "Анны Карениной" к его критикам, К. Ломунов, между прочим, приводит такие слова Толстого "Во всем, почти во всем, что я писал, мною руководила потребность собрания мыслей, сцепленных между собою для выражения себя..." (II, 62). И дальше в этом письме к Н. Н. Страхову говорится о том, что "каждая мысль, выраженная словами особо, теряет свой смысл, страшно понижается, когда берется одна из того сцепления, в котором она находится" (II, 517). Отстаивая взаимозависимость своих мыслей, их единство во всем их множестве, Толстой тут же говорит о "бессмыслице отыскивания мыслей в художественном произведении", о необходимости проникать в "бесконечный лабиринт сцеплений", в котором и состоит сущность искусства. Другими словами, в "Анне Карениной" нет одного итога, одной школьной "главной мысли", а есть (как в пространной математической формуле) сложное и ясное сцепление взаимообусловленных идей. Поэтому удивляют такие слова автора статьи, непосредственно следующие за приведенной выше цитатой: "Работая над своими произведениями, Толстой стремился четко определить их главную мысль..."-(II, 62). Ведь совершенно очевидно, что "мысль народная", "мысль семейная" -это не "главная мысль" в обычном понимании, это только общий характер сцепления многих мыслей. "Мысль семейная" "Анны Карениной" не сводится к утверждению семьи хотя бы потому, что автор романа не ограждает такую семью, как семья его главной героини, но он и не выдвигает ибсеновского тезиса о праве женщины оставить мужа, чтобы начать жить по-своему. Всякий отвлеченный тезис представляется Толстому односторонним и поэтому ложным. Роман неизбежно строится во многих планах. Ясность авторской мысли не в тезисе, к которому можно было бы свести несколько написанных им томов, а в строгости и прямоте нравственного чувства, которое проникает в чрезвычайно сложное, строение человеческой жизни, ничего в ней не упрощая. Эстетика Толстого, чрезмерно прямолинейная в суждениях о том, что автору было чуждо, в то же время необыкновенно тонко и до конца продумана в области идей,. стр. 219 -------------------------------------------------------------------------------- которые служат опорой его творческой практики. Достаточно вспомнить статью "Кому у кого учиться писать, крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят?". И все-таки самое оригинальное, полное движения и огня, - не в трактатах об искусстве, а в той повседневной беседе, когда Толстой "думал вслух", а также в его письмах и дневниках. В одном-двух словах положительного или отрицательного суждения всегда сказывается философская сущность взглядов на задачи искусства: "не выдумано", "у него простой честный язык", "сплошной живой язык", "без загогулин и капризов", "сила необъятная". Отрицательные суждения: "плоско", стихи "сделаны", "молодо, щеголевато и мелко", "видно, как человек пыжится", "все выдумано", "аляповато", "дрянь". Одно время у нас стали модными похвалы: "хорошо сделал стихи", "хорошо сделанный рассказ". В устах Толстого это самое строгое порицание, одно слово "сделаны"- значит никуда не годятся. Очень просто, но горячо и одухотворенно говорит он в дневниках и письмах о своем труде: "Писать, писать и писать..." (I, 339); "Писал - и обдумывал..." (тамже); "Пишу и обдумываю, как я еще никогда не писал и не обдумывал" (I, 369); "...нахожусь в периоде поправления и переделывания" (там же); "...весь ушел в свою работу и чувствую приливы радости и восторга" (I, 415). Особенно характерны безличные формы и средний род, которые обозначают, что писатель более во власти своих дум, чем они в его власти: "Хотел писать, не шло..." (I, 351); "...совсем обдумалось" (I, 357); "...забирает писать казака" (I, 366); "Писалось хорошо..." (I, 367); "...так радостно приближение работы!" (I, 413). И даже: "Во время процесса - иногда (особенно последний раз) болезненного прохождения через меня мыслей - я не успеваю их усвоить" (I, 460). Удивительны постоянная неудовлетворенность собою, тем, что уже написано, и в то же время непреклонное отстаивание каждого слова, готового для печати. Уже в 1852 году начинающий писатель настойчиво требует "не изменять" в его рукописи "ровно ничего" (I, 335) и озабоченно повторяет это требование. Впоследствии его крайне расстраивает в журнальном тексте "Анны Карениной" замена слова "сказал" словом "молвил". "Лев Николаевич твердо отстаивал малейшее свое выражение и не соглашался на самые, по-видимому, невинные перемены"1, - говорил Страхов. Толстой считал малейшую поправку вторжением не только в его стиль, а в самый строй его мысли. То и другое было для него неразрывным образом связано. Жизнь Толстого проходила в искусстве. В иных случаях, даже отвергая искусство, он постоянно жил им, судил его, думал о нем. Два тома, о которых идет речь, переполнены живыми мыслями об искусстве. Многие суждения извлечены из источников мало доступных, неизвестных широкому кругу читателей. И все-таки это собрание неполно. Нет только что приведенного, крайне важного свидетельства Страхова, хотя другие свидетельства друзей и собеседников великого писателя приводятся во множестве и хотя само это суждение упоминается в тексте вступительной статьи. Удивительно, что из интереснейшего письма к юному Ромену Роллану2 письма, посвященного главным образом вопросам искусства, приведено всего три строки, не имеющие к искусству прямого отношения (I, 225). Между тем это письмо направило великого французского писателя на новый для него путь. У читателя может возникнуть впечатление, что Толстой был совершенно ___ 1 "Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников", т. 1, М. - Л. 1955, стр. 224. 2 Л, Н. Толстой, Поли. собр. соч., т. 64, стр. 84 - 98. стр. 220 -------------------------------------------------------------------------------- незнаком с произведениями Роллана и никогда о них не высказывался. Но не подлежит ни малейшему сомнению свидетельство М. Н. Нестерова о том, что Толстой читал, перечитывал книгу Роллана о Микеланджело и восхищался ею1. Тот же Нестеров приводит суждения Толстого о Беато Анжелико, Рембрандте, Веласкезе. Не только эти суждения, но и вообще эти имена не попали в двухтомник. Нет и некоторых других записей суждений Толстого о живописи, почти не встречаются - о театре. Разве не интересны записи высказываний о драматическом и сценическом искусстве, сделанные В. М. Лопатиным?2. Разве описание того, как автор "Власти тьмы" великолепно читал актерам Малого театра свою пьесу, не имеет отношения к теме сборника?3. Не понятно, почему составитель прошел мимо этих воспоминаний. Разумеется, и при этих недочетах обширное собрание мыслей Толстого об искусстве представляет большой интерес и принесет свою пользу Писатели, литературоведы, преподаватели, студенты-филологи - словом, все читатели будут читать и перечитывать эти страницы, над которыми можно думать плодотворно и много. стр. 221