Джон Стейнбек - один из самых "изменчивых", склонных к колебаниям американских писателей. Противоречивость и неоднородность созданного им бросается в глаза, но объясняется это едва ли тем (как думает Б. Изаков1), что одни его книги писались всерьез, а другие - в расчете на рынок. Некоторые устойчивые черты творчества Стейнбека определились еще в его первых книгах. Писатель рано нашел своего героя - это "маленький человек", небогатый фермер и батрак, бродяга и люмпен. Он рано нашел свою тему - это противоречие между мечтой в счастье и жестокой реальностью, в которой нет места ни счастью, ни мечте. Но меняется подход писателя к своему герою. Для его раннего творчества характерен образ Ленни (из повести "Мыши и люди", 1937). Это огромный человек с душою и умом ребенка: его фамилия Смол ("Маленький") забавно не вяжется с его обликом, но вполне отвечает его характеру, его детской беззащитности перед судьбой. Ленни творит зло, не желая этого, - в повесть вплетен декадентский мотив: "каждый убивает то, что любит". Завершается она гибелью Ленни, в этой гибели есть что-то неотвратимое, роковое... По-иному изображен "маленький человек" в романе, который принес Стейнбеку мировую славу, - в "Гроздьях гнева" (1939). Собственно, так уже не назовешь героев этой книги Тома Джоуда и его мать: они не съеживаются под ударами судьбы, а распрямляются во весь рост. И они чувствуют себя не обреченными одиночками, а частицей великого, неумирающего народа. В американской литературе нет, может быть, другой книги, в которой горе, и гнев, и борьба народа были бы воспеты с подлинно эпической силой. И среди книг Стейнбека нет другой, в которой с такой полнотой воплощена его тема-контраст прекрасной мечты и безобразной действительности... "Гроздья гнева" были написаны в годы, когда Стейнбек верил в революционное пе- -------------------------------------------------------------------------------- "Steinbeck and his critics. A record of 25 years". By E. W. Tedlock and С V. Wicker. Univ of New Mexico Press, 1957, 310 pp. 1 "Литературная газета", 4 сентября 1958 года. стр. 238 -------------------------------------------------------------------------------- реустройство общества. Позднее он отвернулся, от сил, борющихся за это переустройство. И его герой опять стал в полном смысле этого слова "маленьким человеком". В повести "Консервный ряд" (1945) появляется бродяга Мак - герой, во многом повторяющий Ленни: он представлен таким же великовозрастным дитятей, чистосердечным, но слабоумным и бесхарактерным, творящим зло помимо своей воли. Может показаться, что Хуан Чикой (из романа "Заблудившийся автобус", 1947) сделан из другого теста: как-никак он бунтует против постылой рутины будничного существования, но и он кончает самым жалким смирением. Мотивы, прозвучавшие в этих книгах, сочетаются в романе "К востоку от рая" (1952), - там есть и герои, чьи добрые намерения ведут к дурным поступкам, и мысль о мудрости смирения. Но в этой же книге Стейнбек говорит гордые слова о назначении человека. Слова, которые, хотя бы отчасти, находят опору в других его вещах 40 - 50-х годов, в частности, в популярной у нас повести "Жемчужина" (1945). Но ни одна из этих книг не достигает уровня "Гроздьев гнева". ...Сборник статей американских критиков о Стейнбеке (составленный Э. Тедлоком и С. Уикером) освещает весь творческий путь писателя: здесь и отклики на ранние его книги, и целый раздел, посвященный его шедевру, и рецензии на позднейшие вещи. Кроме того, здесь публикуются (частью впервые) статьи самого Стейнбека о критике, о своих книгах, о смысле творчества и в различных статьях о писателе приводятся неизвестные до сих пор записи и письма Стейнбека, содержащие комментарий к его книгам. Сильное впечатление оставляют выдержки из письма к Э. Отис, написанного в пору работы над "Гроздьями гнева", о переселенцах, гибнущих во внутренних долинах Калифорнии: "Там пять тысяч семей умирают с голоду - не просто голодают, а действительно умирают... В одной палатке держат в карантине из-за оспы двадцать человек - и тут же две женщины должны родить на этой неделе... Смерть детей от голода в наших долинах просто потрясает... Смешно, до чего незначительны и мелки становятся книги перед лицом таких трагедий". Стейнбек с ненавистью пишет об американских фашистах, которые срывают всякую попытку оказать помощь голодающим: надо "обезвредить этих убийц" (стр. 32). В такой обстановке создавались "Гроздья гнева" - роман, которым писатель давал бой реакции и который немедленно навлек ненависть реакции. Об этом красноречиво свидетельствует обзор М. С. Шокли "Отклики на "Гроздья гнева" в Оклахоме". Приведем несколько фактов. В "Оклахома Сити Таймс" появилась передовая "Гроздья гнева? Бесстыдство и неточности". Преподобный м-р Ректор выразил мнение церковников: "Книга, посрамляющая небо и оскорбляющая Христа". Конгрессмен от Оклахомы Борен предостерегал от чтения этого "грязного, лживого, непристойного манускрипта". Среди статей, помещенных в сборнике, нет ни одной, которая по своему тону напоминала бы эти яростные нападки. Почти все критики преисполнены "доброжелательности" к Стейнбеку. Но цена ей невелика: то, что составляет душу его книги, осознается ими как нечто чуждое, даже враждебное. Вудберн О. Росс пишет, что "Гроздья гнева", да и другие вещи Стейнбека 30-х годов, - это "продукты великой депрессии; с тех пор он не написал ничего подобного" (стр. 207). Из этого делается вывод, что можно говорить о Стейнбеке, не принимая в расчет его интерес к "социальной реформе". Сходную мысль проводит Джозеф Уоррен Бич. Он замечает, что, и не будь горя переселенцев и стачек в Калифорнии, Стейн- стр. 239 -------------------------------------------------------------------------------- бек остался бы изумительным "рассказчиком, выдерживающим сравнение с Чеховым и Анатолем Франсом..." (стр. 80). Впрочем, Бич ценит "Гроздья гнева", даже "защищает" эту книгу, но при этом вполне показывает, чего стоит его "эстетический" подход. "Социальные проблемы", поставленные Стейнбеком, разъясняет он, "должны быть решены в пределах системы, которая так хороша для стольких из нас". Комментариев не требуется. Обычно американские критики декларируют свою непредвзятость, широту взгляда; при этом не обходится без уколов по адресу марксистов с их "жестким" подходом к литературе. Однако, как ясно показывает этот сборник, критики Стейнбека валят с больной головы на здоровую: им самим большей частью не хватает широты взгляда и они бессильны объяснить творчество писателя. Видное место в сборнике занимают статьи Питера Лиска. По видимости, этот исследователь вполне объективен: в своем анализе "Жемчужины" или "Заблудившегося автобуса" он следует авторскому комментарию к этим книгам. Но и это стремление - во всем следовать за автором - не спасает критика от узости. Ни в статье Лиска о "Жемчужине", ни в его разборе "Заблудившегося автобуса" нет ни намека на то, что эти вещи написаны с разных позиций. В истории о Жемчужине, как говорит Стейнбек, "есть только хорошее и дурное, только добро и зло..." В романе же, появившемся через два года, не было ни моральной четкости, ни веры в добро. Налицо очевидное противоречие. Но для Лиска противоречий у Стейнбека как не бывало! И в безысходнейшем романе он отыскал "позитивную надежду". Сглаживая острые углы, критик, по существу, снимает вопрос не только о противоречиях Стейнбека, но и о его творческом развитии. К пониманию некоторых сторон эволюции писателя подходят два автора: Фредерик Карпентер и Эдвин Берри Бергэм. Их работы весьма различны, в чем-то даже противоположны, в чем-то дополняют друг друга. Ф. Карпентер намечает верную перспективу развития Стейнбека в 30-е годы. Он показывает, как от ранних книг, от первых повестей на социальную тему писатель шел к созданию "Гроздьев гнева". Удачен анализ повести "Мыши и люди". Точно определена тема Стейнбека: в его романах "драматический конфликт вырастает из противоположности между "Золотым Западом" воображения и подлинной Калифорнией фермерских союзов и переселенцев" (стр. 68). Но стоит критику дойти до "Гроздьев гнева" - и его анализ утрачивает свею основательность. Карпентер приводит известные слова Тома: "Нехорошо человеку быть одному". И комментирует их: "Повторяем: эта идея коллектива - американская, не русская; она исходит от Уолта Уитмена, не от Карла Маркса". Всякий, кто читал "Гроздья гнева", помнит, что Стейнбек не противопоставлял американскую традицию коммунизму,но, напротив, сближал их: он ставит рядом имена Пейна, Маркса, Джефферсона, Ленина 1. Карпентер, проницательный в оценке раннего Стейнбека, на этот раз увидел не больше, чем его ослепленные коллеги. В статье Бергэма справедливо говорится о колебаниях Стейнбека. Писатель колеблется между "глубоким и законным восхищением рабочим народом" и "декадансом, который выражается в благодушном снисхождении к невежеству, бедности и развращенности". Однако эта плодотворная мысль оборачивается у Бергэма прямолинейным и безоговорочным противопоставлением "Гроздьев гнева" всему, что Стейнбек -------------------------------------------------------------------------------- 1 См. Стейнбек, Гроздья гнева, М. 1957, стр. 185. стр. 240 -------------------------------------------------------------------------------- написал до или после этой книги. Беспощадный приговор выносится повестям "Мыши и люди" и "Луна зашла" (1942). Последняя повесть, как известно, направлена против фашизма (она была переведена у нас в военные годы и положительно оценена советской критикой). Несправедлив Бергэм и в оценке "Гроздьев гнева" : он настойчиво сближает позицию Стейнбека с "Новым курсом" Рузвельта. Сравнительно много внимания уделено в сборнике вопросу о творческом методе Стейнбека. В нескольких статьях цитируется и комментируется определение, высказанное Стейнбеком еще в 1941 году: "Нетелеологическое мышление интересуется прежде всего не тем, что "должно быть", или "могло быть", или "может быть", а скорее тем, что действительно "есть", - стараясь, самое большое, ответить на достаточно сложные вопросы "что" и "как" вместо того, чтобы отвечать "почему". Нетрудно заметить, что это определение не во всем соответствует практике Стейнбека. Создавая "Гроздья гнева", он не только не отстранял вопроса "почему", но и бился над вопросом "что делать". Нежелание идти от факта к причине, от трагедии к ее истокам не характерно для Стейнбека и в других его значительных книгах. Об этом, в частности, свидетельствует статья Фримена Чемпни "Джон Стейнбек, уроженец Калифорнии". Автор цитирует слова Дока (из повести "Консервный ряд") о "нашей системе", которая не поощряет добродетели, но благоприятствует подлости. И спешит объявить это обобщение "абсурдным" (стр. 143). Но если противопоставление "что" и "почему" нехарактерно для Стейнбека, то какие-то и немаловажные особенности его творчества отразились в этом определении. Само название "нетелеологическое мышление" Стейнбек заострил против учения о конечной цели, о божественном провидении. В этом сказалась его нескрываемая антипатия к идеализму, религии. Не случайно у писателя обостренные отношения с церковью: ему не забыли ни "богомерзкой" книги "Гроздья гнева", ни новеллы "Святая Кэти, девственница" (1936) - этой "непочтительной пародии на легенду о святом". Вслед за "святынями" нетелеологическое мышление развенчивает "добродетели среднего класса", обнажает ханжество, укоренившееся в быту. Этот аспект особенно важен для Америки: нигде нет столь разительного контраста между неопрятностью нравов и показным благочестием, строгостью "общепринятых" моральных норм. Когда вы читаете у одного из критиков, что у Шекспира, Боккаччо, Рабле "вдоволь порнографии", приходится только подивиться извращенности этих "норм", силе общественного ханжества. И то, что Стейнбек неустанно разоблачает святош и ханжей, конечно, делает ему честь. Наконец, с требованием писать не то, что "должно быть", а что действительно "есть", связан подход писателя к языку. Для нежных ушей язык, на котором говорят герои Стейнбека, невыносим; недаром те, кто, апеллируя к мещанскому вкусу, стремился подорвать доверие к разоблачениям Стейнбека, так охотно распространялись о "грязном, непристойном" языке его книг. Писатель отвечал на такие обвинения просто и с достоинством: "Я употребил только те выражения, которыми пользуются обычно" (стр. 10). Но формула Стейнбека имеет и другое острие. В противопоставлении того, что есть, - должному и возможному сказалось недоверие писателя к идеалам, к попыткам перестроить жизнь. Оно свидетельствовало о пересмотре позиций, занятых им в "Гроздьях гнева". И критики, без конца цитирующие это определение, видят в нем "прежде всего противоядие против оптимистов..."; когда же они говорят о "биологическом стр. 241 -------------------------------------------------------------------------------- взгляде" Стейнбека на человека, то подразумевают также пессимистический взгляд. . Естественно, что полное выражение метода Стейнбека критика находит не столько в "Гроздьях гнева", сколько в послевоенном романе "Заблудившийся автобус". Статья, которую посвятила этому роману Антония Сейксас, так и называется - "Джон Стейнбек и нетелеологический автобус". Критика довольно единодушно судит об этой книге. "Теперь, кажется, он смотрит на людей почти как на животных", - эти слова Джозефа Генри Джексона выражают "общий глас". Писатель, говорит Сейксас, относится к своим героям, как энтомолог к насекомым: "не хвалит и не бранит". Эти мнения верны лишь отчасти, - критики Стейнбека мыслят же автора. Джексон, видимо, забывает, что в таких героях, как крупный бизнесмен мистер Притчард или его супруга-ханжа, и нет и не может быть ничего человеческого; он не услышал прозвучавшей в романе темы "Пышки": проститутки человечней и чище, чем "люди общества". Антония Сейксас упустила из виду, что Стейнбек и в этом романе сочувствует людям, обездоленным жизнью, мечтающим о счастье и воле. Отношение автора к Хуану Чикою уж, во всяком случае, не похоже на холодный интерес ученого к насекомому. Но в суждениях критиков есть и доля правды. В "Заблудившемся автобусе" действительно сконцентрированы отрицательные черты "нетелеологического мышления". В своей книге Стейнбек не щадит "верхи общества", но тот же распад личности видится ему и в низах. Сочувствие страдающему человечеству смыкается в этой книге с развенчанием человека. Есть критики, которым всего симпатичнее позиция энтомолога: они приветствуют заблуждения Стейнбека и порицают его за "непоследовательность", за "уступки" гуманизму. В. Росс недоволен образом Джорджа (из повести "Мыши и люди"), ибо этот герой заботился о своем друге, тогда как "большинство людей в реальной жизни не таково". Альтруизм вообще не в чести у этого критика: "Он часто управляет поступками бедняков в "Гроздьях гнева" - может быть, действительно слишком часто, чтобы роман был целиком убедительным". Фредерик Брейчер идет, если это возможно, еще дальше. Ему принадлежит беспримерное заключение: "Маджоуд - героическая фигура, потому что (?!) это прекрасный биологический экземпляр". Естественно, что этот критик слагает гимны тем героям Стейнбека, чья жизнь сводится "к еде, питью и наслаждению"; об этих милых бродягах, "естественных людях" говорится: "Их добродетели так просты, а их пороки почти не существуют с биологической точки зрения" (стр. 195). Критики типа Брейчера находят (и утрируют) в книгах Стейнбека то, что им близко. Но не лишне напомнить о том, о чем они умалчивают, - о прекрасных словах из "Гроздьев гнева": "Конечная, ясная функция человека - работать, созидать и не только себе одному на пользу, - это и есть человек". В замечательной дневниковой записи, относящейся к 1952 году, Стейнбек осудил позицию, которую и сам раньше склонен был занимать, позицию, с которой распад буржуазного человека видится как гибель человека вообще. Эта запись кажется лучшим ответом таким критикам, как Ф. Брейчер и В. Росс. Она начинается словами: "Современные писатели, даже я, склонны прославлять разрушение духа..." (Заметим, что Питер Лиска, цитирующий эту запись, как-то "проглядел" слова: "даже я". Относятся они, без сомнения, к беспросветному финалу "Автобуса": Стейнбек почувствовал в нем нечто, противоречащее здоровым началам своего стр. 242 -------------------------------------------------------------------------------- искусства.) Он продолжает: "Долг писателя - поднимать, ободрять..." Великая литература была "опорой" людям, в ней находили материнский совет, поддержку в минуты слабости. "И как может литература - негативная или сеющая отчаяние - называться литературой, этого я не знаю". Отрывок кончается словами: "Верно, что мы слабы, и больны, и безобразны, и сварливы, но если бы человек был только таким, он исчез бы тысячелетия тому назад с лица земли, и несколько остатков окаменевших челюстей да несколько зубов в известняковых пластах и были бы единственным следом, который наш род оставил на земле" (стр. 21). В этой записи резко поставлен вопрос об ответственности писателя перед человечеством. Стейнбек решительно расходится с декадентскими представлениями о независимости литературы от морали. Столь же далек он от представлений о писателе-"сверхчеловеке". В своей заметке "Rationale", которая заключает сборник, Стейнбек пишет: "Как и все, я хочу быть добрым, и сильным, и добродетельным, и мудрым, и любимым". Из этого вытекает взгляд на литературу: "Я думаю, что творчество - это просто метод или средство для общения с другими индивидуумами..." Мысль Стейнбека идет дальше: литература соединяет не только с другими людьми, но и со всем человечеством; в этом смысл его несколько туманной фразы: "То, что некоторые находят в религии, писатель может обрести в своем искусстве..." (стр. 309). В повороте Стейнбека к проблемам морали, определившемся в 50-е годы, некоторые критики хотят видеть прощание с "нетелеологическим" прошлым, с критикой буржуазного общества и религии. Но противопоставлять "нетелеологический" метод и интерес к морали могут только люди, не понимающие своеобразия Стейнбека, невидящие истоков его искусства. Писатель вспоминает о книгах, пережитых им в детстве: они были "реальнее, чем жизнь". Первыми он называет "Преступление и наказание" и "Мадам Бовари". Это сочетание символично: творчество Стейнбека вскормлено русской и французский реалистической традицией. Его "нетелеологический" метод восходит к Золя; его мысли о литературе, которая призвана не разъединять, а соединять людей, близки Толстому. Нераздельность "нетелеологического мышления" и интереса к моральной проблематике ясно сказалась в одной из последних вещей Стейнбека - его повести "Недолгое царствование Пипина IV" (1957). Эта повесть - далеко не шедевр, но ее появление симптоматично. Стейнбек избрал своим героем одинокого гуманиста, желающего принести счастье народу. Он дал язвительную критику буржуазной демократии, проницательно показал "большой бизнес". Но именно потому, что писатель ставит здесь важные проблемы современности, эта повесть обнажает коренное противоречие всего его творческого пути. В своем предисловии к сборнику Тедлок и Уикер признают, что после "Гроздьев гнева" слава Стейнбека пошла на убыль. Естественно, что они не пытаются объяснить это. И естественно, что в сборнике, настойчиво отрицающем какую-либо связь писателя с марксизмом, нет ни намека на мысль, которую развил недавно критик-коммунист Филипп Боноски: отход от передовых идей века никогда не идет на пользу художнику; творчество Стейнбека подтверждает эту бесспорную истину ("Political affairs", 1958, N 2). Конечно, воспевая коллектив, Стейнбек опирался не только на Маркса, но и на Уитмена. Но логика нашего времени такова, что, разорвав с передовыми общественными силами, нелегко следовать традиции Уитмена. В повести "Луна зашла" еще сохранялись отголоски тех гимнов коллективу, которые звучали в "Гроздьях гнева". стр. 243 -------------------------------------------------------------------------------- В романе "К востоку от рая", в особом лирическом отступлении, писатель отрекся от "идеи коллектива": теперь он находит, что в ней таится угроза индивидуальности. Этот роман принес горькое разочарование тем, кто любит "Гроздья гнева". Отвергая великие идеи нашего времени и американскую революционную традицию, даже Стейнбек, писатель недюжинного таланта, едва ли создаст книги, которые будут "опорой" людям. стр. 244