В современном западном литературоведении живо обсуждается тема "литература и наука". Вопрос этот не надуман. Его выдвинула сама жизнь. Но во многих из работ, посвященных этой интересной теме, часто можно наблюдать действие одной, как будто посторонней силы, которая препятствует движению мысли и мешает исследователю овладеть новым и сложным материалом. Эта сила - идеализм. Очень характерны в этом смысле два сборника, на которых нам хочется остановиться, - "Литература и наука" (доклады 6-го конгресса Международной федерации по изучению современных языков и литератур) и "Автор и публика. Проблемы взаимоотношений" (доклады конгресса Пенклуба, Лондон). Особенно необходимо выделить сборник "Литература и наука". Редкий доклад в этой книге избежал соответствующего "облучения" идеализмом; мы встретим в ней всевозможные типы сочетаний готовой философской схемы и свежих, только что родившихся концепций. Иной раз эта схема лежит на поверхности, как кора; в другой - врастает, как паразитический гриб, который нельзя уже выломать, не повредив ствола. Находясь под гипнозом идеалистической философии, ученый комбинирует и переставляет "примеры"; он не в состоянии возвратить факты к их собственной, внутренней логике, понять их самобытное существо; он не может взглянуть действительности в лицо и осознать ее собственные законы. В этом положении мы застаем главного теоретика сборника Герберта Дингла. Его книга "Наука и литературная критика" (1949 хорошо известна на Западе; новая статья "Взаимоотношения литературы и науки" помещена в сборнике первой; на нее, так же как и на книгу, прямо или косвенно ссылаются другие участники сборника. Дингл говорит, что в отношениях между наукой и литературой его будет занимать конфликт. Этот конфликт возник еще в начале прошлого века, когда поэты (Ките, Эдгар По); восстали против бездушного анализа науки, разрушавшего, по их понятиям, поэзию и красоту. Ученые, со своей стороны, с большим пренебрежением глядели на "шалопаев", которые изливались в любви к радуге вместо того, чтобы понять ее как простое разложение солнечного луча. Вражда была непримиримой и объяснялась она неправильным толкованием двух слов: "иллюзия" и "истина". Ныне, говорит Дингл, благодаря усилиям современной философии это противоречие подходит к разрешению. -------------------------------------------------------------------------------- International Federation for modern Languages and Literatures. "Science and Literature", Oxford, 1955. "The Author and the public", Problems of communication, L. 1957. стр. 237 -------------------------------------------------------------------------------- Каким же именно способом? Предоставим ему слово: "Раньше внешний мир принимался за нечто само собой разумеющееся, а опыт - только как средство, которое призвано раскрыть нам, что этот мир собой представляет. С этой же целью в прошлом применялись и другие средства - чистый разум, например, откровения медиумов или оракулы. (Любопытно сопоставление разума и оракулов; все, мол, равноправные "средства". - П. П.). Наука утверждала, что опыт есть единственно заслуживающее доверия средство, и находила оправдание этому утверждению в своей способности предсказывать будущее. Когда что-нибудь предсказывал колдун, он, как правило, ошибался. Когда предсказывала наука, она, как правило, была права. Опыт стал поэтому надежным средством раскрытия истины о мире". Так было в прошлом. "Но, - продолжает Дингл, -этот взгляд больше невозможен. Если мы будем настаивать на нем, то мир, исследуемый нами, превратится в нечто бессмысленное, непостижимое и реально не существующее; он станет одновременно двумя или несколькими совершенно несовместимыми вещами. Мы вынуждены поэтому вернуться назад к простому описанию того, чем мы занимаемся на самом деле. Мы собираем воедино наш опыт и изобретаем рационально согласованную систему, которая находится в таком отношении к опыту, что каждый элемент опыта имеет в этой системе соответствующего представителя. Опыт, таким образом, изменил свою роль. Раньше он был средством раскрытия природы мира; теперь он стал представлять собой основные данные, которые должны определять пути создания системы и ее значение - raison d'etre всей этой картины; в законченной системе каждая ее часть должна быть связанной с каждой другой частью так, чтобы бесконечно разнообразный и, по-видимому, хаотический наш опыт выглядел как объединенное и согласованное целое" (стр. 5). Мироощущение идеалиста представлено здесь весьма картинно. Внешний мир для него рухнул, развалился по частям; действительность исчезла и растворилась в "опыте". На месте их разлился океан ощущений. Этот океан не подчинен ни правилам, ни законам; единицы "опыта" хаотически движутся в нем, сталкиваясь и вновь растекаясь по случайным кривым. Можно ли говорить о познании, когда все здесь "несовместимо" и противоречит друг другу? Конечно, нет; Дингл по-своему прав, когда он призывает "вернуться назад", к простому "описанию". Вперед можно идти только с помощью диалектики. Но диалектика для него - сундук за семью печатями. Ее главный источник - законы внешнего мира, а внешний мир, по Динглу, есть не что иное, как выдумка отсталых материалистов. Но как же, спрашивается, жить без всяких ориентиров и мерил; не взирать же, в самом деле, сложа руки на "хаос"? Дингл предвидит этот вопрос и на него уже заготовлен в высшей степени характерный для современного неопозитивиста ответ: надо "изобрести (!) систему". Разумеется, что же еще делать, ведь никакой "системы" в объективном мире нет, потому что нет и самого объективного мира; ничего познать или открыть нельзя; несколько героических умов "изобретают" систему, а мы "накладываем" ее на хаос. Каждая частица опыта получает отведенный ей шесток, и все как будто застывает во внезапном покое. Система, таким образом, выступает как спасительное средство. Иного выхода у метафизика нет. Ему обязательно необходима скорлупа, стр. 238 -------------------------------------------------------------------------------- коробка, каталог - словом, все то, что замораживает процесс и что является лишь предварительным шагом при диалектическом познании. Кроме того, ему, как существу, не признающему объективного мира, глубоко безразлично, соответствует ли его система действительности. Важно, чтобы она была внутренне "согласованной.". Если это условие соблюдено, стало быть все обстоит прекрасно, а если при этом ускользает из-под ног всякая основа, почва - тем лучше. Дингл, во всяком случае, не боится выводов. Он договаривает все прямо, чувствуя на себе покровительство идеалистической "логики": "Внимание науки сознательно сконцентрировано теперь на опыте, не на предполагаемой причине опыта, и сон является точно таким же опытом, как и постижение так называемого "реального" мира" (стр. 5). Это и есть достижение современной философии, которое помогло стереть былые недоразумения между "иллюзией" и "истиной". Сон, "иллюзия", предлагает нам одну систему, "истина" - другую; "честный" и "беспристрастный" ученый-идеалист изучает их с одинаковым глубокомыслием. Если угодно, можно изобрести еще пять, шесть, десять "систем". И вот эта тощая терпимость выдвигается им для различения литературы и науки. Обе они лежат, по мнению Дингла, в одной плоскости "опыта" и только переставляют по-разному, как кубики, его заданные элементы. Дингл старается прочертить между ними границы, но как их прочертишь, если ни наука, ни литература не умещаются в плоский "опыт"? Приходится кромсать, резать, отсчитывать. Науке достается одна часть кубиков, литературе - другая, но обе они выглядят после деления так, словно кто-то их обобрал. Например, первая разница: поэт, замечает Дингл, "достигает своей цели, если ему удается поймать текучее мгновенье и заключить его смысл в язык, который сохранит жизнь этого момента и после того, как он (этот момент) уже прошел". Другое дело ученый или философ. Они "ищут в опыте единство, которое придает этому опыту смысл" (стр. 7). Однако, когда ж это поэты уклонялись от поисков "единства" и "смысла"? Разве что певцы "самовитого слова" или крайние натуралисты; может быть, некоторые современные англичане типа Одена; и все-таки нужно признать, что если бы деление Дингла вдруг осуществилось на деле, то поэзия прожила бы после этой операции очень недолго. Или второе отличие - эксперимент. Дингл убежден, что граница пролегает именно здесь: ученый создает "чистые" условия опыта, освобождая действие закона от примесей и конструируя с этой целью особый искусственный мир. Поэт якобы не нуждается ни в чем подобном. "Природа дает ему в руки готовый материал". Но разве не является художественное, то есть основанное на вымысле произведение своего рода "экспериментальной" жизнью? Разве не изображает поэт людей, поставленных в более "чистые" или, говоря принятым в литературе языком, типические обстоятельства, людей с более "чистыми", очищенными от ненужных в данном случае мелочей характерами? Нет, принципиальное отличие состоит, вероятно, не в эксперименте. Наконец, третья разница соткана из такой очевидной метафизики, что рвется при первой же попытке проверить ее на фактах: "Ученый, - сказано у Дингла, - должен формулировать вопросы, на которые есть перспектива ответа, но поэт может обращаться с любыми вопросами, так как он не ожидает ответа" (стр. 8). Тут одинаково обделены и литература и наука. Ученый может, стр. 239 -------------------------------------------------------------------------------- конечно, ставить далеко идущие вопросы, которые сегодня еще не могут быть разрешены; поэт, в свою очередь, поднимает свои "вопросы" как раз потому, что надеется и страстно желает их разрешения. Оба они участвуют в бесконечном процессе человеческого познания и человеческой практики. Но что спорить с метафизиком? У него своя непроницаемая "система", особый склад мысли, воспитанной тяжелой традицией. Дингл в сборнике не одинок. Э. -Р. Бриггс, автор доклада "Влияние науки на концепцию воображения", стремясь вслед за Динглом найти рубеж между наукой и искусством, предложил, между прочим, такое решение: "Ученые заняты по своей профессии теми частями опыта, которые поддаются проверке; художники пытаются охватить весь опыт в микрокосме своего художественного создания. Различие лежит скорее в масштабах, чем в качестве (роде)" (стр. 88). Заметим, как близко подвинулся Бриггс к центру задачи: целое в "микрокосме" - это действительно важный признак; автор возвышается здесь над Динглом, так же, впрочем, как и в других местах своего реферата. Но это возвышение - "скорее в масштабах, чем в качестве"! "Качество" - вот порог, за который не решается ступить нога метафизика. Идеализм, раскинувший над ним свою сеть, сковывает и прижимает мысль к земле, не позволяя сделать необходимый скачок. Интересно, что немецкие литературоведы (ФРГ) - участники сборника - добились несколько больших успехов. Они занимают в этой книге автономный угол и находятся, можно сказать, в положении завоеванного племени. Англоамериканская культура давит, теснит и поглощает их в своих формах, но "древние" обычаи все же сохранены: немцы пытаются следовать диалектике (идеалистической). Это своеобразный ритуал, условность, исполненная некогда значения, но потерявшая теперь в глазах неопозитивистских метафизиков всякий смысл; представители "новейшей" философии третируют ее, как только могут. Отголоски этой методологической борьбы - вылившейся волею судеб в столкновение национальных традиций, - можно встретить, между прочим, в недавно переведенной у нас книге М. Верли. "Перевернутая пирамида теории на острие вершины реальности"1 - эти процитированные автором слова американского литературоведа Файфа отлично передают нам впечатление прилипшего к "опыту" ученого, который с изумлением и недоверием следит за темной диалектикой немцев. Но еще лучше, пожалуй, выразил этот конфликт Бертран Рассел, когда он сказал в последнем сборнике своих статей: "В моем бунте против Гегеля я пришел к той мысли, что мир гораздо больше похож на груду дробинок, чем на котел с патокой"2. Итак, вместо текучей единой массы - груда рассыпанных шариков. Знакомая идея хаоса опять всплывает в нашей памяти; объективных закономерностей нет, чтобы найти в дробинках порядок, нужна "система" и т. д. и т. п. Противоречие Гегелю действительно полное. Рассел (как философ), Карнап, Витгенштейн и другие, без сомнения, подходят для "аналитической" англо-американской школы литературоведов; немецкий классический идеализм им прямо враждебен. Если немецкие литературоведы и подня- -------------------------------------------------------------------------------- 1 М. Верли, Общее литературоведение, Изд. иностранной литературы, М. 1957, стр. 14. 2 B. Russell, Portraits from Memory, L. 1956, p. 43. стр. 240 -------------------------------------------------------------------------------- лись в сборнике над английскими, то этим они обязаны Гегелю больше, чем кому бы то ни было. Пауль Бекман, например, в докладе о Гёте сплошь и рядом пользуется старой, идеалистической диалектикой: "Поэтический опыт Гёте демонстрирует со всей очевидностью, в какой тесной связи находится между собой художественное творчество и абстрактное мышление и как постоянно происходящая в произведении искусства смена средств изображения появляется из смены состояний сознания и освещает тем самым глубочайшее единство искусства и науки" и т. д. (стр. 236). Положение Бекмана о связи, единстве абстрактной и "творческой" мысли в произведениях Гёте совершенно правильно и неоспоримо; неправильна, идеалистична лишь попытка изобразить, будто это единство "появляется из смены состояний сознания" - и только. Опущено и не сказано главное, а именно, что единство закона и явления принадлежит самой жизни и отражается, восстанавливается художником в сложном сплетении его образов. Бекман видит, что отличие искусства и науки лежит в специфическом качестве, которое нужно понять как особое единство; в своей методологии он выше Дингла, хотя держится в общем идеалистических взглядов. Но это, к сожалению, лишь проблески. Как правило, мысль немецких литературоведов - там, где они приближаются к выводам, - порабощена и задавлена "новейшей" философией неопозитивистов. В этом сказывается, вероятно, господствующее положение англо-американской "новой критики". Автор доклада о научном анализе в современном немецком литературоведении А. Глосс, например, целиком вращается в проблематике этой школы, занятой лабораторными поисками "чистой" художественности; а другой докладчик, Генрих Генель, который тоже посвятил свое выступление Гёте, открыто переделал его из стихийного материалиста, диалектика и пантеиста в чистейшего субъективиста современного стиля. Взяв фразу Гёте "природа умолкает, если ее вздернуть на дыбу", он прокомментировал ее так: "Мысль Гёте была теперь подтверждена современным физиком Вернером Гайзенбергом, который подчеркнул в 1941 году, что "наука не имеет дела с миром, который предлагает нам себя непосредственно и прямо, но обращается к темной основе этого мира, освещаемой нами с помощью экспериментов. И, конечно же, этот "объективный" мир создается, так сказать, только с помощью нашего активного вмешательства, с помощью утонченной техники наших наблюдений". Объективного мира нет, он "создается" - этот мотив варьирует каждый сторонник "новой критики". С него, как правило, начинается "анализ" и развивается далее в сторону более или менее последовательного субъективизма. С помощью действительно утонченной, прямо-таки изощренной техники критик обычно стремится отыскать абсолютный, неделимый, очищенный от всего "постороннего" признак искусства, который лежит внутри сознания и называется "особым использованием языка". Основатели этой школы Т. -С. Элиот, Р. -П. Уоррен, К. Брукс, Р. Блэкмур и другие, все сходятся в одном: совершив очень тонкий, формальный разбор какого-нибудь текста и нередко обнаружив мимоходом массу интересных, незаметных для нетренированного глаза деталей, они выделяют в произведении "поэтический язык" и объявляют его последним, неразложимым ядром искус- стр. 241 -------------------------------------------------------------------------------- ства. Но вышелушив, наконец, этот "язык", критик неожиданно видит, что из произведения, которое он так тщательно обработал, исчезло всякое содержание. Как быть? Начинается движение назад. Тем же механическим приемом, каким он отделил и выбросил из текста все "примеси", критик возвращает их теперь понемногу обратно. Возникают сравнения "языка поэзии" с "языком психологии", с "языком социологии" и т. д. Разбитая на кусочки картина склеивается опять. Ученый оказывается в странном, безвыходном положении, в своего рода порочном круге, выбраться из которого нелегко: нужно перевернуть давно сложившееся мировоззрение, а на это, естественно, способен не всякий. Школа "новой критики", стремясь получить чистое литературное "вещество", тем самым только все дальше и дальше уходит от литературы. Не удивительно поэтому, что она встречает сильнейшую оппозицию в писательской среде. В сборнике 1957 года под названием "Автор и публика. Проблемы взаимоотношений", где собраны доклады участников конгресса Пенклуба, мы встретим несколько таких выступлений. Правда, как говорится в предисловии, доказательства в них "были далеко не всегда теоретическими". Но бесплодность "новой критики" была вскрыта ими достаточно ясно. С особой резкостью высказался по этому поводу известный итальянский филолог Марио Прац: "Новая критика недавно возникла в Америке. Подобно многим американским новшествам, она явилась в результате искусной комбинации различных методов и средств, далеко не однородных и мало связанных между собой... Школа новой критики не довольствуется тем, что режет цыпленка по традиционным швам; она использует массу других орудий - пилу, бульдозер, если угодно, атомную бомбу, - лишь бы разрезать цыпленка на новый манер. Другими словами, она применяет методы разных наук: психологии, социологии, биологии, иконографии и т. д., чтобы извлечь из автора все, какие только есть, значения... Этот вид критики в руках многих молодых американских ученых, принадлежащих к академическим кругам, обнаружил такие качества, которые заставляют вспомнить об александрийской культуре. Это качества излишне рафинированной, перезрелой культуры, которые как-то странно наблюдать теперь в стране, еще недавно считавшейся самой благодатной, нетронутой почвой для рождения новой литературы" (стр. 74 - 75). Марио Прац и другие выступавшие указали на главный изъян этой критики - механическое перенесение методов и "систем" из одной области в другую и неспособность понять самобытную природу художественной литературы в ее цельном виде. Однако никто из участников конгресса Пенклуба не предложил сколько-нибудь удовлетворительного решения проблемы. Было выдвинуто вновь несколько случайных признаков различия между наукой и искусством - столь же несостоятельных, как и в сборнике "Наука и литература". Например, популярный в Англии и США военный историк Б. Лидл-Гарт, задавшись целью определить, относится история к искусству или к науке, высказался так: "Правильно будет ответить, что история является и наукой и искусством. Тема должна разрабатываться в духе научного исследования. С фактами нужно обращаться с научной точностью. Но они не могут быть истолкованы без воображения и интуиции. Само количество свидетельств так велико, что выбор делается неизбежным, а там где выбор, там и искусство" (стр. 109). Совершенно очевидно, что "выбор" присутствует во всяком познании и во стр. 242 -------------------------------------------------------------------------------- всякой деятельности. Ничего специфически "художественного" в нем нет. Можно только поражаться, с какой легкостью допускается произвол в суждениях по таким важным вопросам. Но этот подход заложен в самом принципе современного идеализма с его рядом независимых "систем", которые могут быть изобретены любым "я" и внесены затем, для порядка, в хаотический "опыт". Логика этого взгляда ведет с необходимостью к неограниченной свободе и бесконтрольности единиц "опыта", и потому половинчатые попытки "новых критиков" сохранить видимость объективности - путем привлечения других "языков" - по существу безнадежны; никакой объективной основы они не дают и только раздражают более последовательных субъективистов из их же собственного лагеря. Об этом прямо и недвусмысленно заявил участник конгресса Пенклуба Питер Грин: "Я отношусь с подозрением к новой критике... потому что ею было допущено предположение, будто объективная истина может быть добыта из того, что по своей природе является субъективным явлением" (стр. 84). Так повлияла методология идеализма на статьи этих двух сборников. Теоретическая задача, поставленная в них, осталась неразрешенной. Лишний раз был доказан тот факт, что границы между видами духовной деятельности человека нельзя, подобно метафизикам, понимать буквально. Они не расположены так, как границы географические. Они представляют собой качественные, диалектические различители - и движутся по многомерной, изменчивой шкале. Дело в том, что многие явления присутствуют сразу и в науке и в искусстве; как ни пытайся их растащить поровну или объявить, что они есть только здесь или только там, ничего полезного отсюда не произойдет. Что сказать, например, о познании жизни? И искусство и наука познают ее. Истребить познание в искусстве невозможно; нужно разобраться в том, как это познание преломляется в художественном образе. Точно так же нельзя вывести за пределы искусства множество других вещей, принадлежащих равно и науке. Важно рассмотреть их неповторимое "перерождение", их слияние, взаимоисключение и взаимодополнение ради возникновения нового качества. Тогда только выступит наружу подлинное сходство и подлинная разница литературы и науки. Только тогда исследователь в состоянии будет решать, насколько исторические условия, классовое положение, личное, дарование и другие факторы позволяют художнику наполнять свое творение "привнесенным", так сказать, материалом, не нарушая одновременно самобытной природы искусства; тогда - в каждом конкретном случае - может быть выяснена роль разных "научных" или "чисто идеологических" проблем, проникших в самую сердцевину произведения. Задача литературоведа будет заключаться в уяснении не только того, до какой степени эти проблемы соответствуют действительной жизни, но и того, сумел ли художник "зацепить" с их помощью объективную логику вещей и передать ее в самодвижении образа. Только марксистское литературоведение в состоянии дать подлинно научную и действенную теорию этого вопроса. Идеалистический метод, применяемый до сих пор в трудах многих западных ученых, давно изжил себя и тормозит развитие науки. стр. 243