Есть писатели, творчество которых долгие годы не привлекает серьезного внимания критиков и литературоведов, в то время как имена их известны каждому грамотному человеку, а произведения расходятся огромными тиражами. Именно такова судьба известного русского писателя Дмитрия Наркисовича Мамина-Сибиряка. Недавно вышедшая работа А. Груздева представляет собою по существу первую попытку оценить его творчество в целом, хотя небольшие размеры ее позволяют исследователю сделать это лишь в самых общих чертах. Книга А. Груздева - итог многолетнего труда. Дело в том, что огромная часть написанного Маминым не собрана, является достоянием архивов, затеряна на страницах самых разнообразных изданий. Знакомство автора с этим мало известным даже специалистам материалом все время ощущается в работе, хотя исследователь, равно как и его предшественники, счел нужным сосредоточить свое внимание на лучших произведениях писателя, составивших наиболее плодотворный, так называемый "уральский" период его творчества. Опираясь на многочисленные документы, исследования и материалы, автор книги сумел воссоздать идейную атмосферу, в которой жил и работал писатель, показать чрезвычайную злободневность не только его очерков, но и крупнейших, широко известных романов "Горное гнездо", "Три конца", "Хлеб" и др., раскрыть связи писателя с демократической литературой его времени. Однако, внося некоторые коррективы в уже сложившиеся представления о творчестве Мамина-Сибиряка, исследователь в то же время иногда преувеличивает социальную зоркость писателя. Так, например, оказывается, что Мамин-Сибиряк, еще будучи в духовной семинарии, "стремился не только быть в курсе передовых идей, но и практически действовать в соответствии с ними" (стр. 24), что в студенческие годы он пытался принять "личное участие в освободительном движении" (стр. 31), "угадывал в рабочем новую силу" (стр. 37), что "интерес к различным формам народного протеста... проявился у Мамина с детства" и "приобрел сознательный характер в студенческие годы" и т. д. Все эти соображения, взятые вместе, преследуют вполне очевидную цель: включить Мамина-Сибиряка в определенную идеологическую атмосферу, окрасить его мировоззрение чертами революционности. Однако те биографические сведения о писателе, которыми мы располагаем, его письма, а главное - его творчество - этих черт отнюдь не обнаруживают. Молодой Мамин начал самостоятельную жизнь в столице в эпоху 70-х годов, когда в авангарде революционного движения шла "блестящая плеяда" революционеров-семидесятников. Он читал Щедрина и Некрасова, он учился вместе с Кибальчичем и Джабадари. Все это так, но верно и то, что, мечтая в эти годы о деятельности, практически полезной -------------------------------------------------------------------------------- А. Груздев, Д. Н. Мамин-Сибиряк. Критико-биографический очерк, Гослитиздат, М. 1958, 183 стр. стр. 212 -------------------------------------------------------------------------------- народу, он видел ее в профессии ветеринарного врача, то есть в стороне от освободительного движения. Мамин-Сибиряк много писал о горнорабочих Урала. Произведениям, посвященным жизни уральских мастеровых, в работе А. Груздева уделено довольно значительное место. Автор работы справедливо говорит о том, что рассказы, очерки, романы писателя, связанные с этой темой, - следствие его глубокого интереса к судьбам русской промышленности. Они проникнуты мыслью о великой созидательной роли народных масс в историческом процессе, отражают целую эпоху в развитии буржуазных отношений в стране, полемически направлены против многих положений современной писателю буржуазной экономической науки. Все эти соображения справедливы. Однако отношение Мамина-Сибиряка к рабочему исследователь трактует неверно, вразрез с фактами, выдавая желаемое за действительное. "Заслуга Мамина-Сибиряка в том, - пишет Груздев, - что он осмелился (?) противопоставить канонизированному народнической литературой образу фабричного мастерового, как испорченного крестьянина, свой образ рабочего..." (стр. 44). Но исследователь забывает сказать, что в основе этого "своего образа" лежал столь симпатичный писателю особый тип уральского рабочего, привязанного к земле. Уральский же мастеровой, связанный с землей, существенно отличался от "расейского фабричного", о котором Мамин-Сибиряк именно в произведениях, названных А. Груздевым (например, в "Золотухе"), отзывался неизменно отрицательно, как о "язве пролетариата", совпадая в этих своих оценках с народнической литературой. Точно так же трудно согласиться с исследователем и тогда, когда он пишет, что Мамин-Сибиряк - один из первых писателей, отразивших в своих произведениях не только "начальные формы организованной борьбы русских рабочих" (стр. 159), но и "новый этап борьбы, залогом успеха которой является ее возрастающая организованность и сила" (стр. 141). Ведь, как явствует из цитаты, приведенной на стр. 36, уральский рабочий в ту пору еще не знал организованной борьбы. И переселение мастеровых Ключевского завода на "свои земли" (в романе "Три конца"), и бунт кучки золотоискателей, остановленный двумя словами управляющего приисками (в романе "Золото"), квалифицированный в работе А. Груздева как забастовка, - все это в соответствии с исторической правдой есть проявление стихийного протеста в его самых начальных, примитивных формах. Революционная борьба рабочих отнюдь не занимала в сознании писателя такого места, как это представлено в исследовании. Мамин-Сибиряк объективно служил революции, показывая шествие по стране "хищного, алчного, не знавшего удержу" капитала. Но субъективно он никогда не считал революцию средством борьбы с социальным злом. Правда, он выразил глубокое сочувствие народным протестантам в серии рассказов о заводских разбойниках и "озорниках" крепостной эпохи и в повести "Охонины брови", посвященной событиям пугачевского восстания. Но революции 1905 года он не понял, непосредственно на ее события не откликнулся, в письмах же его в эту пору отразилась полнейшая растерянность. И всего этого мы не имеем права не учитывать. стр. 213 -------------------------------------------------------------------------------- Мамин-Сибиряк мучительно думал о судьбах родины, судьбах народа, о том, как улучшить положение труженика, попавшего в условия "волчьей воли". Но он не знал, как это сделать, и в поисках выхода подчас впадал в явные противоречия. Он с возмущением писал об отсталости русской промышленности, низкой, первобытной ее технике, возмущался тем, как расхищаются национальные богатства. Но, ратуя за технический прогресс, он в то же время с ужасом видел, что "каждая машина, каждое усовершенствование в области техники требует тысячи человеческих жертв именно в лице тех тружеников, которые остаются благодаря этим благодеяниям цивилизации без куска хлеба, которых режет и дробит какое-нибудь глупейшее колесо" ("Горное гнездо"). И это заставляет его, противореча себе самому, выступать уже против буржуазного прогресса, против промышленного развития, против машин, инженеров, "бездомного пролетариата", предлагать не очень убедительные пути спасения, часто сближаясь в своих рецептах с народниками, защищать патриархальные, отсталые фермы производства. Эти взгляды писателя почти не отражены в работе А. Груздева, хотя они сказались в целом ряде произведений. Они легли, в частности, в основу его многочисленных очерков, посвященных вопросам русской золотопромышленности, судьбам русского кустаря-старателя ("Золотуха", "Письма с Урала", "Платина", "По Зауралью" и т. д.). Некоторые из этих произведений представлены в работе А. Груздева как выражение ангинароднических взглядов Мамина-Сибиряка. Но это не соответствует действительности. Писатель здесь горячо защищает артельную организацию работ против крупной золотопромышленности, воюет против акционерных компаний, инженеров, машин, которых в "Письмах с Урала" называет "отсебятиной горных инженеров", наконец, против "корня всяческих зол" ("Золотуха") - приискового бездомного, безземельного наемного рабочего. Иными словами, разделяя трагедию многих своих современников, Мамин-Сибиряк был беспомощен и наивен в своей положительной программе. Все это отчетливо отразилось в ряде произведений, где он пытается осмыслить судьбы интеллигенции в сложный пореформенный период. Среди таких произведений значительное место принадлежит известному роману "Приваловские миллионы", в основе которого - раздумья писателя о путях спасения народа от голода и нищеты, о месте интеллигенции в борьбе за общественный прогресс, то есть вопросы, волновавшие русскую литературу на протяжении многих десятилетий. Характеризуя этот роман в своей работе, А. Груздев счел особенно важным подчеркнуть его антинародническую направленность. Роман, по его словам, призван осудить либеральное народничество, культурничество, теорию "малых дел". Почвой для этих выводов являются для исследователя, два момента. Рушатся при столкновением с жизнью, считает он, планы Привалова, который пытается организовать на "рациональных основаниях" хлебную торговлю я вырвать крестьянина из кабалы. Эта программа осуждена Лоскутовым и Надей Бахаревой - людьми более передовых взглядов. Но как же аргументируются в работе указанные положения? Говоря о том, что приваловская затея с мель- стр. 214 -------------------------------------------------------------------------------- ницей в романе осуждена, исследователь значительную роль здесь отводит любимой героине Мамина-Сибиряка Наде Бахаревой: "У нее не лежала душа к мельнице". Однако откуда такая перемена в настроении Нади, которая только что убеждала упавшего духом Привалова в жизненности его идеи? Почему она не хочет ехать на мельницу, почему у Нади теперь "не лежит" к ней душа? Для того, чтобы узнать это, нужно лишь перевернуть страницу-другую. Надя, объясняет писатель, "боялась сближения с Приваловым там, на мельнице", ее тревожило, как отнесется к этой поездке жена Привалова Зося. Где же, спрашивается, здесь идейные разногласия? С такой системой доказательств, особенно на страницах, посвященных "Приваловским миллионам", приходится, к сожалению, сталкиваться довольно часто. "После смерти мужа, - читаем мы в книге А. Груздева, - мысль о Привалове, который любил ее, не покидала Надежду. Но она думала не о незадачливом миллионере Привалове, не об организаторе хлебной торговли на рациональных основаниях, "ей рисовался другой Привалов, тот хороший Привалов, которого она хотела видеть в нем". "Иными словами, - поясняет исследователь, - Надежда Бахарева стремилась перевоспитать Привалова и привлечь его к исполнению своих планов и намерений" (стр. 91). О характере этих планов и намерений мы скажем несколько слов ниже, пока же привели тот абзац, из которого исследователь позволил себе вырвать эту фразу. Привалов, потрясенный семейными неприятностями, опустился, пьет. Он ищет утешения у Нади, изливает перед ней свою душу. Ей очень тяжело, жаль его; она много думает о нем. "Зосю Надежда Васильевна не обвиняла, - рассказывает писатель, - но на ее месте никогда не довела бы Привалова до его настоящего положения. Ей рисовался другой Привалов, тот хороший Привалов, которого она хотела видеть в нем. Недаром отец так привязан к этой фамилии... Были такие моменты, когда Надежда Васильевна настолько увлекалась своими мыслями, что необыкновенно живо воспроизводила перед собой широкую картину осуществившихся приваловских планов, деятельной участницей и исполнительницей которых была она сама. Она видела эту приваловскую мельницу в Гарчиках, тысячи подвод с хлебом, которые стягивались к ней со всех сторон, организованную на широких началах хлебную торговлю и т. д. Этой жизнью можно было жить, и она дала бы здоровое, трудовое счастье". Как видим, выводы исследователя находятся в полном противоречии с подлинным смыслом романа. Таким же способом "доказывается" в работе и революционность Лоскутова. Такая односторонность, предвзятость в подборе материала - серьезный недостаток работы. Исследователь подхватывает, например, оброненную Надей Бахаревой фразу о симпатии ее к рабочим, так и остающуюся в романе "оброненной фразой". Но он не хочет видеть, что деятельность, которой посвящает себя Надя в деревне, идет в русле той самой постепеновской программы, которую излагал когда-то Соломин перед Марианной, той культурнической программы, которой так горячо и так справедливо возмущался Чехов в "Доме с мезонином". Не называть здесь вещи своими именами мы не имеем права уже потому, что стр. 215 -------------------------------------------------------------------------------- сам писатель говорит о занятиях Нади как о "бесконечной святой работе, которую должна сделать интеллигентная русская женщина". "Проведать опасную родильницу, помочь нескольким больным бабам", обучить грамоте десяток белоголовых ребятишек, - вот, по его словам, "неотступная работа" для лучших представительниц русской интеллигенции. Вряд ли следует игнорировать эту горячую речь, тем более что указанная программа является программой многих положительных героев Мамина-Сибиряка. Кстати, нельзя не принять в расчет и того, что только герои, идущие по этому пути, герои "маленькой правды", мечтающие в деревне на лоне природы обрести "здоровое трудовое счастье", находят у Мамина-Сибиряка удовлетворение, что только их истории имеют благополучные, "счастливые" концы. В "Приваловских миллионах" нет единой идейной концепции. С одной стороны, рисуя силу капитала, автор спорит с народническим представлением о действительности. С другой - в положительной, наиболее слабой части романа отразились его утопические, либерально-народнические иллюзии. Эти противоречия сказываются и на художественной стороне романа, порождая художественные просчеты, слабые, схематичные образы. Поэтому мы согласны с исследователем, когда он пишет, что "положительные идеалы Нади Бахаревой не получили в романе четкого выражения", но не можем согласиться с ним, когда в итоге образы романа оказываются "яркими и убедительными" (стр. 96). Разве можно, например, назвать яркой и убедительной фигуру Лоскутова? Мамин-Сибиряк многое понимал, но многого и не понимал в современной действительности, и взгляды его были гораздо умереннее, чем об этом часто пишут. Эволюция его не представляет собой прямой, восходящей линии. Почти одновременно он пишет слабый роман "Без названия", где в "преобразованиях" идеализированного обуржуазившегося дворянина предлагается некая социальная утопия, и превосходный роман "Хлеб", рассказывающий о страшных результатах господства в стране капитала, о горе и нищете народных масс. К сожалению, автор работы о Мамине-Сибиряке идет зачастую не от материала, а от готовой схемы. Это подчас стирает своеобразие писателя, превращает его произведения в иллюстрации выдвигаемых автором положений. стр. 216