(О ПРОЗЕ БОРИСА ГОРБАТОВА) Я душою принадлежу к разведчикам. Значит, буду писать о самом злободневном, о сегодняшнем, о том, чем сегодня живет наш народ, и Чем, следовательно, живу и я... Б. Горбатов 1. ВМЕСТЕ С ГЕРОЕМ Известный советский писатель Алексей Алексеевич Игнатьев, прочитав 9 мая 1948 года напечатанный в "Правде" очерк Б. Горбатова "Знамя победы", обратился к его автору с взволнованным письмом, в котором есть и такие строки: "Вы нашли нужные слова потому, что... были там, а не "рядом", чувствовали так, как чувствовали те, кому мир обязан миром..." Вместе с героем, а не где-то "рядом" - точнее, пожалуй, нельзя сказать ни о жизни, ни о творческой позиции художника, чьи слова предваряют нашу статью. Эта позиция подсказывала ему животрепещущие темы, помогала найти своего героя и выработать приемы раскрытия его характера, создавала особую эмоциональную атмосферу книг. Борис Горбатов был и остается современным писателем в самом точном значении этого слова. Он всегда держал руку на пульсе жизни. В разгар войны, в пору создания "Непокоренных", он говорил, что его нельзя заставить "откладывать на послевоенное время работу над широким полотном", потому что его темперамент, его сердце не позволяют ему это сделать. "Ячейку", свою первую книгу, он назвал в черновике "Повесть о сегодняшнем дне"; когда он еще неясно различал судьбы героев "Моего поколения", одно ему уже представлялось бесспорным: жизнь их он покажет "по сегодняшний день"; свой последний роман он мыслил как повествование о настоящем и будущем Донбасса. Позиция художника обусловила и отбор известного писателю жизненного материала - "реальностей", по выражению Горького. "Я не мог бы написать "Непокоренные" о людях Винницкой области", - как-то сказал Горбатов. Таким образом, под жизненным материалом он понимал не всякие известные художнику стр. 89 -------------------------------------------------------------------------------- факты: при желании писатель мог бы и ознакомиться с документами винницкого подполья. Он предпочитал писать о том, что сам видел, пережил и что хорошо знал - "душою знал". Именно о героях "Непокоренных" автор с полным правом утверждал, что он не изучал их - он жил с ними. И даже когда писатель обращается к тому, что В. Шкловский как-то назвал "книжным опытом", он не изменяет себе. Приводимые в его книгах стихи и пески, как правило, тоже не являются результатом книжных изысканий. Это строки Павла Беспощадного, Николая Упеника, Юрия Черного-Диденко, Ильи Френкеля и многих других его товарищей по "Забою", по фронтовой газете "Во славу Родины", рожденные на его глазах и в ходе тех событий, которые легли в основу его произведений. Итак, современность, увиденная и пережитая, - вот источник, питающий творчество Бориса Горбатова. 2. МАНЕРА ПОВЕСТВОВАНИЯ О чем бы ни рассказывал Горбатов, это всегда разговор о наших современниках. И дело не только в тематике, не только в том, что его не привлекали исторические темы. Даже когда он пишет о прошлом своих героев, он не только делает это с позиций сегодняшнего дня, но то и дело обращается к сегодняшним событиям, и это почти никогда не нарушает художественной цельности произведения: ведь само повествование у Горбатова - это откровенный разговор с читателем - другом-современником. Больше того, в читателе видит художник участника событий, с которым можно многое вспомнить и о многом помечтать. В этом - эмоциональная основа всех произведений Горбатова, а зачастую и композиционный стержень. "Товарищ!.. Помнишь морозные финляндские ночи, дымящиеся развалины Кирка-Муолы, ледяную Вуокси-Вирта и черные камни на ней?.."- так уже в зачине "Писем к товарищу" из общих воспоминаний рождаются картины, образы, перспектива. Ради задушевности повествования, вступая в откровенный, доверительный разговор с современником, Горбатов часто жертвует тем, что принято называть интригой; только начиная историю, от свидетель, а то и участник событий, знает весь ход ее - и не скрывает этого от читателя, то дружески открывая ему, что сталось с героем спустя несколько лет после описываемых событий, то замечая, каков герой теперь, в момент рассказа о происходившем с ним ранее. Не может также не броситься в глаза характерное для горбатовских романов и повестей обилие эпизодических персонажей. Не будь в этих произведениях своеобразной эмоциональной атмосферы, создалось бы впечатление композиционной нестройности, фрагментарности. Но эти "проходные" персонажи выступают обычно как близкие автору люди, с которыми вместе немало прожито и много сделано, и в силу этого они "законно" занимают свое место. Иногда с одними и теми же героями Горбатова мы встречаемся в разных его произведениях. Если признать, что перед нами серия романов и повестей, связанных композиционно, тогда в этой общности персонажей нет ничего удивительного. Но дело в том, что такой композиционной преемственности между произведениями Б. Горбатова как раз-то и нет (за исключением разве лишь стр. 90 -------------------------------------------------------------------------------- "Алексея Гайдаша", продолжающего "Мое поколение"). Игнат Несогласный - при всем значении этого образа - является все же фигурой эпизодической как в "Письмах к товарищу", так и в "Непокоренных", а других лиц, связывающих эти произведения между собой, не существует. Герои прежних произведений Горбатова встречаются нам на страницах его книг как бы случайно, - так в жизни встречаешь старых друзей. Отмечают также, что у Горбатова прежний герой появляется иногда под новым именем. Это верно лишь отчасти: ведь Виктор Абросимов все же не Алексей Гайдаш; при всей несомненности родства характеров они люди разных поколений. В то же время произведения Горбатова связывает друг с другом нечто большее. Эта общность проявляется прежде всего в единстве настроения, душевной атмосферы, в преемственности тем и мотивов, в единстве образов, в неповторимом облике того общего для всего творчества писателя героя, без которого вообще немыслимы произведения Горбатова, - в облике самого автора. Иначе говоря, между повестями и романами Бориса Горбатова существует не только связь эпического характера, которая обычна для серии романов и повестей, дающих в совокупности широкую картину целой эпохи, - между ними общность и иного, лирического порядка, вроде той, например, что позволяет поэту объединить ряд стихотворений в единый лирический цикл. Вот почему, если многие из эпизодических лиц порою действительно знакомы читателю по предыдущим книгам (например, с Алексеем Куликовым, героем одноименной повести, мы вновь встречаемся в "Непокоренных", где действует и Игнат Несогласный из "Писем к товарищу"), то чаще такое знакомство - "иллюзия", результат художественного "внушения", следствие той манеры изложения, при которой и автор и читатель живут и борются "вместе с героем". "Все мои люди - отличные люди. Не бояться сказать это прямо. Учитесь у них! Любите их, как я их люблю!" - эта сделанная "для себя" запись замысла "Алексея Гайдаша" почти дословно повторяется в беловом тексте романа "Донбасс". Да и в других произведениях Горбатова читателю понятно, что у автора, прежде чем он приступил к рассказу, установилось ясное, определенное отношение к каждому из героев (ибо автор сам пережил все изображаемое до конца). Он не скрывает своих оценок - ни восхищения, ни ненависти. В "Непокоренных" Лизу-Луизу - "девушку, гуляющую с немцами" - автор называет не иначе, как Лизкой, - даже старый Тарас по отношению к ней более сдержан. Отношение к карьеристу Рудину ("Донбасс"), стремящемуся даже внешностью произвести впечатление "незаурядного" человека, отражено и в композиции романа, и в приемах авторской характеристики: портрет Рудина дан еще до того, как тот начинает действовать. Представляя читателю Рудина, автор уже в черновике вместо "прекрасная шевелюра" ставит - "пышная шевелюра": эта деталь портрета воспринимается и воспроизводится в свете той общей оценки, которую заслужил Рудин. На правах участника событий автор смело вмешивается в происходящее, отстаивая свою точку зрения. Вот его любимица Даша, молодая, наивная и восторженная героиня "Донбасса", накануне рекорда Виктора ждет чего-то шумного, помпезного. И, как это часто бывает у Горбатова, открыто выражая свое отношение к событиям, он делает это, заглядывая в будущее героя: "Даша не знала еще, что все большие дела так и начинаются: буднично и просто". С таким. стр. 91 -------------------------------------------------------------------------------- же художественным тактом автор "вмешивается", например, и тогда, когда комсомольцы, впервые оказавшись в шахте и увидев сломанные бревна, в ответ на возглас десятника: "Жмет!" - подумали: "Жмет земля". Художник считает необходимым туг же заметить: "Шахтер сказал бы: "порода"; авторское замечание и здесь не воспринимается как вмешательство со стороны, ибо автор подумал так же, как подумали бы на его месте шахтеры, герои "Донбасса", как со временем станут мыслить и мобилизованные на шахты комсомольцы. Прямотой авторской оценки в произведениях Горбатова, его "живым интересом современника к своим современникам", его лиризмом определяется и само "движение" образа, выраженное в структуре фразы. В "Алексее Гайдаше" возрождение главного героя, итог его трудного пути запечатлен в заключительных строках повести: Конопатив, парторг полка, смотрел на дорогу, "по которой удалялся широкоплечий, крылатый от наброшенной шинели силуэт товарища". Образ прозаически точен: при быстрой походке накинутая шинель очень похожа (да еще ночью) на крылья. Но слово "крылатый" выдвинуто в начало, в эмоциональный "ключ" образа: Гайдаш окрылен, большие пути открыты перед ним, и автор не скрывает своего восхищения любимым героем. Нередко такие, казалось бы, чисто стилистические находки являются результатом творческого использования биографических материалов. Так, работая над "Донбассом", Горбатов интересовался колоритной фигурой Евдокии Королёвой, с которой познакомился еще в 30-х годах. Писатель вновь встречается со знатной донбассовкой, изучает стенограммы её выступлений. В "Донбассе" Королёвой уделено всего несколько строк, но кое-что из того, что узнал о ней Горбатов, угадывается в молодой героине романа Даше Лесник, которую шахтеры любовно называют Светиком. "Три года проработала я лампоносом, - вспоминает Королёва. - Хоть и тяжелый был этот труд, но я видела - без него не обойтись горнякам. В шахте без света, что без глаз. Случится - погаснет у забойщика шахтерка, и кромешная тьма стеной окутает его. Ни работать, ни выйти из забоя. Сиди, точно в яме. Я на всю жизнь запомнила, с какой, бывало, радостью встречали меня шахтеры, когда я приходила, увешанная лампочками, словно светлячками, в этот подземный мир вечной темноты. - Свет-Евдокия идет, - кричали шахтеры и бежали ко мне навстречу радостные, словно к своему избавителю"1. В "Донбассе" первая встреча Андрея и Виктора с Дашей (дело было в шахте) описана так: "Они увидели ее сразу. Ее нельзя было не увидеть: она вся светилась". Автор тут же разъясняет: "На ней было семь или восемь шахтерских лампочек". Даша была лампоносом, все просто и правдиво, но "светилась" - это и есть то первое впечатление, с которым у читателя связывается не только внешний вид, но и душевный облик Даши-Светика. Или в другом месте "Донбасса", о шахтерах: "В этом угле они рубились весь день; дышали им..,"-пока еще это "дышали" имеет лишь прямой смысл, но от последующего образа на него падает отблеск, освещающий его другую грань, его переносное значение: "...дышали им, жили им, давали на-гора - все для вас, люди на поверхности, чтобы вам теплее жилось на холодной, неуютной земле". -------------------------------------------------------------------------------- 1 Е. Королёва, Большая жизнь, В сборнике того же названия, Сталине, 1949, стр. 85. стр. 92 -------------------------------------------------------------------------------- Перефразируя слова С. Маршака: "Поэт чувствует буквальное значение слова даже тогда, когда дает его в переносном значении, В слове "волноваться для него "е исчезают волны", - наблюдение, относящееся к стихам, - можно сказать, что Горбатов-прозаик чувствует переносное значение слова даже тогда, когда с почти документальной точностью дает "только" внешнюю сторону событий. И в светлом облике Даши, и в шахтерах, влюбленных в свой труд, и в окрыленности Алексея Гайдаша через "внешние" материальные детали передана поэтическая сущность явлений. Само "движение" образа, последовательность его восприятия читателем используются для передачи авторского отношения к герою. Одновременное употребление слов и словосочетаний в их материальном и отвлеченном значении часто служит у Горбатова своеобразным мостком от описания внешнего мира к раскрытию душевного состояния человека, открывает читателю отношение автора к герою. В то же время фраза строится так, что обычно новое, дополнительное значение улавливается не сразу, а как бы в ходе беседы с читателем, вместе с которым рассказчик вслушивается в звучание слов. В этом проявляется стремление сделать повествование слышимой речью, - стремление, вызванное новыми формами общения художника с читателем (эстрада, радио) и с непревзойденной доныне полнотой осуществленное в поэзии Маяковского. У Горбатова оно весьма явно выражено, в частности, я в прямых обращениях к читателю, и во многих других особенностях авторской речи. К примеру, о повторах в "Непокоренных", придающих композиции "цепной" характер, много писали и спорили. В каждом отдельном случае такой повтор имеет свой смысл, свой оттенок. Но есть и нечто общее: повторяются главные, узловые фразы, и всякий раз это не просто повторение, а либо подтверждение и одобрение, либо возражение, осуждение, - следовательно, фраза, повторяясь, звучит уже по-иному. Благодаря этому со страниц книги читателю слышится взволнованный голос рассказчика, и автор стремится, чтобы читатель уловил малейшие интонационные оттенки, чтобы он радовался и возмущался не "рядом", а вместе с героями. Итак, многоплановая композиция, многогеройность, своеобразная Связь между произведениями во многом вызваны и художественно мотивированы отношением автора к герою и читателю. Публицистическая прямота авторских оценок естественно вплетается в художественную ткань, произведения, зачастую давая эмоциональный ключ к образу. Художник стремится сделать фразу слышимой для читателя-собеседника. 3. РАЗВЕРНУТЫЕ СРАВНЕНИЯ Чем лиричнее произведение, тем неразличимее грань между стилистическими и композиционными элементами, - этот факт, с которым мы уже встречались, рассматривая некоторые черты произведений Горбатова, дает себя знать и в той роля, которую в горбатовской прозе (и в этом сказывается учеба у Гоголя) играют развернутые сравнения. Они почти отсутствуют в рассказах, но исключительно важны в произведениях большого масштаба, особенно в самом крупном из них - в эпопее о Донбассе, завершающей творческий путь писателя. Сошлемся на один поучительный случай. стр. 93 -------------------------------------------------------------------------------- Как известно, многие произведения Б. Горбатова успешно инсценируются. Однако, когда - еще при жизни автора, но без его участия - ленинградский театр Ленинского комсомола пытался поставить "Донбасс" и, следуя за романом, выдвинул в центр пьесы сцену устанавливаемого Виктором рекорда, - сцена эта "не заиграла", и даже музыкальное сопровождение не смогло ее спасти. Очевидно, что-то важное при инсценировке было утеряно. Что же именно? Обратимся к роману. Рекорд Виктора - действительно центральная картина первого тома эпопеи. Здесь во всей полноте раскрывается щедрая и богатая душа Андрея; здесь Дед впервые усомнился в своей правоте; здесь открывается Виктору великая истина о неодолимости человека в коллективе; здесь Даша признается в любви к Виктору; здесь проявилась логика развития людей, подобных Рудину: убежденные в своей "исключительности", но неспособные идти впереди, они только мешают движению, - словом, здесь, как лучи в фокусе, сходятся все проблемы. Именно здесь и решается тот спор о пути красивом и правильном, который, сами того не сознавая, давно ведут между собой Андрей Воронько и Виктор Абросимов. У себя в Чибиряках, услышав, что его посылают на шахту, Виктор был кровно обижен. "Куда угодно можно было двинуть Виктора - в небеса и на море, под воду и за Полярный круг. Но в шахту? Просто в шахтеры?" Вопрос заостряется в главе, где Виктор и Андрей встречаются с Прокопом Максимовичем Лесняком, мастером угля, отцом Даши. Виктор, "небрежно играя пустой рюмкой", заявил, что мечтал попасть высоко, в летчики или артисты, а угодил - в шахтеры. Кстати, за эти слова он едва не был выгнан хозяином, и тогда не видать бы Виктору ни славы, ни Даши. Виктор вскоре действительно попадает на сцену, но не в качестве артиста: туда вызвали для всеобщего обозрения тех, кто хуже всех работал, а Виктор ко всему еще уснул в забое. Теперь же именно Виктор идет на установление рекорда. "Виктор сейчас был действительно красив. Каждое движение его большого, сильного тела, собранного в тугой узел мышц, было и красивым и умным. Все его тело, смуглое, мускулистое, трепетное, чуть покрытое легким, блестящим лаком пота, было прекрасно, как вообще прекрасно тело человека в труде - мудрое и одухотворенное". Сделанное обобщение ("как вообще прекрасно тело человека в труде") подготовило ряд новых сравнений: Виктор походит и на фехтовальщика, и на пулеметчика, и на матроса ("Отчего ты не хочешь в военные моряки, Андрей?.. Моряк, брат, в океане плавает!" - говорил Виктор другу в Чибиряках), и на артиста, "на танцора даже больше всего", - замечает автор, тут же развертывая сравнение: "его полуголое, смуглое тело все время содрогалось в бешеной, НО' ритмичной пляске, в такт музыке отбойного молотка". Виктор противопоставлял красивую профессию артиста и героическую красоту полета подземному труду шахтера. Несостоятельность этого противопоставления доказывается не только развитием сюжета, но и образным строем сцены, где это противопоставление снимается системой параллельных сравнений. Глубокая право га Андрея находит выражение в новом сопоставлении. Рокот отбойного молотка напоминает гул авиационного мотора, а Андрей "только освещал путь своей лампочкой, совсем близко поднося ее к углю... И когда Виктор вдруг сбивался, терял струю, Андрей молча показывал ее лампочкой. Он, как штурман, ###94 прокладывал товарищу путь в излучинах и извилинах угольной реки, путь к победе и славе". Автор еще вернется к найденному образу во второй книге романа, где Андрей, теперь секретарь горкома, рассказывает Виктору, начальнику треста, о людях. "Он словно опять, как тогда в лаве, в ночь рекорда, светил Виктору лампочкой, чтобы легче было ему рубать..." Как возник этот почти символический образ? Перелистаем газеты более чем двадцатилетней давности и найдем очерки Б. Галина и Б. Горбатова о рекорде Стаханова. В них упоминается, что парторг Петров освещал своей лампочкой пласт, когда Стаханов шел на первый рекорд. Художественный образ подсказан самой действительностью. Проницательный глаз художника выделил его из десятка других производственных деталей, дав ему большую идейную нагрузку. Сравнение продолжает разворачиваться. Когда в отбойном молотке не стало воздуха, у Виктора появилось такое ощущение, какое бывает у летчика, когда у него глохнет мотор. И снова на помощь Виктору бескорыстно приходят товарищи. А когда по окончании смены счастливый Виктор произносит: "Ну, шахтеры, пошли!", то в этом обращении - "шахтеры" - для него теперь воплощено многое, оно заменяет и такие слова, как "друзья" и "герои". Помимо своей "локальной" изобразительной функции, эти картины-сравнения, являясь как бы сгустком тропов, вспышкой образов, искры от которой разбросаны по всему роману, играют и чисто композиционную роль. Сравнения, к которым прибегает художник, вызваны не только происходящим в изображаемой сцене, они навеяны переживаниями автора, его размышлениями над смыслом всех событий, о которых он рассказал или еще собирается рассказать. Все это создает эмоциональный подтекст наподобие того, какой присутствует обычно в лирическом стихотворении. Очевидно, при инсценировке "Донбасса" лиризм был утерян, так как для этого каскада картин-сравнений с их образами-мотивами не удалось найти сценического выражения. Между тем в результате именно таких сравнений у Горбатова даже сцены чисто описательного характера, в которых как будто ничего не происходит, движут сюжет. Обычно это массовые сцены, и в характеристике героев они оттеняют, пожалуй, наиболее важную для Горбатова сторону - отношение человека к "своему поколению", к своему народу. "В этот ранний час никого, кроме шахтеров, нет на улицах поселка, как на поле боя нет никого, кроме воинов". Сравнение как будто брошено невзначай, но оно затем подхватывается и развивается: "Зато шахтеры - везде. Со всех сторон сходятся они к шахте. Гуськом, по бесчисленным тропинкам идут они через степь... Только изредка раздаются возгласы приветствий - как перекличка часовых в тумане... Чем ближе к поселку, тем все больше густеют шахтерские цепи... Через час все это дружное войско будет уже рубиться под землей". Приобретая все более глубинный смысл, это сравнение затем окрашивает ряд глав, на нем проверяются поступки и характеры. Оно оправдывает суровость оценки проступка Виктора, уснувшего в забое: "Соя на посту". Оно подготавливает сравнение наряда с разводом караула или с вечерней зарей в лагере. В свете этого весомым становится образ: "В те дни партийный комитет на любой шахте был похож на революционный штаб..." И если бы мы даже не знали, что второй том романа, который автору не суждено было завершить, в планах озаглавлен "Война", мы могли бы догадаться стр. 95 -------------------------------------------------------------------------------- об этом и не только по предполагаемому развитию событий, но и по тем вез чаще встречающимся "военным" образам, которые, несомненно, ведут к какой-то узловой военной сцене. В свою очередь "военные" сравнения уже с первых страниц получают сюжетное обоснование: с рассказчиком Сергеем Баженовым мы знакомимся в тот самый момент, когда он, окончив действительную службу в армии, остановился на перепутье, пытаясь угадать свою дорогу в жизни. 4. РАССКАЗЧИК-ПЕРСОНАЖ Близость автора к герою не остается у Горбатова только принципом изображения, - она становится предметом изображения, накладывая свой отпечаток и на композицию, и на стиль, и на тематику его произведений. Излагая замысел "Моего поколения" (книга только создавалась, носила условное название "Жажда"), описание жизненного пути героев Горбатов завершает фразой: "Кое-кому придется ездить, смотреть, щипать жизнь". "Кое-кем" оказался молодой писатель Сергей Баженов. Пафос пространства, движения так велик у Горбатова, что ему необходим персонаж, который тесно связан со всеми важнейшими событиями в жизни страны, в каком уголке необъятного государства они бы ни происходили; ему нужен герой, который мог бы быть среди полярников - зимовщиком, среди рабочих - мастером, среди бойцов - солдатом. И то, что таким героем оказывается литератор, наглядно передает авторское представление о писателе, его призвании, его труде, его месте в жизни. Уже в этом плане Сергей Бажанов идейно обогащает произведения, героем которых является. Впервые Бажанов появился в "лирических междуглавиях" романа "Нашгород" (1930). Однако лиризм "междуглавий" не находил отзвука в основных главах книги, в которой автор, по его собственному признанию, не сумел подняться выше костяка событий. Но уже в "Моем поколении" Бажанов был радушно принят героями в их среду. Здесь он рассказчик и в то же время один из героев. Горячий спор разгорелся вокруг Сергея Бажанова, каким он явился в "Донбассе". Одни утверждали, что Бажанов слабо связан с героями, и считали это серьезным недостатком сюжета; другие, наоборот, безоговорочно одобряли писателя, так как видели в этом образе проявление авторской оригинальности. В действительности, как нам кажется, дело обстоит несколько сложнее. Бажанов теснее связан с событиями, чем это представляется на первый взгляд, но открыто связь эта проявляется только в отдельных ключевых моментах сюжета, когда автор сводит Бажанова с главными персонажами романа. В промежутках между такими встречами героев сближает с Бажановым единство мотивов, закрепленное системой образов. Так, мотив свободы как осознанного долга перед коллективом, перед народом звучит в сцене побега Виктора и его встречи с "человеком в шинели", отправляющимся на военные сборы, - и одновременно в рассказе об армейской службе Бажанова, а вслед за этим Сергей Бажанов встречается с Андреем и Виктором. Однако, пойдя в конце романа на смягчение конфликта между карьеристом Рудиным и коллективом, автор допустил тем самым и художественный просчет: Бажанов уже не вступает, как это было в чер- стр. 96 -------------------------------------------------------------------------------- новом варианте, в борьбу с Рудиным, он остается только наблюдателем, - мотив оказывается нереализованным. Впрочем, Горбатов сам был не вполне удовлетворен окончанием первого тома романа и собирался писать его заново. В целом же для романов Горбатова характерно как раз то, что с введением рассказчика-персонажа они приобретают новые качества, новые достоинства. Что же приносит с собой автор-персонаж в романы Горбатова? Образ этот, несомненно, автобиографичен. Но вопрос прежде всего заключается в том, что этот прием дает для изображения главных героев романа, как отражается на манере повествования, какое освещение придает изображаемым событиям. Прежде всего присутствие Сергея Бажанова создает обстановку сердечного тепла, дружеского доверия, душевного такта. Помимо чисто фабульных связей, героев соединяет еще и дружеское участие Сергея Бажанова, и его нескрываемая любовь к ним. Таким образом, этот новый персонаж сближает читателя с главными действующими лицами, заражая его тем живым интересом современника к своим современникам, которым щедро наделен автор. Бажанов - рассказчик и одновременно друг героев книги - часто помогает автору изобразить психологию героев, мотивировать их поступки именно теми средствами, которые наиболее близки его таланту. Вот забойщики вызывают Виктора - теперь уже знаменитого - на соревнование. "Андрей вдруг покинул меня, поспешно взобрался на помост и стал рядом с Абросимовым. Только потом я узнал, в чем дело: Андрей боялся, как бы самолюбивый Виктор не обиделся на дерзкие вызовы и худым словом не оскорбил бы людей". Автор почти не прибегает в прямому психологическому анализу, зная, что не в этом сильная сторона его дарования. Горбатов находит иные средства, чтобы мотивировать поступки действующих лиц: просто какое-то время спустя при одной из дружеских встреч Андрей вспомнил минувшее и открыл другу причину своего поступка. Собственно, между автором-повествователем и Сергеем Баженовым ни в "Моем поколении" и "Алексее Гайдаше", ни в "Донбассе" нет четкой, устойчивой грани. Вот Сергей читает письмо от Алеши. "Я улыбнулся, узнав в этих строках Алешу. Армия стала ему милее, когда он узнал об опасностях..." - Бажанов как будто бы только что получил письмо, датированное 3 ноября 1930 года, и делится своими впечатлениями. Но дальше читаем: "Это было похоже и на него, и на меня, и на всех ребят нашего возраста", - это уже замечание, адресованное автором своему сегодняшнему читателю. Очевидно, правильнее было бы говорить не о двух рассказчиках - авторе и Сергее Бажанове, - а об одном повествователе, выступающем то как современник героев - участник только что отгремевших событий, то как собеседник - современник читателя, для которого эти события - уже воспоминание, но настолько острое, что заставляет заново пережить описываемое. Лирические отступления окончательно стирают грань между ними: "Ребята, ровесники мои, кто из вас не переживал этого гордого чувства: "Я мобилизован партией!" Не завербован, не нанят, а мобилизован! Мы ходили и в счет тысячи, и в счет двадцати пяти тысяч, и во флот, и в деревню, и в лес. Нас "бросали" и на хлеб, и на дрова, и на транспорт. У иного вся биография состоит из одних мобилизаций, и это биография нашей родины, география ее магистральных дорог. Мы умели собирать сундучки быстро. Мы к любому климату приживались. Везде мы были свои". стр. 97 -------------------------------------------------------------------------------- Таким образом, Сергей Бажанов, перенося читателя в описываемую эпоху, не уводит его от современности, а сближает прошлое с настоящим, помогает ощутить "связь времен". Сам писатель говорил, что Бажанов ему нужен для того, чтобы через него дать широкую картину жизни всей страны: журналист, он, как и Борис Горбатов, много ездил, много видел, многое понял. Общность видения мира, присущая Бажанову и его героям, еще больше скрепляет связь между главами о Викторе и Андрее и эпизодами "крупного плана", свидетелем и участником которых был Сергей Бажанов - "лирический герой". Эпическая основа романа не только не размывается лирической струей, но, наоборот, произведение приобретает еще большую эпическую широту. Выдающиеся люди и мирового значения события, с которыми сталкивается Бажанов, не только не принижают его "обыкновенных" героев, но, наоборот, повседневные дела предстают частицей всенародного дела, а сами "обыкновенные" герои выступают как подлинные творцы истории. Итак, Горбатовым найден оригинальный образ рассказчика-персонажа, человека "с влюбленными в жизнь глазами", сближающего читателя с героями, помогающего передать "связь времен", проникнуть в смысл изображаемого, расширяющего рамки повествования, заражающего читателя интересом современника к своим современникам. 5. "ОБЫКНОВЕННЫЕ" ГЕРОИ Горбатов неоднократно заявлял, что он любит писать о "маленьких людях" и "обыкновенных событиях". Задумав "Ячейку", он заметил: "Меня трогают, волнуют, печалят и радуют простые человеческие чувства, печали и радости". И далее: "Большой ветер и маленькие люди - вот основа моих произведений, которые я напишу, когда научусь писать..." Горбатов остался верен этому обещанию. Двух обыкновенных пареньков из Чибиряк сделал он героями эпопеи о Донбассе; предметом изображения в повести об Отечественной войне выбрал не поле боя, а семью Тараса; книгу рассказов о покорении Севера назвал "Обыкновенная Арктика". Это стремление писателя к обыкновенному может быть правильно понято только в свете общей позиции художника. Показательна в этом отношении творческая история "Обыкновенной Арктики"- самой любимой автором книги и в то же время самого полемического его произведения. Это не просто сборник, а цикл, объединяющий пятнадцать рассказов (большая часть из них публиковалась до этого в периодических изданиях) и своей общей направленностью заостренный против поверхностного изображения фактов, приводившего к ложно экзотическому изображению Севера, когда за вечными буранами и торосами пропадал сегодняшний человек. "Герой" подобных произведений развенчан в рассказе "Карпухин с Полыньи". Начальник зимовки говорит с возмущением: "Карпухин два года назад был знаменитой личностью здесь. Не поверите? Старый, мудрый полярник. Достопримечательность! Какой-то заезжий журналист о нем рассказ тиснул со всеми онерами... Тут и легенды Дальнего Севера, и безмолвие тундры, и ужасы - колорит! Что из того, что Карпухин ни разу пушного плана не выполнил? Зато - колорит!" У нас нет оснований слова "заезжий журналист" относить к какому-либо лицу, в этом пре- стр. 98 -------------------------------------------------------------------------------- зрительном эпитете - "заезжий" - осуждение всякого произведения, основанного на поверхностном знании действительности. Впрочем, в этом же рассказе "с" и другое высказывание, направленное по более конкретному адресу. "Спецов моих посмотрите в тресте! - продолжает начальник. - Вот этот - Железная, Нога, как его здесь все величают... Ничему не учился, ничего толком не знает, в прошлом году всю пушнину сгноил в пути. Зато - колорит! "Железная Нога"! В снежной яме ночевал! Сырое мясо ест! Эка мудрость". В 1936 году, через год после зимовки Б. Горбатова на Диксоне и за год до опубликования "Карпухина с Полыньи", вышла в свет книга рассказов Эль-Регистана, один из которых был озаглавлен "Топор-Нога - сын тундры". Не может не обратить на себя внимание сходство имен: "Топор-Нога" - у Эль-Регистана, "Железная Нога" - у Б. Горбатова. Знакомство с рукописями "Обыкновенной Арктики" окончательно убеждает, что речь идет об одном и том же человеке. Уже дважды назвав своего героя Железной Ногой, автор далее пишет в черновике рассказа "Карпухин с Полыньи", передавая слова начальника зимовки: "Я не Топор-Нога, сырого мяса не ем и ежедневно бреюсь", и только позднее эта "обмолвка" была устранена. Действительно, когда в 1935 году самолет В. Молокова взял курс на Диксон, на его борту находились корреспондент "Правды" Б. Горбатов и корреспондент "Известий" Эль-Регисган. Не называя имени последнего, Горбатов вспоминал: "Я остался на зимовку, он вернулся; мы написали две книги. Свою книгу он назвал "Необыкновенный рейс"1, я свою - "Обыкновенная Арктика". Это были две точки зрения. Его точка зрения - необыкновенный рейс. Он писал о том, какие мы видели снежные метели и как это было интересно. Он писал правду - все знают, что в Арктике льды, снега и метели. А я писал, что у пас на зимовке отелилась корова. Он возмущался и говорил: "Ты пишешь о мелочах. Сколько в СССР отелилось коров?" А я утверждал, что это не мелочь: ведь если отелилась корова в колхозе - это неудивительно. Но это случилось в Арктике, и эта "мелочь" характеризует быт новой, освоенной большевиками Арктики". Книга об Арктике была задумана Горбатовым еще в 1935 году на Диксоне, но заголовок "Обыкновенная Арктика" возник позднее, в 1937 году, через год после выхода "Необычайного путешествия" Эль-Регистана. Кстати, среди четырех рассказов, напечатанных в декабрьском номере журнала "Октябрь" за 1937 год и впервые объединенных общим заглавием "Обыкновенная Арктика", был и "Карпухин с Полыньи", прямо полемизирующий с "необычайными" приключениями Топор-Ноги. Горбатов сам объясняет почему: хотя оба художника "писали правду", один и тот же герой у одного из них вызывает восхищение, а другим выставлен на посмешище. Эль-Регистан ограничился беглым, поверхностным знакомством с людьми Севера, Горбатов же, говоря его словами, не изучал их, - он жил с ними. "Романтике" приспособления человека к суровым условиям Заполярья он противопоставил подлинную романтику покорения Арктики большевиками. Он рассказывает и о том, как за полярным кругом люди выращивают овощи, строят порт, учат детей грамоте; и о бродяге, ставшем настоящим человеком; и об эскимосе Таяне, еще недавно умиравшем с голоду и не думавшем о -------------------------------------------------------------------------------- 1 Горбатов несколько неточен: книга Эль-Регистана называлась "Необычайное путешествие", М. 1936. стр. 99 -------------------------------------------------------------------------------- том, "что было там, за линией горизонта", а теперь вместе со своими товарищами под руководством коммуниста Ушакова строящем новую жизнь, - Таяна назначают начальником острова Врангеля, - и автор не видит в этом ничего необыкновенного. Полярники у него встречаются "на перекрестке воздушных дорог", не "на скрещении" (так было в черновике), а именно на перекрестке, как будто речь идет о какой-нибудь Макеевке или Кадиевке. При этом художник исходит и из собственных наблюдений, и из опыта тех, кто обживал Советскую Арктику, "как обживают новый просторный дом". В предисловии к книге Г. Ушакова "По нехоженой земле" Горбатов отмечает, что открытый советскими полярниками остров они назвали не Островом бурь и не Островом сокровищ, а Домашним островом, а в записную книжку заносит слова коммуниста механика Поебежимова: "Кому Заполярье, а мне родина". Советский размах, советская мораль, советский образ мысли стали обычным явлением даже здесь, в краю вечного льда - вот главная мысль, главный пафос книги. Когда после войны "Обыкновенная Арктика" была издана в Германии, ей было предпослано вместо предисловия открытое письмо Б. Келлермана Борису Горбатову: "Я должен откровенно признаться, что название сначала разочаровало меня. Арктика? Айсберги, белые медведи, домики из снежных блоков, освещенные жировиками, - все это столько раз уже описывали норвежские и другие полярные исследователи!.. В Ваших рассказах речь идет тоже об айсбергах, белых медведях и снежных домиках, однако то, что Вы называете "Обыкновенной Арктикой", предстает перед нами как новый мир, таинственный и волнующий..." С точки зрения старого полярника, заметил как-то Горбатов, многое в современном Заполярье выглядит просто фантастическим. Завоеванное собственным жизненным опытом право говорить о необыкновенных свершениях современников как о буднях наших дней Горбатов реализует художественно, поднимая читателя до точки зрения тех, для кого героизм стал синонимом советского образа жизни. Таков дядя Терень в "Большой воде" (этим прозрачным и звонким рассказом открывается "Обыкновенная Арктика"), таковы и Андрей Воронько в "Донбассе", и Степан Яненко в "Непокоренных" - произведениях, в которых творческие принципы автора "Обыкновенной Арктики" получили дальнейшее развитие. Не только идейная закалка, но и накопленный художественный опыт позволили Горбатову, как и другим советским писателям, уже в первые годы Отечественной войны запечатлеть - и запечатлеть по-своему - массовый героизм непокоренного народа. В то же время при всей общности стиля его произведений Горбатов имел основания говорить, выступая на обсуждении "Непокоренных" в 1944 году, о довоенной манере письма, к которой он предполагал вернуться и после войны, и иной манере, в которой созданы произведения военных лет. Предельный лаконизм "Писем к товарищу" и "Алексея Куликова", освобожденных от бытовых деталей, написанных крупными, резкими мазками; относительная композиционная самостоятельность их составных частей (несмотря на небольшой размер каждого из этих произведений), часто подчеркиваемая подзаголовками; установка на слышимую речь - все это способствовало тому, что, еще не успев вылиться в книжку, эти произведения частями доходили до читателя в виде листовки, статьи во фронтовой, армейской или дивизионной газете, по радио, с полос "Правды" и с голоса политработников. Их включает стр. 100 -------------------------------------------------------------------------------- в свои композиции В. Яхонтов, читают с эстрады. "Новая манера письма", вызванная новой тематикой и изменившейся обстановкой, была в то же время развитием основных творческих принципов отношения к материалу, присущих творчеству Горбатова в целом. Тема героизма советских людей в Отечественной войне решается в "Непокоренных" как тема нерушимости советского образа жизни. Невозможность, немыслимость для наших людей иной жизни, кроме советской, социалистической, ставшей для них обыкновенной, единственно возможной, - вот глазная мысль повести. Жить по-другому "было невозможно". Когда пришли фашисты, старые мастера заявили, что они но хотят работать. Марийка, так мечтавшая о школе, теперь отказывается идти туда, а Ленька целиком ее поддерживает, потому что в "немецкой" школе на них смотрят "как на одноклеточных". Каждый шаг - даже если за него не обрушиваются на человека карательные меры оккупантов - убеждает героев, что в любой иной атмосфере, кроме советской, жить они не могут. Это чувство советского гражданина свойственно и партийному работнику Степану Яценко, и беспартийному Игнату Несогласному, и юному Павлику, и старому Тарасу, и всем героям повести, сохранившим свое человеческое достоинство. В понести на первый план выступает то общее, "обыкновенное" с точки зрения социалистического идеала, что объединяет героев (разумеется, это общее у каждого из них проявляется по-своему), а этим во многом определяются и особенности типизации, и связь между персонажами - система образов и место каждого из них в повествовании. Художник словно избегает показывать выдающиеся события, но всем строем книги утверждает ту мысль, что вся жизнь его героев - каждодневный подвиг. Настя погибает на виселице, но мы не видим ее ни при выполнении боевого задания, ни в момент гибели; Тарас и подвигов-то особых не совершает, а секретарь подпольного обкома партии Степан Яценко дан в момент, когда он находится в наибольшей (относительно, разумеется) безопасности. И это - не говоря уже о Лукерье Павловне, которая появляется в повести лишь однажды и по весьма "невыгодному" для нее поводу: она приходит в дом Антонины проведать ее мужа, с которым незадолго перед этим близко свела ее судьба. Но мы видели Настю во время ее свидания с Павликом, когда в ответ на его уверения, что он не склонился перед "победителями", Настя говорит: "Я знаю.., а то бы я не пришла..." (более мягкое "поэтому я и пришла" отбрасывается еще в черновике); мы знаем, что Лукерья, назвав своим мужем находящегося в фашистском лагере Андрея, спасла ему жизнь, и мы верим: да, это - непокоренные. Вот почему, увидя Лукерью Павловну, старый Тарас "шагнул прямо к ней и низко-низко ей поклонился. "Спасибо тебе, женщина! - сказал он, и голос его дрогнул. - За душу твою спасибо. За твое человечество". Но именно Лукерья Павловна (кстати, автор сохранил имя и отчество прототипа), выписанная Горбатовым с такой болью и с таким сочувствием, представлена в одной диссертации как человек, заслуживающий только презрения, - исследователь даже называет ее не иначе, как Лушкой1. Конечно, критик может -------------------------------------------------------------------------------- 1 См. Н. Веленгурин, Творчество Бориса Горбатова, Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук, М. 1955, стр. 309. стр. 101 -------------------------------------------------------------------------------- соглашаться с автором или же вступать с ним в спор. Но и в том и в другом случаях он не вправе приписывать художнику свои суждения, и, разумеется, он обязан разобраться и в замысле автора, и в жизненной основе конфликтов, им изображаемых. За "обыкновенными" поступками - пусть даже проступками - Лукерьи Павловны критик просмотрел главное. Между тем смысл поведения героини повести в том, что, освобождая пленного Андрея, она рисковала жизнью. "Лица, оказавшие прием красноармейцам, подвергаются высшей мере наказания - расстрелу", - гласил гитлеровский приказ, расклеенный по всему Донбассу. Личные счеты, взаимные обиды в такой обстановке отступают на второй план. Именно об этом говорит перед смертью Назар, это понял и Тарас, стал другом своему соседу, которого прежде недолюбливал, или кланяясь Лукерье Павловне, несмотря на ее вину перед Антониной. Та резко отрицательная характеристика, которая дана в диссертации Н. Веленгурина Лукерье Павловне, находится в противоречил и с логикой фактов, и с системой образов повести: тогда уж заодно следовало и Тараса Яценко объявить сентиментальным, слезливым старикашкой: не кланяйся всяким Лушкам! Конечно, Лукерья Павловна - это не Настя и не Валентина Яценко. Но, во-первых, надо уметь видеть главное в человеке, во-вторых, следует считаться с тем, что Горбатов умел находить такие, казалось бы, обычные ситуации, когда в каждом, даже самом "обыкновенном" человеке наиболее полно проявляется (по-своему проявляется) это главное. Очень своеобразно раскрывается содержание, которое вкладывает Горбатов в понятие "обыкновенное", в сцене, где упоминаются "неизвестные" персонажи. Для этого удачно использована встреча Степана Яценко с его женой Валентиной: каждый' из них рассказывает о виденном, и именно им, стоящим в центре подполья, яснее, чем другим, представляется положение в целом. Валя и рассказывает Степану о "неизвестных" людях: "- В Бельске кто-то красный флаг поднял на парашютной вышке... Немцы боялись - заминировано. Об этом флаге только и говорят вокруг! - Кто же флаг поднял? - Никто не знает! Я же тебе говорю: никому неизвестные люди". Следующее сообщение Вали придает этим словам большое обобщающее значение: кто-то ежедневно на видном месте вывешивает листок, опровергающий сводки фашистского командования. "И я все думаю: кто? - продолжала Валя, сияя влажными глазами. - Это кто-нибудь из наших радиолюбителей. Но в седьмом классе все мальчики увлекаются радио. И я не знаю - кто. Иногда мне кажется, что это Миша... А иногда, что это Сережа..." Весь смысл в том, что подвиг мог совершить Миша, но мог и Сережа, а мог и кто-нибудь другой. Эпизод с листовками приобретает особое звучание еще и благодаря тому, что ему предшествует другой, контрастный по смыслу. Степан пытается выяснить у отца повешенного немцами Васи Пчелинцева причину гибели его сына. "- Выдали... - глухо ответил старик. - Кто выдал? - Предполагаю, Филиков. - Как, Филиков? - чуть не закричал Степан. стр. 102 -------------------------------------------------------------------------------- - Больше некому". Предать могут единицы ("больше некому"), на борьбу поднимается весь народ (мог Миша, мог и Сережа). С точки зрения внешней логики факта Степану гораздо легче узнать имена тех, кто боролся с немцами, чем тех, кто предавал патриотов, ибо изменники боялись возмездия и скрывали свои злодеяния, а "непокоренные" сами искали Степана ("Ну, немцы могут и не найти, а нам своих не найти совестно"). Однако автор выбирает для изображения момент, когда герои Степану еще неизвестны, - и как психолог Горбатов-художник, конечно, прав. Если бы об этих "неизвестных людях" было сказано еще что-нибудь, "проясняющее" образы, - оно оказалось бы лишним. И в этом один из "секретов" лаконизма "Непокоренных". Эпический размах романа "Донбасс", охватывающего широкую панораму жизни целого края, всей страны, судьбы многих людей, показанных в труде, в быту, в дружбе, в любви, - поставил перед Горбатовым новые задачи по сравнению с теми, которые стояли перед автором цикла рассказов "Обыкновенная Арктика" или повести "Непокоренные". Широкие хронологические рамки произведения (по замыслу 30 - 50-е годы) связывались у Горбатова с намерением показать становление, рост советского человека, превращающегося из обыкновенного паренька в партийного вожака масс. Уже в самой судьбе Андрея Воронько раскрывается один из основных аспектов книги: партия-это люди, лучшие люди из народа, все, что есть в нем самого мудрого, самого действенного, самого скромного. Автор стремится подчеркнуть закономерность пройденного Андреем пути. С первых же страниц романа Андрей вызывает симпатии читателя. Далеко не все определилось в характере юноши, застенчивость его подчас переходит в нерешительность, скромность доходит до неуверенности в своих силах, но уже с первых шагов он ищет внутреннюю красоту, смысл каждого дела, его значение для людей. На возражение Виктора: "В лес? С волками жить? Та это ж тоска, брате!" - Андрей отвечает: "Нет, в лесу хорошо. Тихо. Из леса, знаешь, скрипки делают". Возмужав, многому научившись и у Прокопа Максимовича Лесняка, давшего ему рекомендацию в партию, и у парторга шахты Нечаенко, найдя дело по призванию - став партийным организатором шахты, Воронько умеет в каждом человеке найти и открыть ему самому ростки красивого, нужного людям. У него на шахте много питомцев. И по мере того, как расширяется круг общественных интересов и партийной ответственности Андрея, растет и круг людей, ощущающих на себе теплоту его сердца, растет и сам Андрей. У Андрея Воронько были свои прототипы, из них следует вспомнить К. Петрова, парторга шахты "Центральная-Ирмино". Интересно, что по дороге в Москву Андрей знакомится с Петровым: вымышленные герои в "Донбассе" встречаются со своими прототипами! И это опять-таки подчеркивает "обыкновенность" судьбы героя. Дальнейшая жизнь Петрова, по-видимому, была перед глазами писателя и тогда, когда он, работая над вторым томом романа, рассказывал об Андрее - секретаре горкома. Но не только судьбой хорошо знакомых ему людей наделял Горбатов своих героев. Ведь близость к герою - для .него не просто прием, а жизненный принцип, это не поза, а позиция писателя. стр. 103 -------------------------------------------------------------------------------- И говоря об Алексее Гайдаше, о Нечаенко, об Андрее Воронько, нельзя не отметить глубокого лиризма, интимности этих образов. На это указывал в своем очерке К. Симонов, вспоминая, что "таких людей, как Андрей Воронько, Горбатов бесконечно любил в жизни". Многое из того, что пережито Андреем, видел, перечувствовал сам автор. Из дошедших до нас планов и набросков, лишь частично реализованных в главах незавершенного второго тома, видно, что Горбатов намеревался отправить Андрея на Карельский перешеек, сделать его участником боев, которые прошел сам автор, передать ему свои впечатления и чувства. Это нетрудно было сделать потому, что они были людьми одного склада. Перед нами письмо Горбатова по одному принципиально важному вопросу, адресованное близкому человеку. "Есть вещи, которыми я никогда не поступался, даже очень сильно любя. Моя работа и устои, на которых я стою, часто вызывали возмущение тех, кого я любил. Но в этом случае я туп и упрям, как бык. Лучше этого не трогать. Лучше в это не вмешиваться. И это хорошо знали мои близкие". Писатель отдал партийному человеку Андрею Воронько не только мастерство художника - он готов был разделить с ним свою биографию, отдать все, что считал самым дорогим в своей душе. Роман еще только печатался на страницах журнала, а автор уже стал получать письма, в которых были и любовь к Андрею, и беспокойство о его судьбе. И не только то наивное беспокойство начинающего читателя, который верит в реальность героя настолько, что просит прислать его адрес, а большое, творческое беспокойство, когда сотни читателей, людей из народа, стремятся и подсказать автору дальнейшую судьбу полюбившегося им героя, и подражать его судьбе. Итак, позиция друга героев, участника событий помогает Горбатову наиболее близкими его таланту средствами вскрыть закономерность героических подвигов советских людей; изображение их свершений как событий обыкновенных, сказывающееся и в архитектонике произведения, и в слоге, - выступает как выражение веры автора в неограниченные возможности, открываемые перед человеком нашей действительностью, как утверждение красоты и величия того идеала, с высоты которого эти подвиги представляются закономерными, обыкновенными и самому автору, и его "обыкновенным" героям. Так по-разному проявляются в каждом из рассмотренных произведений те общие черты, которые в своей совокупности создают облик замечательного советского писателя Бориса Горбатова. г. Черновцы стр. 104