ОТ СИТУАЦИИ К КОНФЛИКТУ Двадцатитрехлетним юнкером Толстой приехал на Кавказ. Было это в 1851 году. В декабре того же года он из станицы Старогладковской написал брату Сергею Николаевичу, что Хаджи-Мурат "на днях передался Русскому правительству" (Юбил. изд., т. 59, стр. 133). Тогда Толстой осудил Хаджи-Мурата, считая, что "первый лихач (джигит) и молодец во всей Чечне, а сделал подлость". В 1862 году Толстой в Яснополянской школе рассказывал школьникам об абреках, о казаках, о Хаджи-Мурате. Так продолжалось обсуждение судьбы джигита. Так помнил Толстой старую ситуацию. В 1896 году, 19 июля, Толстой записал в дневнике: "1) Вчера иду по передвоенному черноземному пару. Пока глаз окинет, ничего, кроме черной земли - ни одной зеленой травки. И вот на краю пыльной, серой дороги куст татарина (репья), три отростка: один сломан, и белый загрязненный цветок висит; другой сломан и забрызган грязью, черный, стебель надломлен и загрязнен; третий отросток торчит вбок, тоже черный от пыли, но все еще жив и а серединке краснеется. - Напомнил Хаджи-Мурата. Хочется написать. Отстаивает жизнь до последнего, и один среди всего поля, хоть как-нибудь, да отстоял ее" (т. 53, стр. 99 - 100). В 1896 году дневниковая запись обратилась в первый набросок повести, получивший название "Репей", который кончался словами: "Молодец!" подумал я. И какое-то чувство бодрости, энергии, силы охватило меня. "Так и надо, так и надо". И мне вспоминалась одна кавказская история, положение человека такое же, как и этого репейника, и человек был тоже татарин. Человек этот был Хаджи-Мурат" (т. 35, стр. 286). стр. 121 -------------------------------------------------------------------------------- Так началась долгая история написания короткой повести о Хаджи-Мурате. Повесть началась со сравнения, так сказать с метафоры. Метафора эта - оценка судьбы героя. Не переход Хаджи-Мурата от Шамиля к русским, а упорство человека в своей, пускай и непонятой, правде - оказалось центром повести, а следовательно, и композиционной основой. Конфликт был найден. "Репей" переходил из одного построения в другое, изменяясь мало. В сравнении сразу была подчеркнута будничность борьбы, безнадежность ее и необходимость. Чертополох, оставшийся на передвоенном паре, очеловечен деталями описания; его стебель назван телом, у него есть внутренности, у него есть глаза, руки. Пахота дана, как дело жестокое. Вот что получилось в том варианте, на котором остановился Толстой: "Пахота была хорошая, и нигде по полю не виднелось ни одного растения, ни одной травки, - все было черно. "Экое разрушительное, жестокое существо человек, сколько уничтожил разнообразных живых существ, растений, для поддержания своей жизни", - думал я, невольно отыскивая чего-нибудь живого среди этого мертвого черного поля. Впереди меня, вправо от дороги, виднелся какой-то кустик. Когда я подошел ближе, я узнал в кустике такого же "татарина", которого цветок я напрасно сорвал и бросил. Куст "татарина" состоял из трех отростков. Один был оторван, и, как отрубленная рука, торчал остаток ветки. На других двух было на каждом по цветку. Цветки эти когда-то были красные, теперь же были черные. Один стебель был сломан, и половина его, с грязным цветком на конце, висела книзу; другой, хотя и вымазанный черноземной грязью, все еще торчал кверху. Видно было, что весь кустик был переехан колесом и уже после поднялся и потому стоял боком, но все-таки стоял. Точно вырвали у него кусок тела, вывернули внутренности, оторвали руку, выкололи глаз. Но он все стоит и не сдается человеку, уничтожившему всех его братии кругом его. "Экая энергия! - подумал я, - все победил человек, миллионы трав уничтожил, а этот все не сдается". И мне вспомнилась одна давнишняя кавказская история, часть которой я видел, часть слышал от очевидцев, а часть вообразил себе. История эта, так, как она сложилась в моем воспоминании и воображении, вот какая" (т. 35, стр. 6). Это прямая, только несколько упорядоченная, сохранившая живое впечатление запись. Здесь все увидено и решено сразу. Трудности начались при осмысливании истории сопротивления человека. "Хаджи-Мурат" - новый род произведения, так как он говорит о несломанности; старый роман, по словам Гегеля, говорил о жизни как обучении у искусства поддаваться насилию и отстаивать себя лишь в немногом. стр. 122 -------------------------------------------------------------------------------- Гегель говорил об этой, как он считал, вечной судьбе человека: "...эта борьба, эти сражения являются в современном мире лишь годами ученичества, воспитанием индивидуума при соприкосновении с наличной действительностью и только тогда становятся осмысленными. Ибо учение это кончается тем, что субъект обламывает себе рога, вплетается со своими желаниями и мнениями в существующие отношения и разумность этого мира, в его сцепления вещей, и приобретает себе в нем соответствующее местечко. Сколько бы тот или иной человек в свое время ни ссорился с миром, сколько бы его ни бросало из стороны в сторону, он в конце концов все же по большей части получает свою девушку и какую-нибудь службу, женится и делается таким же филистером, как все другие"1. Поражение героя в его борьбе за "поэзию" - истинная тема реалистического буржуазного романа. Для того чтобы это поражение не ранило сознания, романы обрывались, кончались свадьбами. Человеку предоставлялась квартирная свобода. Причины поражения ясны; я передам их словами философа. В книге первой "Лекций по эстетике" Гегель дает разгадку прозы жизни с беспощадностью философа: "К этому следует прибавить, что единичный человек, чтобы сохранить себя в своей единичности, вынужден часто и во многих отношениях превращать себя в средство для других людей, служить их ограниченным целям, и вместе с тем он тоже низводит других людей до простых средств, чтобы удовлетворять свои собственные узкие интересы"2. Здесь прямо и просто говорится об эксплуатации человека человеком. Хаджи-Мурат нужен Шамилю, Николаю, Воронцову и многим другим. Но он борется за себя, не позволяя превратить себя в средство для удовлетворения чужих интересов. Он борется за поэзию свободы человека, сопротивляясь даже после потери сознания. Мельком, но точно проходит через повесть тень любви, проходит так, как тень облака проходит через горы. Повесть, показывая сопротивление Хаджи-Мурата, его воскрешает. Хромой Хаджи-Мурат как будто снова встает, сопротивляясь. Поют соловьи. Старый писатель, хотящий смирить себя, недаром писал 19 июля 1896 года: "Так и надо. Так и надо" (т. 35, стр. 585). Надо сопротивляться, петь песни перед смертью, вставать, уже почти не имея сознания, и, умирая, не чувствовать смерти. Пускай будет сопротивление бесконечно, как соловьиная песня весной. Так и надо жить, даже если не сможешь. "Так и надо", - писал старик, легши бородой на бумагу, присев на кресло с подпиленными ножками, согнув старые, но силь- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Гегель, Сочинения, т. XIII, кн. 2-я, стр. 154. 2 Там же, т. XII, кн. 1-я, стр. 152. стр. 123 -------------------------------------------------------------------------------- ные ноги. Вещь начата круто и крупно. Но только сам репей остался в середине много раз перепаханного, уже не помещичьего, а писательского, много раз по-разному глубоко вспаханного поля. Отдельные черты описания упорства "репея" встают в описании гибели Хаджи-Мурата, как бы превращенные описанием в песню. "Хаджи-Мурат" не был закончен. Того, что называют каноническим текстом, у этого произведения нет. Вещь переделывалась и писалась много раз. Последнее упоминание о работе относится к 1905 - 1906 годам. В 1906 году в списке всего того, что находится у Толстого в письменных столах, упоминается "Хаджи-Мурат". Список составлен М. Л. Оболенским (см. т. 35, стр. 629). Рукопись повести Толстой держал при себе вплоть до 28 октября 1910 года, когда он ночью уехал из Ясной Поляны, ища свободы. НЕДВИЖНОСТЬ ИЛИ ТЕКУЧЕСТЬ НАРОДА В 1896 году Толстой мечтает о новом понимании человека в искусстве; в дневниковых записях от 3 февраля, 19 и 21 марта 1898 года читаем: "Как бы хорошо написать художественное] произведение, в к[отором] бы ясно высказать текучесть человека, то, что он один [и] тот же, то злодей, то ангел, то мудрец, то идиот, то силач, то бессильнейшее существо" (т. 53, стр. 187). Это осуществлено уже в "Воскресении". Новое понимание героя было для Толстого и новым пониманием крестьянства. Платон Каратаев в "Войне и мире" был слитен и неподвижен. Новые герои "текучи", изменяемы. Дело не в том, что появилось новое мастерство; само слово "мастерство" в его теперешнем применении для меня сейчас не понятно. Что это за "мастерство"? Относится ли оно к сущности произведения, или это что-то вроде грации, которая нужна для исполнения определенного танца, само движение которого уже известно наперед? Мне кажется, что отдельного мастерства не существует. Существует познание мира при помощи искусства. В случае с "Хаджи-Муратом" все не ясно. Толстой вполне владеет мастерством; он зрелый художник. Он владеет и тем, что называется материалом. Восемь лет по скромному счету уходит на другое - на художественное познание, на создание мировоззрения в самом прямом смысле этого слова, на мироувидение. Толстой создал идеальный по своему тогдашнему пониманию образ патриархального крестьянина Платона Каратаева. В Каратаеве много толстовского знания, много фольклорного материала, заново найденного, но есть и книжное, ныне опровергнутое историей России, Индии и Китая. "Хаджи-Мурат" писался в предреволюционные и революционные годы, когда Толстой как художник иначе должен был по- стр. 124 -------------------------------------------------------------------------------- пять крестьянство, его обычаи, его способ желать, мыслить, говорить. Хаджи-Мурат часто говорит горскими пословицами. Они заменяют ему ответы при затруднениях. Песни, которые он любит, поддерживают его решения. Этим он как будто напоминает Платона Каратаева, про которого Толстой говорил: "...главная особенность его речи состояла в непосредственности и спорости. Он, видимо, никогда не думал о том, что он сказал и что он скажет; и от этого в быстроте и верности его интонаций была особенная неотразимая убедительность" (т. 12, стр. 49). Каратаев все умеет делать "не очень хорошо, но и не дурно". Он любил петь, но "не так, как поют песенники, знающие, что их слушают". Пословицу, кстати приведенную, Каратаев не мог повторить, а говорил вместо нее другую. Каратаев - человек, не отделенный от народа. Так представляли фольклор в начале 70-х годов, когда думали, что весь народ является не только носителем, но и бессознательным творцом эпоса. Хаджи-Мурат любил песни. Но одну песню Толстой как бы создал для своего героя сам. У матери Хаджи-Мурата требовали, чтобы она оставила ребенка, но она отказала мужу. Она не покорилась даже тогда, когда ей нанесли удар кинжалом. Песня не осталась в тексте последних вариантов, но звучит в повести как память о подвиге. Само рождение своего героя Толстой в одной из рукописей датирует восстанием, переходя от восстания к борьбе матери за право кормить своего ребенка. "Родился Хаджи-Мурат в 1812 году, вскоре после бунта в Грузии. Мать Хаджи-Мурата родила его после своего второго сына, и так как первого сына аварской ханьши выкормила Патимат, то и второго сына ханьша хотела отдать Патимат. Но Патимат не согласилась отдать своего сына. Сулейман, хотел силой отнять ребенка, Патимат не давала, и Сулейман, взбесившись, хотел убить ее и ранил кинжалом и убил бы жену, если бы ханские нукеры, приехавшие за кормилицей, не удержали его. Патимат увезли в дальний горский аул к ее отцу, и там Патимат выздоровела и выкормила своего любимого сына. Хаджи-Мурат помнил, как она, неся его за спиной, пела сложенную ею песню: "Одно солнце светит в небе, одна радость в сердце Патимат это - черноглазый Хаджи-Мурат. Хотят тучи отнять у народа солнце. Но солнце разгоняет их и посылает дождина землю. Хаджи-Мурат обливается кровью на груди матери, но грудь эта кормит Хаджи-Мурата, а не чужого щенка, и не заходит солнце за горы в сердце Патимат" (т. 35, стр. 377). Это первая песня, которую должен был слышать Хаджи-Мурат. Память о матери сохранилась во всех вариантах повести. Мать и Хаджи-Мурат вместе противопоставлены Шамилю. Каратаев как бы присутствует в "Хаджи-Мурате" в образе Авдеева, но переосмысленным. Авдеев, как Каратаев, пошел на стр. 125 -------------------------------------------------------------------------------- военную службу вместо брата. Но служит он не так, как Каратаев. Каратаева никогда не били. На спине храбреца Авдеева "старой" - старые рубцы от наказаний. Толстой в эпоху написания "Хаджи-Мурата" иначе увидел крестьянство и его судьбу дома и на службе. ХАДЖИ-МУРАТ - НАИБ И ХАДЖИ-МУРАТ - КРЕСТЬЯНИН Есть в вариантах к "Хаджи-Мурату" запись: "В 1812 году в Аварском ханстве в ауле Хунзахе в одну и ту же ночь родили две женщины: одна была ханша Паху-Бике, а другая жена одного горца красавица Фатима. Паху-Бике знала Фатиму и вперед подговорила ее в кормилицы. Фатима выкормила Омар-хана, а ее мальчик умер. Но за то с тех пор она стала приближенной к ханше, перестала нуждаться, и оба старших мальчика ее, Осман и Хаджи-Мурат, выросли в доме ханов и росли, играли и джигитовали с ханскими сыновьями" (т. 35, стр. 363). Тут рассказывается, как одновременно рождаются ханский сын и сын крестьянки. Что это нам напоминает и чему в то же время это противоречит? Толстой в течение десятилетий пытался написать историю, в которой были бы связаны и противопоставлены судьбы дворян и крестьян. Одно из начал наброска, носящего название "Трудящиеся и обремененные", звучит так: "Глава 1-я. Родится молодой князь и в то же время родится ему слуга" (т. 17, стр. 312). Это только одно из многих начал неисполненного замысла. Столкновение крестьянского мира с миром дворян Толстой собирался показать то на материале эпохи Петра, то в эпоху декабристов, то на материале похода Перовского через степи на Хиву. Замысел иногда намечал огромную эпопею, действие которой должно было охватывать сто лет. Это должно было быть "русским Робинзоном": крестьяне переселяются на новые места, осваивают то, что мы называем целинными землями. План не получил своего осуществления. Осталось несколько начал и несколько записей уже начинавшего воплощаться замысла. Например, у С. А. Толстой есть конспективная заметка в тетради "Мои записи разные для справок". Запись эта относится к 8 января 1878 года. Толстой говорит об одной из ситуаций, с которой начинается конфликт его произведения: "И это у меня будет происходить на Олимпе, Николай Павлович со всем этим высшим обществом, как Юпитер с богами, а там где-нибудь в Иркутске или в Самаре переселяются мужики, и один из участвовавших в истории 14-го декабря попадает к этим переселенцам - и "простая жизнь в столкновении с высшей". Потом он говорил, что как фон нужен для узора, так и ему нужен фон, который и будет его теперешнее религиозное настроение. Я спросила: "Как же это?" Он стр. 126 -------------------------------------------------------------------------------- говорит: "Если б я знал - как, то и думать бы не о чем". Но потом прибавил: "Вот, например, смотреть на историю 14-го декабря, никого не осуждая, ни Николая Павловича, ни заговорщиков, а всех понимать и только описывать" (т. 17, стр. 473). Отсутствие "осуждения" и мешало воплощению рассказа о борьбе. Впоследствии эпоха, выбранная для показа столкновения, была отодвинута. Толстой хотел перенести место действия в Оренбургские степи, а временем действия дать вторую половину XIX века. Все это не снимало главной трудности - примирения. Показ - столкновение "Олимпа" с мужиками и сам Николай Павлович вошли в повесть "Хаджи-Мурат". Повесть удалась потому, что она рассказывала о беспощадной и славной борьбе. Она не была закончена, потому что ее художественное решение противоречило толстовскому религиозному, уже отвергнутому жизнью решению. Быт, окружающий Хаджи-Мурата, крестьянский. В выписках из материалов Толстой все время подчеркивает особенности жизни горцев - не каких-то конных джигитов, которые неизвестно почему сражаются с русскими, а как крестьян. Он перечисляет подробности быта: хинкал и печение хлеба у старухи, женские работы, шутки работниц, работы помочью, сельские и ремесленные работы (см. т. 35, стр. 277). Толстой отмечает, что у горцев нет нищих, говорит о работах весной, о празднике вывоза плуга в поле, делает заметки о том, как пашут, как носят обеды пахарям, какое значение для горцев имеет первый дождь, выписывает сведения об огородах, овощах, о работах женщин в поле. Это - горцы-крестьяне. Хаджи-Мурат у Толстого - мальчик-крестьянин, принимающий участие в крестьянских работах. "Это было в 1834 году на Кавказе. Старик аварец Осман-Лязул собирал на своем поле кукурузу. С ним работали любимый внук его Хаджи-Мурат, его молодая жена Руксат Али-Кизы с грудным ребенком и мальчишка, меньшой брат Хаджи-Мурата, Кильяс-Хан. Старик держал запряженных буйволов, бившихся уже от мух. Куксат с Кильясом ломала початки и относила в кучки. Хаджи-Мурат накладывал эти кучки в корзину и, согнувшись, таскал тяжелые ноши к арбе и укладывал их" (т. 35, стр. 357). И в окончательном тексте детство Хаджи-Мурата описано как детство крестьянского мальчика: он даже не знал про себя, как выглядит, - в доме не было зеркальца. "И вспомнился ему и морщинистый, с седой бородкой, дед, серебряник, как он чеканил серебро своими жилистыми руками и заставлял внука говорить молитвы. Вспомнился фонтан под горой, куда он, держась за шаровары матери, ходил с ней за водой. Вспомнилась худая собака, лизавшая его в лицо, и особенно запах и вкус дыма и кислого молока, когда он шел за матерью в сарай, где она доила корову и топила молоко. Вспомнилось, как мать в первый раз обрила ему голову и как в блестящем медном тазу, стр. 127 -------------------------------------------------------------------------------- висевшем на стене, с удивлением увидел свою круглую синеющую головенку" (т. 35, стр. 105). Хаджи-Мурат - крестьянин из свободной крестьянской общины, которая не знала, что принадлежит турецкому султану. В одном из конспектов повести записано: "11) На второй год ученья в Гоцатль пришли русские. 12) Русские пришли в аул затем, как они говорили, чтобы наказать вероломство горцев. Горцы же считали, что, истребив русскую роту солдат, пришедшую грабить их, они поступили так, как должно было. 13) Русские тогда только что начинали завоевывать Кавказ. Турецкий султан уступил русским все народы Кавказа. Народы же Кавказа никогда не повиновались султану (они только почитали его) и считали себя свободными и были свободны. Русские пришли и стали требовать покорности горцев русскому царю" (т. 35, стр. 371). Крестьяне защищают себя. Царское правительство мучает крестьянскую общину, забивает шпицрутенами людей, добровольно принявших на себя вину общины. В первоначальных редакциях Толстой показал сцену жестокого убийства невинных; взял он это описание у историка кавказских войн А. Л. Зиссермана и поставил в качестве свидетеля жестокости мальчика Хаджи-Мурата. Впоследствии эта сцена была выброшена, потому что был развернут материал о Николае Палкине: русского царя надо было показать не только угнетателем горцев, но и угнетателем многих народов; рассказ о бессмысленно жестоком избивании палками теперь говорит о гибели поляка (резолюция Николая, который присуждает студента не к смертной казни, а к шпицрутенам). Сама же гиена забивания шпицрутенами развилась в отдельный рассказ "После бала". Во всей повести "Хаджи-Мурат" все время происходит борьба между уже получившимся рассказом об отдельном случае, имеющем общий характер, и попыткой дать не социальное, а нравственное объяснение зла. Это выразилось во многих набросках глав о Николае, потому приобретавших риторический характер. Но все время ясен характер Хаджи-мурата - крестьянина; лучшее, что в нем есть, это борьба, месть за несправедливость. Он такой мужик, который уже существует и в России, который становится ясным для Толстого теперь, когда придвинулась русская революция. В то же время этот мужик противоречит представлению о каратаевщине. ХАЗАВАТ Толстой одно время пытался осмыслить историю Хаджи-Мурата как повесть о хазавате - священной войне. В 1898 году Толстой сделал извлечение из первой (1896), второй (1897) и пятой (1898) редакций, после чего, соединив их и стр. 128 -------------------------------------------------------------------------------- дополнив вставками, получил шестую по счету редакцию, которой он и дал название "Хазават". Хазават, как система должного сопротивления, толкуется Хаджи-Муратом своеобразно: сам Хаджи-Мурат рассказывает о проповеди муллы Магомета так: "...сначала был Мулла-Магомет. Я не видал его. Он был святой человек - мюршид. - Он говорил: "Народ! Мы ни магометане, ни христиане, ни идолопоклонники. Истинный магометанский закон вот в чем: магометане не могут быть под властью неверных. Магометанин не может быть ничьим рабом и никому не должен платить подати, даже магометанину" (т. 35, стр. 343). Здесь хазават - не только борьба за свободу. За религиозной идеей звучит, как песня из-за леса, крестьянская утопия - свобода от податей и равенство крестьянского мира. Религиозность Хаджи-Мурата по-крестьянски обрядова, и не она делает его героем. Это, вероятно, ощущал и Толстой, когда записывал 4 апреля 1897 года в дневнике: "Вчера думал очень хорошо о Х[аджи]-М[урате] - о том, что в нем, главное, надо выразить обман веры. Как он был бы хорош, если бы не этот обман" (т. 53, стр. 144). Вина Хаджи-Мурата - его измена хазавату, понятому как борьба за крестьянскую утопию. Толстой долго колебался между разными конструкциями повествования: дать ли повесть как рассказ старого военного, говорить ли от лица автора, все оценивающего, или дать хотя бы часть повествования в рассказе Хаджи-Мурата, раскрывая его самопонимание. Передача прошлого через воспоминание, через рассказ - довольно традиционный прием, но Толстой, выражая новое свое отношение к миру, вернее приходя к новому пониманию борьбы, дал и новое композиционное значение рассказу. Хаджи-Мурат, строгая палочку, диктует свою историю и тут начинает понимать, что произошло. Рассказ, продиктованный для русских, становится судом Хаджи-Мурата над самим собой. Хаджи-Мурат любит своего сына. Но Толстой показывает, что сын чужд отцу. У сына не то детство, у него нет мести за аварских ханов, которая тяготеет в душе Хаджи-Мурата (Шамиль убил людей, с которыми джигит связан феодальной верностью). У Юсуфа нет и истинного отношения к хазавату: он живет нарядно, легко и благополучно. Возвращает Хаджи-Мурата в горы его открытие смысла прошлого. В одной из поздних редакций Толстой показал смысловое значение воспоминаний Хаджи-Мурата: "Может быть, Хаджи-Мурат и остался бы в России и сдержал бы свое обещание. Но все намерения его изменило то, что адъютант главнокомандующего Лорис-Меликов по поручению Воронцова приехал к Хаджи-Мурату, чтобы расспросить у него его биографию и записать и послать в Петербург. Хаджи-Мурат сначала отказывался, но потом согласился и рассказал всю свою жизнь. Из этой жизни Лорис-Меликов записал только то, что касалось войны... Хаджи-Му- стр. 129 -------------------------------------------------------------------------------- рат рассказывал это, вспоминая всю свою жизнь. И это воспоминание в первый раз в его уединенной и праздной жизни, возникши в нем, измучило его. Он затосковал. Он переживал вновь не только все свои похождения, войны, набеги, победы, но свою юность, свое детство" (т. 35, стр. 379). Воспоминания, самоанализ - суд человека над самим собой. Толстой ослабляет значение тоски по сыну. В первоначальных вариантах тема сына была связана с песней о соколе. Образ сокола связывался с воспоминанием о юноше. "Магома шел в гору, легко поднимаясь своими длинными тонкими ногами, а на одной левой руке, подогнутой к плечу, нес на перчатке сокола, а другой, ловко размахивая, пускал высоко вверх поднимаемые с земли камушки. Магома был в одном синем бешмете, подпоясанный ремнем, с кинжалом и в одной ермолке. И румяное молодое пятнадцатилетнее лицо и вся высокая тонкая фигура мальчика (он был только немного ниже отца) была очень красива особенной красотою горцев. Широкие, несмотря на молодость, плечи, очень широкий юношеский таз и тонкий длинный стройный стан, длинные руки и ноги и сила, гибкость, ловкость во всех движениях. Собираясь бросить камни, он останавливался, откидывая назад красивую голову, и, винтообразно развернувшись всеми суставами, слегка подпрыгивая, далеко, высоко запускал камень, выше горы..." (т. 35, стр. 296). Сцена прекрасна. Но она выкинута. Изменение сцены шло мало-помалу. Значение воспоминаний о сыне постепенно уменьшалось. "Вернуться, - думал он, - бежать? Это можно. Но сдержит ли Шамиль слово? А что, как он не отдаст мне сына". Он вспомнил сына таким, каким он видел его последний раз, кидающим каменья и с соколом. "Да, сокол", - думал Хаджи-Мурат и вспомнил сказку тавлинскую о соколе, который был пойман, жил у людей и потом вернулся в свои горы к своим. Он вернулся, но в путах, и на путах бубенцы остались на нем. И соколы испугались этих бубенцов и пут и не приняли сокола. "Лети, где ты был, где надели на тебя серебряные бубенцы. У нас нет бубенцов, нет и пут". Сокол не хотел покидать родину и остался. Но другие соколы не приняли и заклевали его. "Так заклюют и меня", - думал Хаджи-Мурат" (т. 35, стр. 299). Уже соколом, и соколом, отягощенным виной (бубенчики - это почести, полученные от русских), оказался сам Хаджи-Мурат. В том варианте, на котором остановилась работа Толстого, мысли у Хаджи-Мурата иные. Это сделано было даже неожиданно. Мы знаем, что 19 декабря 1904 года Толстой, поправляя рукопись "Хаджи-Мурата", выкинул, к изумлению доктора Д. П. Маковицкого, сцену о Юсуфе, идущем с соколом. Образ сокола сохранен, но он теперь не связан с юношей. "Что делать? Поверить Шамилю и вернуться к нему? - думал стр. 130 -------------------------------------------------------------------------------- Хаджи-Мурат. - Он лисица - обманет. Если же он не обманул, то покорится ему, рыжему обманщику, нельзя обманщику, нельзя было. Нельзя было потому, что он теперь, после того, как я побыл у русских, уже не поверит мне", - думал Хаджи-Мурат. И он вспомнил сказку тавлинскую о соколе, который был пойман, жил у людей..." (т. 35, стр. 102). Толстой выбрасывает превосходную деталь, что вызывает и сейчас изумление комментаторов. Между тем Юсуф - это другая жизнь Хаджи-Мурата, он не та семья, в которую он хочет должен вернутся, хотя он и любит сына. Из всей семьи Хаджи-Мурата с ним только мать - остальные с Шамилем. "Жены Хаджи-Мурата с детьми тоже вместе обитателями сакли вышли на галерею смотреть на въезд имама. Одна старуха Патимат - мать Халжи-Мурата - не вышла, а осталась сидеть, как она сидела, с растрепанными седеющими волосами на полу сакли, охватив длинными руками свои худые колени, и, мигая своими жгучими черными глазами, смотрела на догорающие ветки в камине" (т. 35, стр. 18). Дело в том, что сын Хаджи-Мурата не с ним, вернее он с Шамилем. "Ему, желающему только одного: продолжения той легкой, разгульной жизни, какую он, как сын наиба, вел в Хунзахе, казалось совершенно ненужным враждовать с Шамилем" (т. 35, стр. 89). МАРЬЯ ДМИТРИЕВНА И ОТРУБЛЕННАЯ ГОЛОВА Марья Дмитриевна была задумана как своеобразное развитие образа Маши Мироновой из "Капитанской дочки". В тоже время в ней есть черты Василисы Егоровны Мироновой - комендантши Белогорской крепости: она является хозяйской крепости и ходит "молодецкой походкой". Это верная жена, несколько презирающая своего мужа так же, как и комендантша в "Капитанской дочке", которая не очень высоко ценила деловую самостоятельность старого солдата, веря в его солдатскую храбрость. "В одной из Кавказских крепостей жил в 1852 году воинский начальник Иван Матвеевич Канатчиков с женой Марьей Дмитриевной. Детей у них не было, и как и все бездетные супруги, которые не разошлись и живут вместе, жили [и] были самые нежные супруги. Для Ивана Матвеевича это было легко, потому что трудно было не любить здоровую, полную, миловидную, всегда веселую, добродушную, хотя и вспыльчивую Марью Дмитриевну, прекрасную хозяйку и помощницу. Но для Марьи Дмитриевны, казалось бы, и трудно любить всегда прокуренного табаком, всегда после двенадцати часов пахнущего вином рябого, курносого крикуна Ивана Матвеевича хотя и любила понравиться молодым, особенно приезжим офицерам, но только понравиться, именно только затем, чтобы показать им, что хороша, стр. 131 -------------------------------------------------------------------------------- но не для них, Марья Дмитриевна любила всеми силами простой души и здорового тела одного Ивана Матвеевича, считая его самым великодушным, храбрым, глубокомысленным военным, хотя и самым глупым хозяином дома" (т. 35, стр. 286). Использовано было в повести Толстого и отношение молодого дворянина к женщине из захолустья. Герой, глазами которого впервые увидена в повести Марья Дмитриевна, менял имена: его называли то Горохов, то Бутлер, но всегда этот герой приносил на Кавказ свое ложное книжное представление о Кавказе и о "поэзии боевой жизни"; он как бы был эталоном отклонения ложного литературного представления от действительности. Горохов-Бутлер являлся носителем традиционного отношения к Кавказу, так сказать героем Марлинского, в то же время он напоминает и Швабрина. Во многих вариантах фамилия коменданта крепости Петров, что тоже напоминает нам Миронова. Фамилия, происшедшая от имени, и здесь как бы указывает на простонародность происхождения человека. Даже само название повести Пушкина иногда упоминается Толстым. Приведу пример: "Горохов невольно часто сравнивал свои отношения к семье Петрова с отношениями героя из "Капитанской дочки" к семье коменданта с той разницей, что жена Ивана Матвеевича, Марья Дмитриевна, была для него по чувствам, которые он к ней испытывал, заодно и капитаншей-матерью и Машей. Он был и благодарен ей за ее материнское попечение о нем и вместе с тем был влюблен в нее, и она знала это, и это было ей приятно, но делала вид, что не только не знает этого, но что этого и не может быть" (т. 35, стр. 489). Такова Марья Дмитриевна первых вариантов. В развитии повести Толстой отходит от идиллии и как бы использует опыт "Воскресения". В окончательной редакции написано: "Майор жил супружески с дочерью фельдшера, сначала Машкой, а потом Марьей Дмитриевной. Марья Дмитриевна была красивая, белокурая, вся в веснушках, тридцатилетняя бездетная женщина. Каково ни было ее прошедшее, теперь она [была] верной подругой майора, ухаживала за ним, как нянька, а это было нужно майору, часто напивавшемуся до потери сознания" (т. 35, стр. 79). Увлечение молодого офицера Марьей Дмитриевной осталось. Название повести Пушкина теперь не упоминается, но при изображении отношений молодого офицера и жены коменданта она называется не Марьей Дмитриевной и не Машкой, а Машей. "...Маша, или Марья Дмитриевна, сожительница Петрова, угощала их и была особенно проста и мила со всеми, но в особенности, как ему казалось, была к нему ласкова. Марья Дмитриевна, с ее толстой косой, широкими плечами, высокой грудью и сияющей улыбкой покрытого веснушками доброго лица, невольно стр. 132 -------------------------------------------------------------------------------- влекла Бутлерова, как сильного, молодого холостого человека, и ему казалось даже, что она желает его" (т. 35, стр. 81 - 82). Именно Маше-Машке и передал Толстой истинное отношение к Хаджи-Мурату. "Отношение Хаджи-Мурата к его новым знакомым сейчас же очень ясно определилось. К Ивану Матвеевичу Хаджи-Мурат с первого знакомства с ним почувствовал отвращение и презрение и всегда высокомерно обращался с ним. Марья Дмитриевна, которая готовила и приносила ему пищу, особенно нравилась ему. Ему нравилась и ее простота, и особенная красота чуждой ему народности, и бессознательно передававшееся ему ее влечение к нему. Он старался не смотреть на нее, не говорить с нею, но глаза его невольно обращались к ней и следили за ее движениями" (т. 35, стр. 84 - 85). Он видит в Марье Дмитриевне женщину. Между ними полулюбовь, которая дает чистое и человеческое отношение не как к врагу и не как к знаменитому человеку, а как к человеку могучему, но несчастному. Уезжая, Хаджи-Мурат, "взявшись за холку лошади, обвел глазами всех провожавших его и ласково встретился взглядом с Марьей Дмитриевной. - Прощай, матушка, - сказал он, обращаясь к ней, - спасиб" (т. 35, стр. 95). Разговор между Хаджи-Муратом и хозяйкой идет все время о семье; он не всегда понимает слова, но понимает, что к нему относятся хорошо. Про уехавшего Хаджи-Мурата Марья Дмитриевна говорит: "- Неделю у нас прожил; кроме хорошего, ничего от него не видали, - сказала она. - Обходительный, умный, справедливый. - Почему вы это все узнали? - Стало быть, узнала. - Втюрилась, а? - сказал вошедший Иван Матвеевич, - уж это как есть. - Ну и втюрилась. А вам что? Только зачем осуждать, когда человек хороший. Он татарин, а хороший" (т. 35, стр. 95 - 96). Встречаются они потом при следующих обстоятельствах: Марья Дмитриевна идет лунной ночью. "Месяц светил так ярко, что около тени, двигавшейся подле дороги, двигалось сияние вокруг головы" (т. 35, стр. 108). Марья Дмитриевна идет с молодым офицером, которому она очень нравится. Идут молодые люди, окруженные сияньем. Здесь красота их прогулки нужна потому, что она сейчас будет опровергнута привычной жестокостью. Они встречают офицера Каменева и донского казака с переметными сумами за седлом. "-Ну, достань-ка штуку, - сказал Каменев, слезая с лошади. Казак тоже слез с лошади и достал из переметной сумы мешок с чем-то. Каменев взял из рук казака мешок и запустил в него РУКУ- стр. 133 -------------------------------------------------------------------------------- - Так показать вам новость? Вы не испугаетесь? - Обратился он к Марье Дмитриевне. - Чего же бояться, - сказала Марья Дмитриевна. - Вот она, - сказал Каменев, доставая человеческую голову и выставляя ее на свет месяца. - Узнаете? Это была голова, бритая, с большими выступами черепа над глазами и черной стриженой бородкой и подстриженными усами, с одним открытым, другим полузакрытым глазом, с разрубленным и недорубленным бритым черепом, с окровавленным запекшейся черной кровью носом. Шея была замотана окровавленным полотенцем. Несмотря на все раны головы, в складке посиневших губ было детское доброе выражение. Марья Дмитревна посмотрела и, ничего не сказав, повернулась и быстрыми шагами ушла в дом" (т. 35, стр. 108 - 109). Эта сцена долго и тщательно обрабатывалась Толстым. В вариантах были натуралистические детали: Каменев "двумя руками, прижав ее за уши, вынул человеческую голову" (стр. 390). Дальше говорилось: "Да, это была его голова". Слова "его голова", может быть, подчеркивают значение Хаджи-Мурата. Остановился Толстой на описании, которое кончалось "детским, добрым выражением посиневших губ". Марья Дмитриевна и Хаджи-Мурат написаны в одной манере: они утверждены как настоящие люди, несмотря на все тени, которые смело наложены на их изображение, так смело, как бросает тени настоящий свет. Маша оказалась в повести человеком, художественно приближенным к герою Хаджи-Мурату. О ТОМ, КАК ОТДЕЛЬНОЕ ОПИСАНИЕ ОБРАТИЛОСЬ В ЭЛЕМЕНТ КОМПОЗИЦИОННО-СМЫСЛОВОГО ПОСТРОЕНИЯ Попробуем понять композиционную природу описаний в "Хаджи-Мурате". В беседе с молодыми писателями М. Горький рассказывал о Толстом: "У него, например, одна страница из повести "Хаджи-Мурат"- страница изумительная. Очень трудно передать движение в пространстве словами. Хаджи-Мурат со своими нукерами - адъютантами - едет по ущелью. Над ущельем - небо, как река. В небе звезды. Звезды перемещаются в голубой реке по отношению к изгибу ущелья. И этим самым он передал, что люди действительно едут"1. Этот кусок дается без комментариев. Без комментариев он приводится и в другой книге: "Л. Н. Толстой. Сборник статей, пособие для учителя" (общая редакция Д. Благого, Учпедгиз, 1955). В этом сборнике помещена статья Л. Опульской "Позднее -------------------------------------------------------------------------------- 1 "М. Горький о литературе", "Советский писатель", М. 1953, стр. 441. стр. 134 -------------------------------------------------------------------------------- творчество Л. Н. Толстого", в статье (на стр. 359) повторена та же цитата из Горького, тоже без комментариев. Между тем ни в том тексте "Хаджи-Мурата", который принято считать окончательным, ни в сохранившихся рукописях приводимого места нет. Горький обладал изумительной памятью и, конечно, не выдумал этот превосходный отрывок, но в толстовском тексте цитируемого куска нет. В 26-м томе собрания сочинений Горького (1953), где на стр. 68 имеются те же слова, надо было дать хотя бы комментарий, чтобы не вводить читателя в заблуждение. Что же произошло? Во-первых, мы знаем, что черновики "Хаджи-Мурата" состоят из 2166 страниц, и знаем, что они целиком не сохранены. Это понятно, если вспомнить, что повесть писалась в разных местах. Не все следы композиционных поправок могут быть прослежены без привлечения мемуарного материала. Горький рассказывал мне, как происходило чтение "исчезнувшего" потом отрывка: "Толстой прочел описание, которое мы только что приводили, снял очки, протер их и сказал, обращаясь к самому себе: "Как хорошо написал старик!" Потом взял красный карандаш и вычеркнул это место". Я за это воспоминание ручаюсь. Когда происходило это чтение, Горький мне не сказал. Это могло быть или в Гаспре в 1901 году, когда Горький долго жил около Толстого, или же в октябре 1902 года в Ясной Поляке. Точность рассказа Горького можно подтвердить и не только тем, что цитируемого места нет в тексте, но и тем, что оно в измененном виде в тексте есть. Прочитанное описание было заново увидено Толстым, но оно показалось ему стоящим не на месте, как бы слишком локальным. У Толстого, вероятно, давно прошло желание "писать пластично". В этих подробностях, которыми пользовался Толстой, сильно не столько желание живописать, сколько желание, руководя вниманием, заново открывать значение событий и связь их. Выброшенный пейзажный кусок был превращен в кусок композиционный, то есть введен в смысловые сцепления. Теперь посмотрим, как это выглядит в тексте того позднего варианта, на котором остановилась работа Толстого. "Яркие звезды, которые как бы бежали по макушкам дерев, пока солдаты шли лесом, теперь остановились, ярко блестя между оголенных ветвей дерев" (т. 35, стр. 12). На четырнадцатой странице повести звезды увидены солдатами и переходят из описания в разговор, как бы вызывая его: "Опять все затихло, только ветер шевелил сучья дерев, то открывая, то закрывая звезды. - А что, Антоныч, - вдруг спросил веселый Авдеев Панова, - бывает тебе когда скучно? - Какая же скука? - неохотно отвечал Панов. - А мне другой раз так-то скучно, так скучно, что, кажись, и сам не знаю, что бы над собою сделал. стр. 135 -------------------------------------------------------------------------------- - Вишь ты! - сказал Панов. - Я тогда деньги-то пропил, ведь это все от скуки. Накатило, накатило на меня. Думаю: лап, пьян нарежусь. - А бывает, с вина еще хуже" (т. 35, стр. 14). Теперь посмотрим, как звезды указывают время, действия и отмечают ступени выхода Хаджи-Мурата из гор к русским. "Месяца не было, но звезды ярко светили в черном небе, и в темного видны были очертания крыш саклей и больше других здание, мечети с минаретом в верхней части аула. От мечети доносился гул голосов" (т. 35, стр. 21). Хаджи-Мурат выходит к своим нукерам, сидящим у костра. "- Поберечься надо, гнались за мной, - сказал он. ...Костер был потушен, и лес не казался уже таким черным, как прежде, и на небе хотя и слабо, но светились звезды. Поглядев на звезды, на Стожары, поднявшиеся уже на половину неба, Хаджи-Мурат рассчитал, что было далеко за полночь и что давно уже была пора ночной молитвы. Он спросил у Ханефи кумган, всегда возимый с собой в сумах, и, надев бурку, пошел к воде" (т. 35, стр. 23). Он еще дома, но уже готовится к встрече с русскими. Судьба решена. "Пока чистили оружие, седла, сбрую и коней, звезды померкли, стало совсем светло, и потянул предрассветный ветерок" (т. 35, стр. 25). Так кончается четвертая глава. Перенос и многократное частичное использование удавшегося куска - описания приковывают внимание читателя к тому, что Толстой считал идейно важным и композиционно главным. Для читателя проход солдат через лес мог показаться неинтересным: это идут обыкновенные мужики, но для Толстого было важно выделить именно солдат и их крестьянские разговоры о своей судьбе. Это делало людей из секрета полноправными героями произведения, что отраженно изменяло и характеристику Хаджи-Мурата, - он и крестьяне живут по одному и тому же "звездному" времени. Над характером самих солдат Толстой работал долго, то сливая отдельных людей в новый характер, то внося новые детали. Для крестьянской биографии одного из солдат Толстой дал отдельную - восьмую - главу. В одном из первоначальных вариантов солдат собирался убежать к Шамилю; получалось такое построение: Хаджи-Мурат от Шамиля бежит к русским, а русский мужик от солдатчины хочет убежать к Шамилю. Такого прямого сопоставления в позднем тексте не осталось. Но наиболее сильный описательный кусок - движение звезд, показывающих движение людей, начат в описании выхода солдат и выделяет их. Этот пейзажный кусок развернут подробно: солдаты остановились- остановились и звезды. Звезды подчеркивают движение ветвей деревьев в ночном лесу. Менее разработаны описания звездного неба в проезде Хаджи-Мурата, там они отмечают время. стр. 136 -------------------------------------------------------------------------------- О СОБЫТИЙНОЙ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТИ В "ХАДЖИ-МУРАТЕ", О БОРЬБЕ ЗА ДОСТОВЕРНОСТЬ СОБЫТИЙ, О ПРИНЦИПАХ КОМПОЗИЦИИ ЭТОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ, О КОМПОЗИЦИОННОМ ЗНАЧЕНИИ ПЕСНИ "Хаджи-Мурат" - произведение, события которого тщательно датированы; тщательность датировки сказывается и в том, что в случае отсутствия сведений для точного приурочивания события датировка дается приблизительная, но не произвольная. Время точно, как и ощущения, передаваемые в повести. Первая глава начинается словами: "Это было в конце 1851-го года. В холодный ноябрьский вечер Хаджи-Мурат въезжал в курившийся душистым кизячным дымом чеченский немирной аул Махкет" (стр. 6). Время указано приблизительно. Но погода и особенность самого запаха чужого для нас селения указаны точно, и за этой точностью тоже лежит работа над источниками и свои наблюдения. Смерть Авдеева датирована 23 ноября. Получение известия наместником о выходе Хаджи-Мурата к русским указывается точно: 7 декабря 1851 года; говорится, что это произошло в шесть часов. Далее указано, что Хаджи-Мурат явился "на другой день" к наместнику и что разговор с Лорис-Меликовым - адъютантом наместника - произошел "на пятый день". Точно датировано 20 декабря письмо Воронцова к министру Чернышеву. Кроме того, это письмо на четырех страницах, занимающее целиком XIV главу, является документом. Толстой долго искал французский оригинал, но, наконец, должен был ограничиться русским переводом. XV глава начинается с той же точностью: "Донесение это было отправлено из Тифлиса 24-го декабря. Накануне же нового, 52-го года фельдъегерь, загнав десяток лошадей и избив в кровь десяток ямщиков, доставил его к князю Чернышеву, тогдашнему военному министру". "И 1-го января 1852 года Чернышев повез к императору Николаю, в числе других дел, и это донесение Воронцова" (стр. 64). Здесь в двух абзацах даны подчеркнуто числа и сведения о том, как незамедлительно доставлялось письмо. Глава XVI начинается словами, подчеркивающими связь между царским решением и несчастьем горного аула: "Во исполнение этого предписания Николая Павловича тотчас же, в январе 1852 года, был предпринят набег в Чечню" (стр. 76). Здесь дата не дана, так как событие массовое. Вещь носит характер документальности не только по этому признаку. В рассказ Хаджи-Мурата Лорис-Меликову (глава XIII) вставлены два подлинных письма, отмечено, что письма пожелтели. Толстой настаивает на том, что подлинные письма Хаджи-Мурат сохранил и возил с собой. стр. 137 -------------------------------------------------------------------------------- Все повествование документально и почти не содержит элементов вымысла. Когда Толстой в начале повести, заключая пролог, говорил: "История эта, так, как она сложилась в моем воспоминании и воображении, вот какая", то он подчеркивал элементы "воображения" и "воспоминания", отделяя их. Но, вероятно, для Толстого, словарь которого для сегодняшнего дня несколько архаичен, "воображение" обозначает, как в начале XIX века, следующее: "Воображение - способность души понимать, умственно напечатлевать чувственные и отвлеченные предметы"1. И у толстовского современника Даля в "Толковом словаре" воображение- "...способность изображать в уме чувственные и отвлеченные предметы; возможность сочетания и мысленного живописания умственных картин"2. Воображение и здесь - представление в образах, а не нечто лживое или хотя бы примышленное. История Авдеева и секрета, вышедшего навстречу Хаджи-Мурату, вымышлены: такого Авдеева не было, но таков он мог быть. Композиционные свойства этой повести не допускали изменения фактов и включения в истину не истинного. Толстой стремился здесь к документальной правдивости. Зато Толстой широко пользовался в повести инверсией времени. История Хаджи-Мурата дается в собственном его повествовании и является воспоминанием: оно пересмотр прошлого, и, как я уже говорил, этот пересмотр является судом героя над своим поступком. Толстой долго колебался между способом повествования от автора и рассказом героя. Вероятно, включение рассказчика было частично допущено потому, что рассказчик в "Хаджи-Мурате", рассказывая, сам видит себя по-разному, переоценивает и как бы снова переживает прошлое. Из композиционных приемов более всего использована в повести инверсия времени. Она возвращает автору свободу в выборе сцеплений, не снимая документальной правдивости повествования. С возвращением назад рассказана от лица автора история Николая I, а в некоторых вариантах даже история его бабки (Екатерины II) и прадеда (Петра I). История гибели Хаджи-Мурата подробно рассказывается после того, как Марья Дмитриевна увидела его отрубленную голову. Чем кончится героическая борьба Хаджи-Мурата, мы знаем. Перестановка времени переносит анализ на то, как произошла гибель. Художественный анализ получает не событийную занимательность, а интерес в новом раскрытии образа Хаджи-Мурата. Меняется также тональность описания. Сцена последней борьбы связывается здесь с песнями соловьев. Песня и соловьи являются -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Словарь Академии Российской", ч. 1, СПб. 1806, стр. 661. 2 "Толковый словарь В. Даля", т. 1, М. 1955, стр. 241. стр. 138 -------------------------------------------------------------------------------- сигналами друг другу: они как бы вызывают в нашем воображении предмет с поэтической, точно определенной характеристикой. Оставаться в крепости стало невозможно. Шамиль тоже был врагом. Хаджи-Мурат решил бежать от русских в горы; он думал сразиться с Шамилем, не решая заранее подробности будущей борьбы и надеясь только на свою храбрость. Его нукеры готовятся к бою, обрезывают русские пули для узкодульных горских ружей, точат кинжалы. В повесть входит песня, уже подготовляя пафос развязки. Песня, бой и соловьи составляют в конце повести своеобразные сцепления. "В сенях еще громче и чаще, чем с вечера, слышны были заливавшиеся перед светом соловьи. В комнате же нукеров слышно было равномерное шипение и свистение железа по камню оттачиваемого кинжала. Хаджи-Мурат зачерпнул воды из кадки и подошел уже к своей двери, когда услыхал в комнате мюридов, кроме звука точения, еще и тонкий голос Ханефи, певшего знакомую Хаджи-Мурату песню. Хаджи-Мурат остановился и стал слушать. В песне говорилось о том, как джигит Гамзат угнал с своими молодцами с русской стороны табун белых коней... Потом пелось о том, как Гамзат порезал лошадей и с молодцами своими засел за кровавым завалом убитых коней и бился с русскими до тех пор, пока были пули в ружьях и кинжалы на поясах и кровь в жилах" (т. 35, стр. 104). В песне идут подробности гибели Гамзата. "Потом все затихло, и опять слышалось только соловьиное чмоканье и свист из сада и равномерное шипение и изредка свистение быстро скользящего по камням железа из-за двери". Гибель предсказана песней и соловьиным пением. Все построено на переосмысленном фольклоре, на народной песне как песне о борьбе. Соловьи переключены из любовной песни в боевую. Это сцепление проходит через всю композицию конца. Хаджи-Мурат отбивается от конвоя и въезжает в кусты среди затопленного рисового поля. "Соловьев в Нухе было особенно много. Два было и в этих кустах. Пока Хаджи-Мурат с своими людьми шумел, въезжая в кусты, соловьи замолкли. Но когда затихли люди, они опять защелкали, перекликаясь. Хаджи-Мурат, прислушиваясь к звукам ночи, невольно слушал их. И их свист напомнил ему ту песнь о Гамзате, которую он слушал нынче ночью, когда выходил за водой. Он всякую минуту теперь мог быть в том же положении, в котором был Гамзат. Ему подумалось, что это так и будет, и ему вдруг стало серьезно на душе. Он разостлал бурку и совершил намаз. И едва только окончил его, как послышались приближающиеся к кустам звуки. Это были звуки большого количества лошадиных ног, шлепавших по трясине. Быстроглазый Хан-Магома, выбежав на один край кустов, высмотрел в темноте черные тени конных и пеших, приближавшихся к кустам. Ханефи увидал такую же толпу с другой стороны. Это был Карганов, уездный воинский начальник, с своими милиционерами. стр. 139 -------------------------------------------------------------------------------- "Что ж, будем биться, как Газмат", подумал Хаджи-Мурат". Бой кровав и безнадежен, но Толстой упивается неисчерпаемостью сопротивленья. Хаджи-Мурат знает, что нет ему спасенья. "А между тем его сильное тело продолжало делать начатое". Толстой перестает называть своего героя по имени: "Он собрал последит силы, поднялся из-за завала и выстрелил из пистолета в избегавшего человека и попал в него. Человек упал. Потом он совсем вылез из ямы и с кинжалом пошел прямо, тяжело хромая, навстречу врагам. Раздалось несколько выстрелов, он зашатался и упал. Несколько человек милиционеров с торжествующим визгом бросились к упавшему телу. Но то, что казалось им мертвым телом, вдруг зашевелилось. Сначала поднялась окровавленная без папахи, бритая голова, потом поднялось туловище, и ухватившись за дерево, он поднялся весь. Он так казался страшен, что подбегавшие остановились. Но вдруг он дрогнул, отшатнулся от дерева и со всего роста, как подкошенный репей, упал на лицо и уже не двигался. Он не двигался, но еще чувствовал. Когда первый подбежавший к нему Гаджи-Ага ударил его большим кинжалом по голове, ему казалось, что его молотком бьют по голове, и он не мог понять, кто это делает и зачем. Это было последнее его сознание связи со своим телом. Больше он уже ничего не чувствовал, и враги топтали и резали то, что не имело уже ничего общего с ним. Гаджи-Ага, наступив ногой на спину тела, с двух ударов отсек голову и осторожно, чтобы не запачкать в кровь чувяки, откатил ее ногою. Алая кровь хлынула из артерий шеи и черная из головы и залила траву". Я не сумел сократить эти драгоценные строки. "Соловьи, смолкнувшие во время стрельбы, опять защелкали, сперва один близко и потом другие на дальнем конце" (стр. 118). Соловьи как будто подхватывают шум боя, сменяют его. Упомянув о соловьях, Толстой возвращается к первому описанию репья. Это описание скрыто существует и в самых перипетиях гибели Хаджи-Мурата. Толстой пишет: "Вот эту-то смерть и напомнил мне раздавленный репей среди вспаханного поля". Все случайное снято, остается сущность борьбы человека за свою правду. Отвлеченность эта не становится абстракцией, потому что она дается после ряда конкретных деталей. "Хаджи-Мурат" - реалистическое произведение особого рода, как бы заканчивающее историю критического реализма и в то же время дающее новое для Толстого представление о народе. По этому пути Толстому пойти было трудно; помогал ему Чехов. В то же время у Толстого создается новое художественное произведение как бы на основании самого жизненного факта, без внесения в него элементов привычно-художественного. Пути новой прозы в то десятилетие и для Толстого, и для Горького шли от Чехова. стр. 140 -------------------------------------------------------------------------------- Толстой записал в дневнике 7 мая 1901 года: "Видел во сне тип старика, кот[орый] у меня предвосхитил Чехов. Старик был тем особенно хорош, что он был почти святой, а между тем пьющ[ий] и ругатель, Я в первый раз ясно понял ту силу, к[акую] приобретают типы от смело накладываемых теней. Сделано это на Х[аджи] М[урате] и М[арье] Д[митриевне]" (т. 54, стр. 97). Еще в январе 1900 года Горький написал Чехову: "Читал "Даму" Вашу. Знаете, что Вы делаете? Убиваете реализм. И убьете Вы его скоро - насмерть, надолго. Эта форма отжила свое время - факт! Дальше Вас - никто не может идти по сей стезе, никто не может писать так просто о таких простых вещах, как Вы это умеете. После самого незначительного Вашего рассказа - все кажется грубым, написанным не пером, а точно поленом. И - главное - все кажется не простым, то есть не правдивым"1. С сожалением должен отметить, что в комментарии к изданию 1956 года этот рассказ Чехова снабжен выпиской из письма Горького, которое мы только что цитировали, но процитированный кусок вырезан2. Начало до слов "после самого незначительного..." отброшено. Очевидно, И. С. Ежов, составивший примечание, счел неудобным высказывание Горького о смерти реализма. Но тот реализм был и на самом деле на излете. ПОИСКИ "РЕЗОЛЮЦИЙ" Авторские замыслы текучи и повторяются. Повторяясь, они осуществляются все с новым приближением к действительности. Если они не остаются в тексте, то остаются как усилие, как способ достижения решения. Иногда они обозначают, что при данном мировоззрении автора решение невозможно. Они нагромождаются: работа мешает работе. То, что автор считает важным, не входит в литературное произведение, отслаивается от него в новое произведение, обычно второстепенное. Толстой долго работал над эпохой Николая I. Еще в конце 80-х годов он думал построить на споре с ним изображение эпохи. Происходят колебания, решения кажутся прямолинейными. Вещь должна была быть осуществлена со ступенчатым развитием разнообразных, не прямо оцененных характеров. Например, обратившись за материалом к своей двоюродной тетке фрейлине А. А. Толстой, Лев Николаевич просил дать материал о Перовском и о Жуковском. Ему нужна была биография с "тонкими, мягкой работы, нежными характерами". -------------------------------------------------------------------------------- 1 М. Горький, Собр. соч. в 30-ти томах, т. 28, Гослитиздат, М. 1954, стр. 112 - 113. 2 См. А. П. Чехов, Собр. соч. в 12-ти томах, т. VIII, Гослитиздат, М. 1956, стр. 541. стр. 141 -------------------------------------------------------------------------------- Заготовка материала проходила с увлечением. Она давала лотом Толстому творческое удовлетворение. Выписки раскрывали характеры, а связь между событиями еще была необязательна на первом периоде работы. Сам Толстой об этом писал так: "Я испытываю чувство повара (плохого), который пришел на богатый рынок и, оглядывая все эти к его услугам предлагаемые овощи, мясо, рыбы, мечтает о том, какой бы он сделал обед!.. Так и я мечтаю, хотя и знаю, как часто приходилось мечтать прекрасно, а потом портить обеды или ничего не делать. Уж как пережаришь рябчиков, потом ничем не поправишь. И готовить трудно и страшно... А обмывать провизию, раскладывать - ужасно весело!" (т. 62, стр. 384). Этот замысел много раз повторялся. Толстой много раз испытал вдохновение, радостно перебирая заготовки. Все время мешало то, что великий романист хотел, следуя в какой-то мере традиции, дать личное пересечение судеб простого человека и царя. Чаще всего тема связывалась с эпохой Николая, которая для Толстого была и историей, и чем-то таким, что он лично знал. Поиски материалов были непрерывны и напряженны. 11 сентября 1902 года Толстой написал по этому вопросу четыре письма. В конце сентября Толстой считает, что он уже кончает "Хаджи-Мурата". 22 сентября он записывает на настольном календаре: "Поправлял Хаджи-Мурата" (т. 35, стр. 609). В это же время происходит разговор в Ясной Поляне с Толстым, записанный П. Сергеенко: "Рассказывает, что кончил сегодня "Хаджи-Мурата". Я говорю: "Вы, конечно, говорите им что-нибудь?"- "Нет, представьте, меня увлекла чисто художественная сторона" (там же). Здесь звучит противопоставление между вещью, которая должна "говорить что-нибудь", и чисто "художественной стороной". Дело в том, что в "Хаджи-Мурате" Толстой говорит многое, но не то, что от него ждали толстовцы. Обращает на себя внимание и то, что Толстой считает часть, в которой выведены Воронцов и Николай, уже сделанной. Хлопоты о материале, однако, продолжаются в октябре. 5 октября 1902 года Толстой получает отказ из Тифлиса на свою настойчивую просьбу о присылке резолюций. В записке, отправленной из Тифлиса и пересланной Толстому, великий князь Николай Михайлович сообщает: "...ни начальник окружного штаба, ни директор канцелярии главноначальствующего никогда не согласятся отправить к частному человеку несколько десятков, а может быть, и сотен важнейших архивных дел, содержащих доклады и донесения Воронцова с резолюциями Николая I..." (т. 35, стр. 611). 20 декабря 1902 года Толстой снова пишет В. В. Стасову: "Да нет ли книжки резолюций Николая. Хоть не прислать книгу, но позволить выписать из нее самые характерные резолюции". Дело идет о периоде с 1848 по 1852 год (см. т. 73 - 74, стр. 348). стр. 142 -------------------------------------------------------------------------------- В тот же день Толстой писал И. П. Накашидзе: "Вы были так добры, обещали мне помощь ваших друзей в Тифлисе для выписок из дел Архива. Обращаюсь теперь к вам с этой просьбой: попросите их или его выписать мне самые характерные резолюции Николая Павловича по самым разнообразным делам, преимущественно от 45 до 55 года, главное же, конца 51-го и начала 52 года. Нет ли его резолюций о Хаджи-Мурате" (т. 73 - 74, стр. 346 - 347). Композиционная роль "резолюций" для повести, такой, какой хотел написать ее Толстой, очень велика. Мысль о непосредственной вине и о столкновении обидчика с обиженным приходит художнику часто, она интересовала и Толстого. Нехлюдов виноват перед Катюшей, и он же судит ее. Это возможно, так как отношения между Нехлюдовым и Катюшей личные и они любят друг друга или должны были бы любить друг друга. Толстой приходит к выводу, что любовь воскресила Катюшу, именно любовь к Нехлюдову заставила ее отказаться от великодушного предложения князя. Здесь личные отношения не иллюзорны. Отношения мужиков и Николая Павловича иные. Николай Павлович приказывает рубить лес в горах, а рухнувшая чинара убивает мужика-солдата. Это как будто убедительно, но частно и не может быть показано рядом с убедительной сценой разгрома невиноватого ни в чем аула. У жителей аула остается только один ответ на насилие - они просят помощи у Шамиля. "Перед жителями стоял выбор: оставаться на местах и восстановить с страшными усилиями все с такими трудами заведенное и так легко и бессмысленно уничтоженное, ожидая всякую минуту повторения того же, или, противно религиозному закону и чувству отвращения и презрения к русским, покориться им. Старики помолились и единогласно решили послать к Шамилю послов, прося его о помощи, и тотчас же принялись за восстановление нарушенного" (т. 35, стр. 81). Насилие рождает сопротивление. Толстой должен был сказать, что горцы неправильно пытаются отвечать злом на зло, но он как бы признает правоту аульных стариков. Воля Николая придавливает солдата, но реализация метафоры - солдат придавлен чинарой, которую он срубил по приказу царя, - несколько натянута, и Толстой отказывается от метафоры, - солдат гибнет от случайного выстрела. В первоначальном варианте солдаты обсуждали приказ начальства. Панов говорил: "Руби и руби. А она опять вся пуще зарастет, а он... его мать, на лето засядет в чащу, не вышибешь его оттель" (т. 35, стр. 321). Этот вариант был оставлен, но связь героев с Николаем Павловичем, с его злой волей еще не была выяснена окончательно. Старые традиционные связи, которые напрашивались, особенно в произведении сравнительно небольшого масштаба, - тут они годились в силу своей отчетливости, - Толстого не удовлетворяли. Он хотел новых связей, таких, при которых зло мира зависело бы стр. 143 -------------------------------------------------------------------------------- непосредственно от безнравственности одного человека, в данном случае царя. Это не выходило. 1902 год прошел в "заготовках провизии", в удачах и поражениях, связанных не с какой-нибудь неудачей поисков, а с самим заданием, поставленным Толстым. 21 февраля 1903 года Толстой пишет Н. Н. Шульгину: "Желательно мне теперь иметь все распоряжения о Х[аджи]-М[урате], если есть таковые, Николая Павловича]: его личные пометки или приказания и замечания, передаваемые Чернышевым Воронцову" (т. 73 - 74, стр. 49 - 50). Непосредственно дальше идет новая просьба, которая по своему смыслу противоречит первой. Толстой уже заметил, что действия Николая Павловича противоречивы. В основном не он руководит событиями, а события руководят им. Он пишет: "Сколько я знаю, Николай сначала в 45 году требовал решительных действий, а потом, противореча сам себе и не замечая этого, требовал медленного воздействия на горцев вырубкой лесов и набегами" (там же). Эта противоречивость потом будет использована в поздних вариантах и поможет Толстому создать жесткого, негибкого и в то же время колеблющегося человека. Одновременно продолжаются поиски резолюций. Так, например, Толстой переписывался с сотрудником военно-исторического отдела Тифлисского архива С. С. Эсадзе. Шли все те же просьбы прислать "распоряжения императора Николая I о Х[аджи]-М[урате] (т. 73 - 74, стр. 43). Поиски были настойчивы и на редкость безрезультатны. Надежда обосновать и доказать, так сказать, биографическую ответственность Николая не оставляет Толстого. Он пишет в дневнике от 17 мая 1903 года: "Поправлял "Х[аджи]-М[урата]". Дошел до Ник[олая] Павловича] и как будто уясняется" (т. 54, стр. 173). 3 июня 1903 года Толстой сообщает своему биографу П. И. Бирюкову: "О себе же могу сказать, что внутренне живу тем же, что считаю единственным смыслом жизни, внешне же физически временно поправляюсь и пишу то мое определение жизни (это философск[ая] работа), то Х[аджи]-М[урата] поправляю и теперь бьюсь над главою о Ник[олае] Павловиче], которая если и будет непропорциональна, но мне очень кажется важна, служа иллюстрацией моего понимания власти" (т. 73 - 74, стр. 140). Глава не выходит: она "непропорциональна", она, как написано в двух письмах, "иллюстрация". Глава выпадает из системы художественных сцеплений. Продолжаются поиски материалов. 11 июня 1903 года Толстой писал Черткову из Ясной Поляны. Сперва идут соображения о всеобщей стачке, против которой Толстой высказывается; дальше идут разговоры о терпимости и религиозном мировоззрении. Наконец, Толстой пишет: "Кое-что пишу в "Х[аджи]-М[урат]" о Ник[олае) Павловиче] отдельную главу, которая! хотя и будет непропорциональна с целым, чрезвычайно при- стр. 144 -------------------------------------------------------------------------------- влекает меня" (т. 88 - 89, стр. 298). Эта запись интересна тем, что в ней мысль о Николае Павловиче непосредственно погружена в мысли о революционной борьбе, о тех видах насилия, которые в это время Толстой отрицает. Непропорциональная глава о Николае Павловиче должна была сбалансировать противоречия повести, в которой Хаджи-Мурат показан сопротивляющимся, настаивающим. Но Толстой был глубоко недоволен главами о Николае I. Не буду перечислять всех дневниковых записей, скажу только, что в дневнике от 25 февраля 1904 года записано: "Нынче поправил Ник[олая] Павловича] в Х[аджи]-М[урате] и бросил. Если будет время, то напишу отдельно о Николае" (т. 55, стр. 16). А. Ф. Кони, бывший в Ясной Поляне в начале апреля 1904 года, записывает: "Толстой считал главу о Николае Павловиче неоконченной и даже хотел вовсе ее уничтожить, опасаясь, что внес в описание не любимого им монарха много субъективности в ущерб спокойному беспристрастию" (т. 35, стр. 627). Тут надо помнить, что умный и либеральный А. Ф. Кони не понимал трудности толстовского творчества. Он очень хотел помочь Толстому и после своего отъезда из Ясной Поляны прислал письмо, в котором содержались подробности, которые, по мнению сенатора, могли пригодиться в повести; дело шло о форме лакеев великой княгини Елены Павловны. Толстой отклонил помощь очень любезно: "Особенно тронула меня ваша заботливость о таких пустяках, как подробности одежд при Николае" (т. 75 - 76, стр. 96). Софья Андреевна тоже помогала уточнить форму одежды. Толстой обещается при случае справиться по портретам. В результате замысел гениальной повести целиком не был осуществлен. Несколько лет напряженной работы кончились неудачей. Между тем повесть удалась. Что же произошло? Толстой искал того, что ему для той художественной концепции, которую он избрал, найти не надо было. Толстой видит ничтожество Николая Павловича. Он негодует на него, но в то же время считает его лично виноватым, нравственно виноватым. Он тем самым как бы считает, что Николай мог бы исправиться и что-то исправить. Он мог бы быть менее развратным, менее жестоким. Толстой предлагает Николаю свою программу биографического самоисправления: как максимум, он должен был бы поступить так, как в легенде, любимой Толстым, поступил его брат Александр: убежать с своего царского места в скит. Но уход с царского места развратного Александра привел к появлению еще более развратного и сухого Николая I. То, что художественно выяснил Толстой, находилось в противоречии с его мировоззрением. Он хотел сознанием Николая I объяснить бытие николаевской России. Он долго искал резолюций Николая, но превосходные сцены, когда своенравный император из чувства противоречия опроверга- стр. 145 -------------------------------------------------------------------------------- ет предложения царедворцев, не доказывают самостоятельности царя. " - Ты думал, - насмешливо сказал Николай. - А я не думаю и согласен с Воронцовым. Так и напиши ему. - Слушаю, - сказал Чернышев и, встав, стал откланиваться". Противоречивость действий Николая объясняется не только его самовлюбленностью, но и тем, что он делал не то, что хотел, а то, что выходило. Его преступность иная, чем та, которую вменял ему Толстой. Поэтому не удавалась и композиция повести. Окончание ее было задержано мировоззренческими трудностями, которые переживал Толстой. Его собственные решения не удовлетворяли его как художника. Суд над Николаем I в таком виде, в каком он остался в набросках, не выдерживал соседства с удачей раскрытия сущности Хаджи-Мурата. Толстой тогда прибегнул к методу отрицательной психологизации. У него Николай I не думает, не чувствует, а притворяется, что думает, и только горькое сознание приближающейся старости очеловечивает этого преступника. Попытка построить параллелизм Николая и Шамиля, как европейского и азиатского деспотизма, не вполне удалась. Шамиль неверный муж так же, как Николай, так как он мусульманин, многоженец. Он жесток, лукав и коварен, его милость - издевательство, но деспотизм Шамиля несколько оправдан положением обороны, в которой, по повести, находятся горцы. Мораль Шамиля менее лицемерна, чем у царя. Шамиль человечнее Николая. Он стремится к молодой жене, но его сдерживает чувство долга в своеобразном понимании. Писатели, для того чтобы увеличить широту отражения мира, вводя новые факты, прежде не увиденные, изменяют и систему построения. Эти изменения часто связываются с предреволюционными и революционными эпохами. Начало нашего столетия было в какой-то мере и началом литературной революции. Толстой в изображении крестьянства переходит от Каратаева к Авдееву и Хаджи-Мурату. В "Хаджи-Мурате" он отделяет элементы наиба-феодала от сущности Хаджи-Мурата, стойко сопротивляющегося крестьянина. Переход к новым фактам изображения создает и новое построение сюжета. Люди не только взаимодействуют непосредственно, но и находятся под влиянием могучего силового поля, которое изменяет сознание человека, как бы не перестраивая до конца мысли человека о самом себе. В работе над "Хаджи-Муратом" Толстой продолжил свой опыт "Воскресения" и использовал достижения поздних повестей Чехова. В связи с этим в реалистическом произведении, с одной стороны, усилились элементы документальные, а с другой - романтические. стр. 146