До сих пор о творчестве Стендаля, кроме беллетризированных биографий, у нас не было написано ни одной книги. Правда, перу советских ученых принадлежит несколько ценных статей о создателе "Красного и черного", но они либо затрагивают отдельные стороны его творчества, либо, будучи предисловиями или главами в общих историях литературы, не дают полной, достаточно углубленной картины его развития в целом. А между тем наследие Стендаля сегодня - не просто одна из академических проблем, ждущих марксистского освещения. Нельзя не согласиться с крупнейшим знатоком Стендаля Анри Мартино, который сделал знаменательный вывод из наблюдений над литературной жизнью Франции в последние десятилетия: "Ни один из писателей прошлого не является более живым, более близким нам, более актуальным, чем Стендаль". Спор о Стендале, об истинных и фальсифицированных заветах писателя - это в наше время спор о путях развития современной литературы Франции1. Как показывают дискуссии последних лет, и в нашей стране Стендаль - не только один из самых почитаемых классиков, но и предмет самой оживленной полемики, затрагивающей острейшие моменты литературного движения наших дней. Вот почему вышедший недавно очерк жизни и творчества Стендаля - нужная и очень своевременная книга. Как известно, при жизни Стендаля была издана лишь небольшая часть из написанного им, и публикация его рукописей, дневников, отрывков, черновых набросков продолжается до наших дней. Находки, обнаруженные в самых разных странах, все время заставляют пересматривать устоявшиеся представления о Стендале, отвергать ранее считавшееся непреложным, осмыслять его творческую эволюцию в свете новых фактов. Достоинство "виги Я. Фрида в том, что она вбирает в себя все новейшие достижения зарубежных стендалеведов, осмысляя значительный вновь открытый материал с позиций марксистской методологии. Многие ее положения - ценный вклад в изучение творчества родоначальника критического реализма во французской литературе. Обычно разговор об эстетике Стендаля всерьез начинают лишь при характеристике книг писателя об итальянском искусстве и его статей в журналах итальянских романтиков. Все, что писалось им при Империи, рассматривается как литературное ученичество. Однако, показывает Фрид, этот "ученик" уже в ту пору нащупывает совершенно самостоятельные пути. В набросках комедий "Дело" и "Летелье", в тетрадях, заполненных замыслами и выписками молодого Стендаля, уже проступает будущий писатель с его острым социальным критицизмом и одновременно с его скептическими сомнениями, с его пристрастием к математической точности в исследовании человеческих -------------------------------------------------------------------------------- Я. Фрид, Стендаль. Очерк жизни и творчества, Гослитиздат, М, 1958, 286 стр. 1 Эти споры частично освещены в статье Е. М. Евниной "Борьба за классическое наследие в современной Франции" ("Известия Академии наук СССР", Отделение литературы я языка, т. XVI, N 3, 1957). стр. 219 -------------------------------------------------------------------------------- страстей, с его тягой к сжатому, лишенному всяких украшений слогу, с его интересом к волевым личностям и уже тогда определившейся программой: "нам нужна не литература, созданная для двора, а литература, созданная для народа". Наиболее удачный раздел книги Я. Фрида - "Стендаль на пути исканий" - посвящен мировоззрению и эстетическим взглядам писателя в эпоху Реставрации. В нем немало свежих мыслей, тонких замечаний, ярко написанных страниц. Таков, например, раздел об отношении Стендаля к Наполеону, завершающий мысли предшествующей главы "Анри Бейль - против Наполеона Бонапарта"; таково сравнение трактата "О любви" с бальзаковской "Физиологией брака"; такова попытка установить родство мыслей Стендаля о счастье личности с идеями его друга Ж. Рея, ученика Оуэна; таков анализ, с одной стороны, набросков драматической хроники о Генрихе III и, с другой, "Арманс" - как непосредственных подступов писателя к романам 30-х годов. Исследователя интересует прежде всего своеобразие Стендаля - мыслителя и теоретика искусства, что делает вполне оправданными многочисленные сопоставления его взглядов с воззрениями его предшественников и современников. И здесь ключевыми оказываются проблема революционного демократизма Стендаля (глава "Романтика") и проблема его творческого метода (глава "Железные законы реального мира"). Справедливо отмечая, что понятия "романтический" и "революционный" в представлении Стендаля равнозначны, Я. Фрид считает ядром его мировоззрения "органическое сочетание романтики с критицизмом" и при этом подчеркивает, что "скептицизм писателя не раз вступал в противоречие с его романтикой" (стр. 79 - 80). Романтика (критик отграничивает этот термин от термина "романтизм") определена как "представление о всеобщем счастье людей - духовно сильных, не эгоистических, пылких, чутко восприимчивых, отзывчивых - как о норме" (стр. 95). Несмотря на некоторую отвлеченность этих формулировок, не всегда схватывающих то, что присуще только Стендалю и отличает его от других критических реалистов, общее направление мысли Я. Фрида представляется верным. Отводя столь значительное место романтике Стендаля, критик стремится особо оттенить революционный пафос, составляющий душу стендалевского реализма и определяющий своеобразие его места в литературе прошлого века. Ведь не случайно Стендаль успешнее, чем кто бы то ни было из его современников, сумел разрешить проблему положительного героя, на что обратил внимание еще Бальзак в "Этюде о Бейле". Рассматривая статьи и книги, написанные Стендалем в эпоху Реставрации, как первое в западноевропейской литературе эстетическое обоснование метода критического реализма, Я. Фрид следует традиции советского литературоведения. Однако его рассуждения отнюдь не повторяют общеизвестных положений. Методика анализа творческого метода писателей еще далеко не установилась, и здесь нередко исследование подменяется либо изложением мировоззрения, либо описанием композиции, слога, жанра и других элементов поэтики. Я. Фрид стремится определить главное - способ воплощения жизни в художественном образе, который у каждого истинного художника неповто- стр. 220 -------------------------------------------------------------------------------- рим. В отличие от Бальзака, передававшего, по мысли Я. Фрида, прежде всего драматизм человеческих взаимоотношений и нравов буржуазного общества, но рисовавшего психологическое развитие героя лишь суммарно, в его узловых моментах, писатель-аналитик Стендаль "посвятил труд своей жизни овладению искусством точно и вместе с тем поэтически запечатлевать "кристаллизацию" чувств и мыслей современника" (стр. 109). В целом выводы Я. Фрида об основных чертах творческого метода Стендаля представляются весьма плодотворными. Жаль только, что иногда критик излишне абсолютизирует отдельные выдвинутые им положения. Это прежде всего относится к вопросу об отношении Стендаля к романтизму. Хотя у Стендаля действительно было значительно меньше точек соприкосновения с романтизмом, чем у Бальзака, все же думается, что они были не только в негативной стороне его эстетики, как это утверждается на стр. 80. В частности, историзм мышления, который, по мнению Я. Фрида, и есть та грань, которая отделяет Стендаля от романтиков, не так уж чужд романтическому миросозерцанию. Если считать этот историзм принципиальной гранью, то это скорее грань между Стендалем и просветителями. Что же касается романтиков прогрессивного крыла, то именно они выдвинули идею поступательного движения истории (пусть она выступала у них в мистифицированно-идеалистическом обличье), именно романтики впервые попытались воссоздать в своих книгах специфику описываемой эпохи. Недаром 20-е годы - время расцвета французской историографии и исторического романа, недаром в центре романтической эстетики - принцип локального и временного колорита. Другое дело, что ни у одного из романтиков не найдешь стихийно-материалистических прозрений, подобных, например, знаменитой мысли Стендаля: "Взгляды высшего английского общества нельзя исправить разумом, так как они порождены выгодой"1. Но из этого следует только то, что речь надо вести о качестве историзма у романтиков и Стендаля. Аналогичные соображения возникают и при чтении страниц, посвященных психологическому роману начала XIX века. Не слишком ли Я. Фрид преувеличивает слабости, например "Адольфа", одного из высших достижений психологического искусства романтиков, целиком принимая на веру признание Б. Констаном трудностей, стоящих перед художником-психологом? Словом, процесс формирования творческого метода Стендаля сложнее, диалектичнее, чем это иногда представлено у Я. Фрида, он включает в себя не только отрицание опыта романтиков, но и развитие их творческих завоеваний. Недостаточная гибкость теоретической мысли Я. Фрида особенно заметна тогда, когда от эстетики он переходит к романам Стендаля. Раздел "Творческий рост", следующий после цельных, проблемных глав о Стендале 20-х годов, написан крайне неровно, порой даже хаотично. Наряду с интересной главкой о "Записках туриста" и глубоко содержательным анализом "Люсьена Левена" здесь есть главы бледные, описательные. Обидно, что к их числу относятся страницы, посвященные шедеврам писателя - "Красному и черному" и "Пармскому монастырю". -------------------------------------------------------------------------------- 1 Стендаль, Собр. соч., т. IX, Л. 1938, стр. 303. стр. 221 -------------------------------------------------------------------------------- Приступая " главе о "Красном и черном", читатель ждет, что общетеоретические положения критика получат свое конкретное воплощение в исследовании поэтики романа. Но вместо этого он наталкивается на такие, например, расплывчатые и кочующие из статьи в статью, из предисловия в предисловие фразы: "Пластическое изображение социально-характерных черт в неповторимо индивидуальном облике персонажа - это поистине торжество стендалевского принципа конкретности и естественности при реалистической типизации". Да о ком из реалистов этого нельзя оказать? По существу глава о "Красном и черном" свелась к разбору образа Жюльена Сореля, тогда как развернутая в этом романе замечательная картина общества времен Реставрации осталась вне поля зрения критика. Позже, уже в главе о "Люсьене Левене", есть попытка все это объяснить: оказывается, по мысли Я. Фрида, "Красное и черное" - произведение более драматическое, но и более "камерное", чем эпический в своем развертывании роман об Июльской монархии (стр. 201 - 202). Но это явное заблуждение. Почему широкая панорама жизни провинциальной буржуазии, духовенства, высшей аристократии, воссозданная в "Красном и черном", "уже", чем картина нравов в "Люсьене Левене"? И зачем вообще романисту понадобилось провести своего героя и через круг провинциальных буржуа и омещанившихся дворян, и через семинарские классы, и через парижские салоны? Заблуждение критика, как нам представляется, связано с излишне прямолинейными и крайними выводами из верного в принципе сопоставления творческих методов Бальзака и Стендаля. Нельзя признать особенно удачной и интерпретацию образа Жюльена Сореля. Справедливо отметив противоречивость личности этого гордого плебея, мечтающего завоевать мир, подчеркнув, что "поведение Жюльена Сореля обусловлено политической обстановкой" (стр. 164), Я. Фрид считает нужным дополнить эту характеристику еще некоей назидательной моралью, якобы вложенной в этот образ автором. Герой "Ванины Ванини", Пьетро Миссирил и, "безумства" которого "порождены его принципиальностью, честной последовательностью патриота, - борца за свободу родины" (стр. 165 - 166), постоянно противопоставляется Я. Фридом Сорелю, чье "воображение подчинено неистовому честолюбию" (стр. 166). Эта интонация звучит как лейтмотив всей главы: "Стендаль менее всего желал, чтобы его современники, юноши, живущие на шестых этажах, признали Жюльена Сореля примерным героем, которому стоит подражать" (стр. 167). "И наш "возмутившийся плебей" - не скромный и самоотверженный Миссирили. Размышляя о будущей революции, он мечтает "о славе для себя и о свободе для всех". Слава для себя - на первом месте" (стр.174). И наконец: "...участвуя в такой - народной - революции, Жюльен мечтал бы о "славе для себя", а не только о свободе для всех. Но тогда могли бы восторжествовать благородные черты его характера... Если бы все так же "переворотилось", как в 1793 году, революционная борьба народа, завоевавшего свободу и героически защищающего ее, вероятно, постепенно перевоспитала бы индивидуалиста Жюльена" (стр. 176). В итоге оказывается, что роковой выстрел, привед- стр. 222 -------------------------------------------------------------------------------- ший героя на эшафот, - результат вспышки неистовой ярости оскорбленного, а последние дни в тюрьме - просветление и очищение от честолюбивой гордыни. Эти рассуждения Я. Фрида (к счастью, они не исчерпывают анализа образа, но лишь вкраплены в изложение как инородное тело) приписывают суровой трагедии, созданной Стендалем, черты чувствительной мелодрамы. Рисуя мысли и поступки Сореля, которые вступали в противоречие с его совестью и убеждениями, Стендаль обвинял в них, в противоположность Я. Фриду, прежде всего общество, заставляющее прозябать волевых и талантливых людей, способных на героические дела. А с точки зрения Стендаля, выстрел в мадам Репаль - не месть уязвленного честолюбца, но стихийный порыв человека, вдруг узнавшего, что единственная светлая личность, которой он поклонялся, замарала себя низкой клеветой. Вот почему разница между Сорелем и Миссирили не в том, что один прав, а другой "ошибся" (стр. 158), но в том, что один - герой безвременья (в этом его беда, а не вина), а другой - участник национально-освободительного движения, полностью раскрывшего все лучшие задатки его души. Вообще проходящее через все творчество Стендаля сравнение Франции и Италии осталось в книге Я. Фрида по-настоящему не осмысленным. Это особенно дает себя знать в главе о "Пармском монастыре". И дело, конечно, не в том, что "Итальянским хроникам" уделено всего две страницы, тогда как менее значительные произведения Стендаля охарактеризованы куда детальнее. Неосвещенным остался вопрос, без разрешения которого, на наш взгляд, вообще нельзя понять смысл "Пармского монастыря": почему во второй половине 30-х годов в творчестве Стендаля так настойчиво начинает звучать тема Италии? Ответ на него подготовлен теми страницами книги, где говорится об усилении скептицизма Стендаля, вызванном новым этапом освободительного движения во Франции эпохи Июльской монархии, а также о причинах, из-за которых "Люсьен Левен" остался незавершенным. Но, рассмотрев проблемно роман "Люсьен Левей", Я. Фрид почему-то оставляет этот метод при изучении "Пармского монастыря", подменяя анализ пересказом содержания, сопровождаемым комментариями, порою тонкими, но не оформившимися в стройную систему оценок. А между тем очевидно, что Стендаль в 30-х годах не случайно находит материал для воплощения своей мечты о героических личностях в итальянской жизни времен Рисорджименто - исторически более раннего этапа революционного движения по сравнению с Францией эпохи буржуазной монархии. С горечью констатируя утрату французским буржуазным обществом человечности и героизма, иронически относясь к республиканцам и будучи не в силах преодолеть отчужденность по отношению к поднимающимся на борьбу пролетариям, писатель искал воплощения своих идеалов в современниках итальянского национально-освободительного движения, сознание которых в меньшей мере было затронуто духом торгашества, глубоко пропитавшим психологию его соотечественников - французов второй трети XIX века. Если учесть эти соображе- стр. 223 -------------------------------------------------------------------------------- ния, становится понятным, почему именно в итальянских вещах Стендалю удается создать образы борцов за народное дело - Пьетро Миссирили и Ферраите Палла, почему так сильны лирико-романтические мотивы в "Пармском монастыре", почему Сансеверина - самая яркая из стендалевских героинь и даже Моска - по-своему величествен, почему в этом романе возникает атмосфера "чудесного" и широко используются приемы романтического сюжетосложения. Все сказанное продиктовано исключительно желанием привлечь внимание к некоторым спорным проблемам творчества Стендаля, над которым, надо надеяться, Я. Фрид продолжит столь удачно начатую работу. Имея это в виду, отметим и некоторые мелкие погрешности книги, впрочем, легко устранимые. На стр. 16 бабувисты весьма неопределенно названы "республиканцами-демократами", причем нигде позже не указано на их коммунистические убеждения. Понятие "идеологи" в приложении к эпохе 10-х годов XIX века не стоит толковать расширительно, включая в него философов-материалистов XVIII века и их учеников. Ведь речь идет о совершенно определенной школе, возглавленной Кабанисом и Дестют де Траси. Важное для мировоззрения Стендаля понятие "бейлизм" раскрыто слишком общо (стр. 40). Отношение Беранже к "наполеоновской легенде" значительно сложнее, чем это представлено на стр. 68, и уж во всяком случае не следует упоминать в одном ряду великого песенника и Дю Кана. Выражение "изящное придворное искусство Расина" создает впечатление, что Я. Фрид полностью разделяет это полемическое преувеличение романтиков (стр. 36). Если приводить слова Пикара о том, что романтики "не выдвигали социальный вопрос на первый план" (стр. 104), то непременно нужно указать, что имеется в виду романтизм 10-х - начала 20-х годов. Как показывает сам Пикар в книге "Социальный романтизм", к романтикам эпохи Июльской монархии это совершенно не относится. Вряд ли стоит присоединяться к несправедливой стендалевской оценке творчества Мериме 30-х годов как "топтанья на месте" (стр. 129 - 130). В заключение - несколько слов о стендалевской библиографии, как она отражена в книге Я. Фрида. Данная во введении характеристика зарубежной стендалианы весьма поверхностна, ибо оперирует лишь оценками "дурное" и "хорошее". Особенно же удивляет почти полное отсутствие в книге ссылок на работы советских ученых (за исключением статей Б. Реизова, книг А. Виноградова, написанных два десятка лет назад). Хорошо, что Я. Фрид часто ссылается в подстрочных примечаниях на текстологические и исторические изыскания зарубежных ученых. Но почему же о работах К. Анисимовой, А. Иващенко, П. Дьячкова, Н. Дороговой и других, где поставлены кардинальные для всей концепции Я. Фрида вопросы, в частности обоснован критический реализм Стендаля, отрицаемый зарубежными литературоведами, в книге нет ни слова? Продуманное освещение современного состояния и истории вопроса необходимо всякому научному и научно-популярному изданию. Жаль, что Я. Фрид не уделил этому достаточного внимания при подготовке своей нужной и интересной книги. стр. 224