Книга известного английского литературоведа Гильберта Фелпса посвящена в основном вопросу о значении русского романа для английской - и отчасти американской - литературы. Вводная глава содержит краткий, но богатый фактами очерк о проникновении русской литературы в Англию, начиная с конца XVIII века. Большая часть книги (шесть глав) трактует вопрос о роли творчества Тургенева в Англии; распространение здесь его произведений автор считает важной вехой в истории знакомства английской читающей публики с русским романом. Что же касается Толстого и Достоевского (каждому из них автор отводит по одной главе), а также Чехова и Горького, то об их роли в развитии английской литературы автор надеется, как он сообщает в своем предисловии, написать в дальнейшем специальное исследование. В книге интересно освещена проблема влияния русского романа на английскую литературу и отношение к этому вопросу английской критики в различные периоды. По мнению автора, английские критики, посвящая много исследований вопросам воздействия иностранных литератур на английскую, уделяют мало внимания конкретному анализу влияния на нее русской литературы. Он склонен согласиться с высказанной в 1930 году точкой зрения "Таймс литерери саплемент" о том, что воздействие русской литературы "может быть, не было точно поддающимся учету наследием; это было воздухом, атмосферой литературы" (стр. 14). "Возможно, в дальнейшем будет установлено", что это воздействие, "хотя оно и не поддается классификации историков литературы и хотя его временно и игнорируют, оно, возможно, воспитало и изменило способность восприятия наших современников" (стр. 14 - 15). Рассматривая вопрос о роли русской литературы, произведения которой начали появляться в Англии начиная с конца XVIII - начала XIX века, Фелпс устанавливает, что интерес к ней английской общественности возрос главным образом с 80-х годов XIX века, когда английский реалистический роман стал склоняться к упадку. В этот период в центре внимания английской читающей публики был и французский натуралистический роман. Проникнув в Англию, он нарушил "островную" замкнутость английской литературы и, опровергнув убеждение, будто литература должна быть далека от мрачной реальности, заострил -------------------------------------------------------------------------------- Gilbert Phelps, The Russian novel in English fictin, London 1956, 206 p. (Гильберт Фелпс, Русский роман в английской художественной литературе). стр. 228 -------------------------------------------------------------------------------- внимание английских писателей на социальных проблемах. Но вскоре наметилась реакция против крайностей французского натурализма, стремление к "поискам форм реализма, более соответствующих английским вкусам и традициям" (стр. 31). В это время, по замечанию Фелпса, в Англии резко возрос интерес к русской литературе. В главах, посвященных Тургеневу, автор, называя его "послом русского романа", отмечает, что посещения Тургеневым Англии (в 1847, 1860, 1870 гг.) и его (встречи с английскими писателями Дж. Элиот. Робертом Браунингом, Суинберном и др. способствовали "созданию благоприятного климата" (стр. 46) для восприятия не только его собственных произведений, но и русского романа в целом. Английские читатели высоко оценили Тургенева-художника, его мастерство в изображении душевной жизни героев, одухотворенное восприятие природы. Интерес к творчеству Тургенева был также связан в Англии с интересом к политическим идеям, волновавшим русское общество. Среди английских читателей было распространено убеждение, что "Записки охотника" непосредственно содействовали отмене крепостного права. В Англии также было свое "аболиционистское движение", и критики в Англии, как и в Америке, "видели аналогию между условиями, которые породили "Записки охотника", с одной стороны, и "Хижину дяди Тома" - с другой, хотя с художественной точки зрения преимущество было на стороне Тургенева" (стр. 49). Фелпс отмечает гуманистическое отношение автора "Записок охотника" к своим героям-крестьянам, его искреннюю симпатию к ним и высказывает мнение, что "влияние "Записок охотника", без сомнения, помогло расширить как эмоциональные и творческие, так и социальные границы современной художественной литературы" (стр. 49). В обширной статье ("Бритиш куотерли ревью", март 1869 года) романы Тургенева были охарактеризованы как летопись "морального философского движения в России" (стр. 47). Особенно большим успехом пользовалась "Новь", отражавшая идеи народничества, волновавшие в то время русское общество. Ставя вопрос о влиянии Тургенева на американских писателей, Фелпс выделяет Генри Джеймса, хотя допускает, что это может показаться удивительным тем, кто привык судить об эстетических взглядах Джеймса по его поздним произведениям. Фелпс говорит об "открытии" Джеймсом творчества Тургенева как могучего источника вдохновения. Он приводит далее относящиеся к Тургеневу слова Хоуэллса, высказанные им в книге "Мои литературные пристрастия": "Я не могу выразить удовлетворение, которое мне доставило его творчество. Я могу только отчасти передать свое ощущение, сказав, что это было подобно счастью, которого я ждал всю мою жизнь..." (стр. 68). Хоуэллс пишет, что после того, как он прочел Тургенева, жизнь предстала перед ним в ином свете - показалась более серьезной и трудной, породив в нем чувство ответственности, которого он не знал раньше. "Рудин", по мнению Хоуэллса, был вызовом современному "нездоровому литературному вкусу" (стр. 68), ибо "метод Тургенева, по видимости безыскусственный, является истинно реалистическим и в то же время служит серьезной и подлинной моральной цели" (стр. 69). В Англии Фелпс находит признаки влияния Тургенева в некоторых романах Гиссинга, Мура и в особенности Голсуорси. Он указывает, что понимание Джоном Голсуорси реализма близко к тургеневскому. В статье "Неопределенные мысли об искусстве" Голсуорси, задаваясь вопросом о том, "что такое реализм?", ссылается на Тургенева как на "величайшего поэта, который когда- стр. 229 -------------------------------------------------------------------------------- либо писал прозой" и который в то же время яснее, чем какой-либо другой писатель, "воссоздавал перед нашими глазами облик людей и предметов" (стр. 113). Знаменательно стремление автора рассматривать героев романов Голсуорси и некоторых других английских писателей в сопоставлении с образами романов Тургенева. Он считает, что тургеневские образы, воплощающие определенные социальные силы русского общества, помогли Голсуорси создать галерею типов, характерных для английской действительности. Интересно отметить, что эти типы в свое время вызывали ассоциации с образами Тургенева и в представлении друзей Голсуорси - Джозефа Конрада и Эдуарда Гарнета. В письмах Конрада к Голсуорси, в которых он высказывает критические замечания о произведениях своего друга, часто упоминаются имена Рудина и Нежданова. Фелпс признает, что протест большинства героев Голсуорси против привилегированного класса, к которому они принадлежат, так же как и их "гамлетизм", выражен слабее, чем у героев Тургенева. "И все же порой он слишком сближает с Базаровым, Рудиным и Неждановым таких героев Голсуорси, как Харц (роман "Вилла Рубейн"), Ферран ("Остров Фарисеев"), даже Мильтоун ("Патриций"). Натяжками страдают и сравнения между Эгремонтом, центральным персонажем романа Гиссинга "Тирса", и некоторыми другими его героями - с одной стороны, и Рудиным и Неждановым - с другой. Он склонен также усматривать аналогию в фабуле, ситуациях и в взаимоотношениях героев у английских писателей и Тургенева даже там, где есть только видимость сходства, или в тех случаях, где оно является лишь результатом простого совпадения. Вторая часть книга посвящена периоду, предшествующему первой мировой войне и годам войны. В это время интерес в Англии к русской литературе - главным образом к произведениям Толстого, Достоевского и Чехова - настолько возрос, что при характеристике настроений английской общественности и состояния английской литературы принято было применять, с одной стороны, термин "русская горячка", а с другой - "возрождение". Автор считает, что в суждениях по вопросу о влияниях в этот период более уместны широкие обобщения в отличие от метода непосредственных конкретных сопоставлений, который он применял к исследованию "вопроса о влиянии Тургенева в период, предшествующий "русской горячке". В главе под названием "Руссо своего времени" о значении Толстого для английской литературы высказана точка зрения, что самое величие гения Толстого, по-видимому, препятствовало литературному ученичеству обычного типа. Фелпс называет "сверхъестественной" способность Толстого обнаруживать самое больное место современного общества -• общественные пороки. Впечатление среднего английского читателя о книге "Так что же нам делать?" было выражено журналом "Темпль бар" в 1890 году следующим образом: "После чтения ее поднимаешься уже не англичанином или русским, но просто человеком, глубоко взволнованным, с пробудившейся совестью..." (стр. 139). Фелпс отмечает, что идеи Толстого находили в Англии благоприятную почву. Его жестокие нападки на устоявшиеся традиции и условности могли смущать англичан, но в них самих были заложены бунтарские, полемические элементы, и иконоборчество Толстого вызывало у английских читателей тайную симпатию (стр. 140). В частности, по словам Фелпса, английской общественности в лице таких ее представителей, как Бернард Шоу, были близки мысли Толстого о том, что искусство должно служить человечеству. Ей не были чужды и взгляды Толстого на войну и его мысли о роли героев в истории; интерес к этим взглядам проявлял и Томас стр. 230 -------------------------------------------------------------------------------- Гарди. В июле 1909 года в письме в "Таймс" он выразил свое согласие с Толстым, с его "мастерским обвинительным актом против войны как современного принципа" (стр. 141). Эта солидарность с Толстым, весьма возможно, нашла свое выражение в эпической драме Гарди "Династы", в которой отражены те же события, что и в "Войне и мире". По мнению Фелпса, "в творческом воображении большинства крупных писателей после 1890 года, описывавших войну и ее последствия, "Война и мир" занимала определенное место" (стр. 141). "Нападки Толстого на бюрократизм государственных учреждений, растущую власть централизованного государства, империалистические тенденции, культ роскоши, праздность и паразитизм... - все эти идеи находили отзвук в различных слоях английского общества" (стр. 142). Автор считает очевидным, что между идеями Толстого и некоторыми течениями английской мысли существовало взаимопроникновение. Он находит сходные черты в характере обличения буржуазного общества у Толстого и Карлейля, общее между Толстым и М. Арнольдом, а также и Рескином - в особенности во взглядах Рескина на искусство. Ему представляется, что влияние Толстого сказывалось главным образом на философских идеях таких писателей, как Вильям Моррис, Герберт Уэллс, Бернард Шоу. В творчестве Джона Голсуорси оно определило изображение пропасти, отделяющей абстрактные принципы справедливости от применения их в учреждениях, созданных людьми, изображение отношений труда и капитала, классовой розни, жизни собственнических, привилегированных слоев, вопросов брака. По мнению Фелпса, английских писателей привлекала не только разрушительная критика, присущая творчеству Толстого. Его воздействие было стимулом для появления "романа идей". Оно побудило таких писателей, как Уэллс, сделать роман воплощением социальных, политических и моральных идей. Говоря о моральных исканиях Толстого, об его страстных, настойчивых поисках смысла жизни, Фелпс пишет: "...в более широком смысле этот вопрос лежал в основе всех мучительных исканий в этот период, и сила влияния Толстого на Запад... во многом объясняется тем фактом, что он выявил болезнь века с большей силой и интенсивностью, чем любой другой писатель" (стр. 150). О безжалостном разоблачении Толстым опустошенности и бесплодия современного общества говорил Бернард Шоу в речи, произнесенной в 1921 году, в годовщину смерти Толстого. Шоу назвал Толстого величайшим писателем века, способным проникнуть в суть социальных проблем, "показавшим нам убогость и абсурдность горделиво-праздной жизни, ради которой мы жертвуем вашей честью и счастьем ближних" (стр. 150). Он знал, пишет Шоу в предисловии к "Дому, где разбиваются сердца", что "Европа умерщвляла свою душу", погружаясь "в состояние расслабленности и опустошенности" в "перегретой атмосфере гостиной" (стр. 150 - 151), Шоу в своей речи говорил о "Плодах просвещения" Толстого как "первой пьесе из "Домов, где разбиваются сердца" и самой разрушительной" (стр. 151). Анализируя особенности Толстого-художника, автор отмечает его многогранность. С одной стороны, Толстому свойственен дар изображения широкого социального фона, "умение передать захватывающее дух ощущение времени и места" (стр. 148), с другой - сила сосредоточенности, способность проливать ослепительный свет "на какую-нибудь крошечную деталь широкого полотна" (стр. 148). Метод Толстого подлинно-"новый образец реалистического мастерства, который явился вкладом в эволюцию романа XX века и о котором могут не знать лишь немногие современные писатели" (стр. 149). стр. 231 -------------------------------------------------------------------------------- Глава, посвященная Достоевскому, вносит ясность в вопрос об отношении английских читателей к этому сложному писателю. Вначале произведения Достоевского встретили в Англии гораздо более холодный прием, чем произведения Толстого и Тургенева; многое в его творчестве казалось слишком необычным. Среди тех, кому удалось постигнуть наиболее сильные стороны творчества Достоевского, Фелпс называет Джорджа Гиссинга. В своей книге о Диккенсе (1898) Гиссинг развивал мысль об общих чертах творчества Достоевского и Диккенса, утверждая, что Диккенс, если бы его не разделяли с Достоевским воспитание и национальные особенности, - мог бы написать "Преступление и наказание". Главы, посвященные Мармеладову, Гисоинг находил особенно "диккенсовскими". Вместе с тем он считал, что Достоевский, на котором сказалось влияние Диккенса, был как реалист выше последнего. Причина здесь, по его мнению, заключалась в том, что Достоевский был способен смотреть в лицо таким фактам, которые "Диккенс был вынужден игнорировать или на которые он лишь робко намекал" (стр. 163). Так, Гиссинг высказывал убеждение, что образ Сони Мармеладовой был бы немыслим в английской литературе. Фелпс, со своей стороны, видит признаки влияния Достоевского на Гиссинга (особенно в рисуемых последним картинах жизни трущоб), а также на Стивенсона (повесть "Странная история доктора Джекила и мистера Хайда" и рассказ "Марк-хейм"), а также на ряд других писателей. Однако он убежден, что ни один из этих писателей не достигал глубины Достоевского. Автор устанавливает, что в отношении английской читающей публики к Достоевскому перед первой мировой войной наметался перелом; холодность уступила место энтузиазму, принимающему порой форму истерии. Это можно объяснить изменениями в общественном сознании, претерпевшем в ту пору определенный кризис. Влияние идеалистической философии Шопенгауэра, Ницше, Бергсона и Фрейда с его психоанализом обусловило в этот период тягу к иррациональному, к мистике. В связи с этим возник интерес ко всему болезненному, анормальному в произведениях Достоевского, и именно эта сторона его творчества была поднята на щит. Автор справедливо заключает, что творчество Горького, ставшее известным в Англии уже в первом десятилетии XX века, во многом явилось антитезой творчеству Достоевского. "В то время как у Достоевского жалость возводится в религиозный принцип, рассматривается как самоцель, у Горького она возбуждает гнев, становится стимулом к действию" (стр. 185). Спорным представляется, однако, категорический вывод автора о том, что культ Достоевского в Англии препятствовал восприятию идей Горького. При этом он приводит слова одного из поклонников Достоевского - Стивена Грехэма, который утверждал в 1916 году, что "Россия, против которой восстает Горький, - мистическая, чуждая практическим интересам Россия, Россия паломников и художников, - как раз представляет наибольший интерес для нас в Англии" (стр. 186). Стивен Грехэм, однако, выражал в данном случае точку зрения определенных кругов;: этой точки зрения не придерживались Шоу, Уэллс, Голсуорси и другие передовые представители английской общественности, понимавшие значение Горького для русской и мировой литературы. Более правомерно суждение автора об отношении английских читателей к Чехову. Он говорит о том, что большинство поклонников Чехова, не поняв особенностей реализма писателя, создали культ Чехова, приспособив его мировоззрение к своему восприятию жизни, находя в нем пассивность, пессимизм и стр. 232 -------------------------------------------------------------------------------- безразличие. Подобному отношению к Чехову Фелпс противопоставляет взгляд Бернарда Шоу, который находил, что в отражении Чеховым в "Вишневом саду" настроений меланхолии, ощущения тщеты жизни, свойственных героям пьесы, заключен глубокий политический и социальный смысл. Фелпс отмечает, что после первой мировой войны наметился перелом в отношении к русской литературе. В двадцатые годы возникают враждебные русской литературе тенденция. Они были выражены, в частности, в статье Вирджинии Вульф "Русская точка зрения" (1925), автор которой стремился доказать, что дух русской литературы чужд англичанам. Но обычно во времена отхода английского романа от традиций русской литературы "писатели и критики склонны выплескивать ребенка из ванны вместе с водой" (стр. 14). В заключение автор пишет: "Английский роман... имеет свои сильные, глубоко укоренившиеся традиции, как романтические, так и реалистические, и он не нуждается во внешних стимулах. Но его сила всегда сказывалась также в его необычайной восприимчивости, в способности усвоения того, что он находил ценным в культуре других стран. Русское влияние... стало частью культурного климата, и мы вдыхаем его так же естественно, как воздух... Безусловно не будет преувеличением сказать, что великие русские писатели... стали частью традиции английской художественной литературы" (стр. 193). Основное достоинство книги Гильберта Фелпса в том, что она проникнута духом понимания русской литературы, любовью к ней и объективным стремлением найти ей должное место в истории развития английской литературы. Автор правильно понял суть влияния русского романа, и в особенности произведений Толстого и Тургенева, на английскую литературу. Его книга может сослужить хорошую службу и в деле поддержания традиций английского реалистического романа, что особенно необходимо в период оживления в Англии антиреалистических течений, и в деле укрепления дружественных связей между русским и английским народами. стр. 233