"Никакие ругательства критики не могли, не могут и никогда не смогут уничтожить действительно талантливое произведение; никакие похвалы критики не могли, не могут и никогда не смогут сохранить в литературе бездарное произведение. Всякая талантливая (это обязательное условие) книга найдет читателя и прославит ее автора. В то же время можете исписать сто газетных листов восторженными отзывами о плохой книге, и читатель не запомнит даже фамилии ее автора". (Е. Петров. Из письма В. Беляеву)1. О ЛЕДЯНЫХ ПРОРУБЯХ И МАВРИТАНСКИХ БАНЯХ И Ильф и Е. Петров некогда жестоко высмеяли тактику мгновенных перемещений писателя из ледяной проруби прямо на верхнюю полку мавританских бань. Эти перемещения не только смешны, они никому так не вредят, как самому писателю, для репутации которого роскошные бани могут оказаться едва ли не опасней, чем ледяная прорубь. Творчество И. Ильфа и Е. Петрова - явление чрезвычайно живое, сложное, полное движения. Талантливые и честные сатирики, они начали свой путь в период, когда сатира была оружием рабочего класса в его классовой борьбе против разгромленной, но не смирившейся буржуазии, когда им, вместе с В. Маяковским и М. Кольцовым, приходилось активно отстаивать самое сатиру от посягательства горе-теоретиков, пытавшихся лишить рабочий класс этого его оружия, когда складывался облик нового быта и молодая советская сатира, уже насчитывавшая несколько славных имен, напряженно искала форм своего дальнейшего развития. Их творческий путь не был ровной и гладкой дорогой. Это трудный, тернистый путь, знающий подъемы и спады, находки и неудачи, завоевания и поражения. Это был путь исканий, творческого роста, идейного созревания, овладения мастерством. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Выдержки из письма В. Беляев опубликовал в своих воспоминаниях о Е. Петрове ("Советская Украина", 1956, N 6). стр. 110 -------------------------------------------------------------------------------- Но раскрыть творчество И. Ильфа и Е. Петрова во всей его сложности и движении нелегко: к истине придется пробиваться через густой лес литературных легенд, получивших, благодаря частому повторению, видимость достоверности, через заросли схем, плотно окруживших живое наследие наших сатириков. Чтобы обнажить глубокую сердцевину творчества И. Ильфа и Е. Петрова, чтобы найти истину, необходимо отбросить одну за другой эти схемы, но, отбрасывая, важно не заменить их новыми. А опасность в новых схемах уже есть. Много лет утверждалось, что в сатире Ильфа и Петрова нет положительного содержания, нет образов строящегося, нового мира. Это утверждение было беспочвенным и нелепым. Но убедительней ли, опровергая его, заявить, как это сделал Д. Молдавский ("Нева", N 5 1956), что в творчестве Ильфа и Петрова "всегда" рядом с отрицательными образами проходит "настоящая жизнь"? Ведь это неправда. Ильф и Петров пришли в литературу патриотами и преданными партии людьми. "Для нас, беспартийных, никогда не было выбора - с партией или без нее. Мы всегда шли с ней", - писал Е. Петров позже1. Но достаточно ли быть патриотом, чтоб без труда, сразу, найти те сложные формы отражения нового в сатире, которые и до сих пор найдены, открыты, использованы нашей литературой далеко не во всей возможной полноте? У Ильфа и Петрова по существу не было предшественников в этом отношении. Над художественным воплощением положительного в сатире, таким воплощением, чтобы положительное не выламывалось из общего сатирического тона, а органически сочеталось с ним, Ильф и Петров работали одновременно с Маяковским ("Клоп" и "Баня" появились позже "Двенадцати стульев" и прежде "Золотого теленка"). И не нужно прятать тот факт, что в первом, журнальном, варианте "Двенадцати стульев" не было вовсе положительных образов, что, когда авторы включили в последующие издания "положительные" главы - о Треухове и открытии трамвая в Старгороде, в них удачными оказались только едкие сатирические штрихи, что понадобилось много труда, поисков, горьких неудач и неожиданных открытий, прежде чем пахнуло в романе "Золотой теленок" свежим ветром новостроек, прежде чем были созданы четкие по своей политической определенности фельетоны. Ильфа и Петрова. Хрестоматийный глянец не возвеличит писателей, напротив, он грозит обесцветить их. Еще недавно бытовало мнение, что романы Ильфа и Петрова - произведения слабые, что подлинную славу им принесли лишь поздние их газетные фельетоны. Но разве, выдвинув утверждение прямо -------------------------------------------------------------------------------- 1 Здесь и ниже цитируются записи, планы и наброски Е. Петрова к книге "Мой друг Ильф", над которой он работал в последние годы жизни. Воспоминания его об И. Ильфе, опубликованные в книге "И. Ильф. Записные книжки", М. 1939, и в газете "Литература и искусство" от 18 апреля 1942 года, являются вариантом этой работы. Рукопись Е. Петрова хранится в ЦГАЛИ. стр. 111 -------------------------------------------------------------------------------- противоположное, - что именно "Золотой теленок" есть вершина творчества Ильфа и Петрова, а более поздние их произведения если и заслуживают внимания, то лишь потому, что писатели и в них продолжали идеологическую борьбу (как будто эти произведения не были новым этапом в развитии и формы и содержания ильф-и-петровской сатиры), - разве здесь Д. Молдавский не оказался еще дальше от истины, неожиданно для себя принизив значение самых зрелых произведений писателей? Мы очень любим Ильфа и Петрова, мы охотно говорим и спорим о них, но знаем мы их слишком мало: их творчество все еще не изучено, биографии не написаны, произведения не собраны. Могли же быть такие казусы, когда рассказы Е. Петрова "Загадочная натура", "Записная книжка" и "Энтузиаст" были изданы (и переизданы) как рассказы Ильфа и Петрова ("Загадочная натура", М. 1948, и Киев, 1949); когда журнал "Огонек", издав рассказ Ильфа и Петрова "Тоня" (М. 1947), снабдил его краткой биографической справкой, в которой были грубо искажены четыре важнейшие даты жизни и творчества писателей и отчество одного из них, а в статье "Ильф" Большой Советской Энциклопедии сообщалось о работе молодого Ильфа в "Гудке", но ни словом не было упомянуто, что зрелые и наиболее плодотворные годы своей жизни он отдал фельетонистской работе в "Правде! И эти казусы не вызвали возмущения, за ними не последовало поправок. Их просто не заметили. Немало, мягко выражаясь, фактических неточностей и в статье Д. Молдавского. Он утверждает, например, что сценарий фильма "Цирк", написанный "совместно с В. Катаевым", свидетельствует о поисках писателями нового стиля "с дружески юмористической интерпретацией образов". Можно ли всерьез принимать такое доказательство, если, не говоря уже о том, что В. Катаев не был соавтором этого произведения (он был соавтором Ильфа и Петрова в их работе над пьесой "Под куполом цирка"), если эту "интерпретацию" придал сценарию режиссер Г. Александров, исключивший из него всю сатирико-бытовую, фельетонную сторону, если эта "интерпретация" и заставила Ильфа и Петрова убрать свои имена с заглавных титров картины? Можно ли всерьез принимать или не принимать наблюдения Д. Молдавского над развитием темы или изменением сатирического образа у Ильфа и Петрова - от романа "Золотой теленок" к рассказу "Гелиотроп" и "Необыкновенным историям из жизни города Колоколамска", если и "Необыкновенные истории" и "Гелиотроп" были написаны значительно раньше "Золотого теленка"? Обилие этих "неточностей" - не столько вина Д. Молдавского, сколько наша общая беда: никогда не появлялся в печати интересный сценарий Ильфа и Петрова "Под куполом цирка" (легший в основу фильма "Цирк"), а "Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска", подобно многим другим забытым произведениям этих авторов, затерялись в старых комплектах журнала "Чудак". стр. 112 -------------------------------------------------------------------------------- О "ДВЕНАДЦАТИ СТУЛЬЯХ" Ильф и Петров отдельно появились в литературе в 1923 году. Именно в те годы, когда будущий подпольный миллионер Корейко, учтя ситуацию, сменил оранжевые ботфорты времен военного коммунизма на серый английский костюм и открыл на Сретенском бульваре лжеартель "Реванш", в газете "Гудок" начинал работу молодой журналист и сатирик Илья Ильф, а в юмористическом журнале "Красный перец" проходил первую свою боевую сатирическую школу двадцатилетний Евгений Петров. "В Москве в ту пору уже бегали новые моторы с хрустальными фонарями, двигались по улицам скоробогачи в котиковых ермолочках и в шубках, подбитых узорным мехом "лира". В моду входили остроносые готические штиблеты и портфели с чемоданными ремнями и ручками. Слово гражданин начинало теснить привычное слово товарищ, и какие-то молодые люди, быстро сообразившие, в чем именно заключается радость жизни, уже танцевали в ресторанах уанстеп "Дикси" и даже фокстрот "Цветок солнца". Над городом стоял крик лихачей, и в большом доме Наркоминдела портной Журкевич день и ночь строчил фраки для отбывающих за границу советских дипломатов". Так изображают первые годы нэпа Ильф и Петров в "Золотом теленке". В эти годы бурно развивалась сатира, сложная, многоликая, противоречивая, как само это время. Убежища в сатире искали те, кто ненавидел советскую власть, для кого ее победа оборачивалась полным крахом, и те, кто еще не понимал ее, кому действительность представлялась бессмысленным нагромождением фактов и вещей. За ироническим скепсисом и всеядной усмешкой прятались сомневающиеся и колеблющиеся. Но для литературного авангарда сатира стала боевым оружием, средством борьбы против врагов, больших и маленьких, против мелкой буржуазии, поднявшей голову и обольщавшей себя надеждами, что революция обанкротилась, против тех, кто изменял делу пролетариата, скатываясь в болото обывательщины. Со всей политической прямотой звучали сатирические стихи Демьяна Бедного. Гремел непримиримый Маяковский. В многочисленных тогда сатирико-юмористических журналах (кроме "Красного перца", издавались доныне популярный "Крокодил", известный сотрудничеством Маяковского "Бузотер", переименованный с середины 1927 года в "Бич", "Смехач", позже сменившийся журналом "Чудак", ленинградский "Бегемот", крестьянский "Лапоть") выступала талантливая советская молодежь. Здесь были рассказы и фельетоны М. Кольцова, Ю. Олеши, В. Катаева, А. Зорича, Л. Никулина. Здесь печатались Г. Рыклин, В. Шкловский, В. Ардов, В. Лебедев-Кумач, Е. Зозуля. Именно в этом потоке боевой, наступательной сатиры, вбирая в себя некоторые ее тенденции и полемически преодолевая другие, возник в 1927 году (в работе над романом "Двенадцать стульев") необыкновенный двойной писатель Илья Ильф и Евгений Петров. стр. 113 -------------------------------------------------------------------------------- Обладавшие тонким слухом к стилю и поэтому почти не поддававшиеся неосознанным влияниям, Ильф и Петров тем не менее при первых своих шагах испытали влияние Валентина Катаева и его юмористической повести "Растратчики". Чем объяснить, что именно В. Катаев, уступающий как сатирик двойному автору Ильфу и Петрову, стал для них, по выражению Е. Петрова, "метром" в самый ранний период их совместного творчества, а повесть "Растратчики", талантливая, живая, остроумная, но не составившая эпохи в литературе, послужила своего рода первоначальным образцом для "Двенадцати стульев"? В 1927 году 30-летний Ильф был уже человеком сложившихся литературных взглядов, прошедшим большую школу жизни и газетной работы. 24-летний Евгений Петров являлся автором нескольких десятков юмористических рассказов, опубликованных в журналах, и трех самостоятельных сборников. По-видимому, обоих привлекала мысль о крупном сатирико-юмористическом произведении, тем более, что сатирическая повесть была весьма популярным жанром в середине 20-х годов. Однако и пессимизм М. Булгакова (автора сатирических повестей "Дьяволиада" и "Роковые яйца"), и скепсис тогдашнего М. Зощенко (см. его повесть "О чем пел соловей", 1926), и рассудочная сатира эренбурговского "Хулио Хуренито" были чужды Ильфу и Петрову. В. Катаев же, в прошумевшей тогда повести "Растратчики" (1926) стремился набросать движущуюся сатирико-юмористическую картину жизни, с жадным интересом рассматривая ее комические детали, веря в торжество радостного и светлого в ней. В самой специфике его таланта (особенно если говорить о таланте молодого В. Катаева, В. Катаева - юмориста и сатирика) было нечто, очень роднившее его с талантом Е. Петрова, а потому близкое сложному художнику Ильфу и Петрову. Не случайно в основе известной катаевской комедии "Квадратура круга" (1928) лежит рассказ Е. Петрова "Семейное счастье" (ок. 1927), причем не только сюжет, мысль, характеристики персонажей, но даже юмор обоих произведений были так близки, словно бы это один автор выступил в двух жанрах. Не случайно В. Катаев и позже сотрудничал с Ильфом и Петровым (кроме комедии "Под куполом цирка", ими сообща написана и сатирическая комедия "Богатая невеста"). В "Двенадцати стульях" нетрудно найти следы влияния "Растратчиков" (сходное освещение отдельных персонажей, иногда знакомые ситуации и выражения). В первых, самых слабых главах романа это особенно заметно. Повесть В. Катаева настолько занимала Ильфа и Петрова, что в первоначальном варианте романа, в главах, оставшихся неопубликованными, были выведены даже ее прототипы и в веселых тонах рассказывалось о том, как воспринял ни в чем неповинный редакционный кассир свое художественное изображение в виде растратчика. Но следы влияния так и остались следами. Уже по мере развертывания романа, от главы к главе, видно, как крепнет, офор- стр. 114 -------------------------------------------------------------------------------- мляется оригинальная творческая манера Ильфа и Петрова, углубляется их собственное видение, и не только по рельефности изображения, но по широте охвата жизни, по большой политической и сатирической остроте роман оставляет далеко позади себя "Растратчиков" и всю юмористическую прозу середины 20-х годов. * * * Ситуация с несколькими одинаковыми предметами, в одном из которых спрятан клад, не была откровением сама по себе. Но ведь и история с приезжим чиновником, принятым за ревизора, не была слишком оригинальной в свое время. В истории с мнимым ревизором Гоголь уловил нечто, неожиданно осветившее давно созревшие его наблюдения, давшее им смысл, толчок. Он нашел свой сюжет, нашел и взял его, хотя этот сюжет был придуман не им. Такой же сюжетной находкой была для Ильфа и Петрова история о двенадцати стульях. Именно в условиях времени, в которое жили и которое изображали Ильф и Петров, она давала возможность построить сюжет не только очень емкий, но и сюжет современный, действительный, при всей его условности: революция перевернула, перекроила мир; все пришло в движение - люди и вещи; поиски стула, который столько лет мирно стоял в гостиной среди одиннадцати своих собратьев, могли на самом деле превратиться чуть ли не в эпопею. Такой же находкой для писателей, задумавших дать широкую сатирико-юмористическую картину быта, оказался их легкомысленный и предприимчивый герой- жулик Остап Бендер. Кто еще, как не он, мог бы так смело провести авторов по всем кругам обывательского мира, с таким знанием и ироническим, чуть пренебрежительным отношением к обывательской морали? Остап Бендер и история его приключений оказались своеобразным "ключом" к миру, где живут Воробьяниновы и "людоедки" Эллочки. В свое время "Двенадцать стульев" вызвали немало споров по поводу того, что это - сатира или юмор? Многим казалось, что для сатиры этот роман слишком радостен и легок. Для юмора же он слишком задевал. Сами авторы считали свой роман сатирическим. Но к сатире Ильфа и Петрова нельзя подходить как к тиру, в котором выставлены в ряд предназначенные для сатирического попадания фигуры. Писателей влекла жизнь, смешная и трогательная, грустная и патетическая; обладавшие обостренным чувством юмора, они видели смешное прежде всего, и не только смешное в чистом виде, но и то смешное, что просвечивало и в трогательном, и в грустном, и в патетическом; они видели мир в его комическом своеобразии, колорит времени и быта с их неповторимыми внешними приметами. Но, они были патриотами и преданными революции людьми, и то, что представлялось им не только смешным, но вредным или враждебным, они изображали зло и непримиримо. стр. 115 -------------------------------------------------------------------------------- Правда, в "Двенадцати стульях" гражданский голос Ильфа и Петрова - сатириков еще не звучит с той полной мощью, с какой зазвучал он несколько лет спустя, в фельетонах "Правды". Молодым писателям еще не хватало политической страстности, не хватало жестокости в отношении к общественному злу. Десятилетие революции представлялось им грандиозным сроком, главное зло казалось ушедшим в далекое прошлое. Самым нелепым и вредным, что находили они в окружающем их советском мире, оказывались Альхен, разграбивший туальденоровый чертог старгородского собеса, трусливые спекулянты Дядьев и Кислярский, вздорная супруга инженера Щукина и певец многоликого Гаврилы - Никифор Ляпис-Трубецкой. Пройдет время, Ильф и Петров станут жестче и непримиримее, найдут более глубокие объекты для своей сатиры. Альхена сменит Корейко, вместо Дядьева и Кислярского они познакомят нас с ответственным Полыхаевым и полуответственным Скумбриевичем, вместо Эллочки Щукиной - с озлобленными обитателями Вороньей слободки. Но и в "Двенадцати стульях" адрес сатиры Ильфа и Петрова четок. Сатирически изображая быт, они не были, однако, сатириками-бытописателями, обличающими нравственные пороки, присущие людям вообще (таким сатириком-бытописателем считал себя М. Зощенко). В первом же своем романе они выступили как социальные сатирики, обличая не столько нелепости внутри нас, сколько врагов социализма, больших и малых, находящихся между нами, то, что мешало нашей стране на пути к торжеству революции, что отравляло здоровую радость жизни. Ильф и Петров не боялись прямолинейности публицистических выступлений, внося даже в романы свои журналистский задор. Уже в "Двенадцати стульях" мы встречаем гневную филиппику против закрытых дверей. Уже здесь писатели не боятся дать иногда герою прямолинейную, "в лоб", характеристику. Большой резонанс вызвал в свое время по-фельетонному боевой образ халтурщика Ляписа. Газеты подхватили его, видя в нем конкретный обличительный материал и требуя навести порядок на Солянке 12 (во Дворце труда, названном в романе Домом народов), где особенно рьяно подвизались халтурщики, а Маяковский использовал этот образ - в своей литературной борьбе. В романе не было активных положительных героев, и вообще изображение "настоящей жизни", как уже было сказано выше, не удалось. Но, несмотря на это, положительная идея романа ясна и оптимистична. Она - в радостном торжестве над темными силами прошлого, трусливо и злобно прячущимися в уголках нового мира, она - в уверенности авторов, что к старому возврата нет, что мечты "бывших" о повороте истории вспять - смешны и безнадежны. Смех успешно играет здесь главную роль нападающего и торжествующего героя. "Живем мы, знаете, как на вулкане... - рассуждает архивариус Варфоломеич, собравший у себя ордера на реквизированную ме- стр. 116 -------------------------------------------------------------------------------- бель. - Все может произойти... Кинутся тогда люди искать свои мебеля, а где они, мебеля? Вот они где! Здесь они! В шкафу. А кто сохранил, кто уберег! Коробейников! Вот господа спасибо и скажут старичку, помогут на старости лет..." Остап с готовностью поддерживает старика: ему-то все равно,. на вулкане или не на вулкане, ему бы получить ордера на стулья с бриллиантами. Но читатели хохочут вместе с авторами. И тем и другим совершенно понятно: зря старается старичок, не кинутся люди за "своими мебелями", придется Коробейникову другими путями обеспечивать свою старость. Авторы хохочут над Воробьяниновым, который мечется по стране, разыскивая остатки своего былого богатства; над тайными членами союза "Меча и Орала", поверившими проходимцу, что может вернуться капитализм; над стяжателем-священником, колесящим в поисках генеральшина гарнитура, в котором ни черта нет. Нет для них больше места в жизни, и даже клад перешел уже в руки новых хозяев. Поэтому так выразителен финал романа, финал, в котором читатель (для авантюрного романа это было бы немыслимо) торжествует поражение героя: "Так вот оно где, сокровище мадам Петуховой! Вот оно! Все тут! Все сто пятьдесят тысяч рублей ноль ноль копеек, как любил говорить Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендер. Бриллианты превратились в сплошные фасадные стекла и железобетонные перекрытия, прохладные гимнастические залы был" сделаны из жемчуга. Алмазная диадема превратилась в театральный зал с вертящейся сценой, рубиновые подвески разрослись в целые люстры, золотые змеиные браслеты с изумрудами обернулись прекрасной библиотекой, а фермуар перевоплотился в детские ясли, планерную мастерскую, шахматный кабинет и бильярдную. Сокровище осталось, оно было сохранено и даже увеличилось. Его можно было потрогать руками, но нельзя было унести. Оно перешло на службу другим людям". "Двенадцать стульев", несмотря на осторожное молчание критики, были тепло и сразу приняты читателем. О романе говорили, пересказывали его, читали вслух. Афоризмы и словечки Ильфа и Петрова входили в обиход. На роман ссылались и цитировали его в печати. В первые пять лет разошлось семь изданий романа. С необычайной быстротой начала расти зарубежная слава писателей. "Двенадцать стульев" издавали во Франции и Италии, в; Англии и Америке, в Болгарии, Венгрии, Польше, Греции, в Норвегии, Швеции, Финляндии, Дании, в Индии и Китае, в Югославии (на сербском, хорватском и македонском языках), в Чехословакии (на чешском и словацком). Роман выходил отдельными изданиями (и в некоторых странах неоднократно), печатался в отрывках в журналах и газетных приложениях. "Крокодил" острил, что, выпуская ежегодно по двенадцать стульев во всех городах мира, Ильф и Петров приведут к перепроизводству мебели на западе. стр. 117 -------------------------------------------------------------------------------- Любопытно, что в жадном интересе, который вызвал за рубежом советский сатирический роман, не было ничего-общего с злопыхательским интересом к недостаткам или неудачам советской России. Не известно ни одного случая, чтобы сатира Ильфа и Петрова была использована нашими противниками как свидетельство против нас. Зато известно, что роман, неоднократно издавашийся в Германии до 1932 года и после 1945, не только ни разу не был переиздан в годы гитлеровского господства, но даже горел на фашистских кострах. "Нам оказана великая честь, - писали Ильф и Петров в 1933 году, - нашу книгу сожгли вместе с коммунистической и советской литературой". Зарубежных читателей роман привлекал главным образом своим юмором, тем глубинным юмором жизни, который выходит за рамки одной эпохи или одной страны. Разве только советским людям знакома суетливая фигура Полесова, озабоченно бегающего по улицам и сующего нос не в свои дела, разве только нам попадаются надувающие в молчании щеки Воробьяниновы? Кому из итальянцев или французов не напомнит нечто очень знакомое "Междупланетный шахматный конгресс"? Кто из посещающих Швейцарию с туристскими целями не вспоминал о Бендере, который взимал плату за вход в провал - "чтобы он не слишком проваливался"? Характерны в этом отношении две зарубежные переделки романа для кино. В 1933 году объединенная польско-чешская кинофирма в Варшаве выпустила фильм "Двенадцать стульев" из "польско-чешской жизни". Действие его было перенесено в Польшу и Чехию, а центральную роль, соответствующую роли Остапа Бендера, играл выдающийся польский комедийный актер А. Дымша. Фильм пользовался большим успехом и долго не сходил с экранов Праги и Варшавы. В 1937 году по роману "Двенадцать стульев", довольно близко повторяя его ситуации, была сделана кинокомедия в Англии под названием "Пожалуйста, сидите!", но здесь действие происходило в Манчестере, а все действующие лица были англичане. РОМАН О "ЗОЛОТОМ ТЕЛЕНКЕ" Слава, выпавшая на долю "Двенадцати стульев", не принесла самоуспокоения. Впрочем, Ильф и Петров далеко не сразу осознали эту славу. Пока она созревала в читательской глубине, молодые авторы, мучимые робостью и неверием в себя, какое-то время вообще не понимали, хорошо ли то, что ими написано, принято ли это публикой. А ведь надо было работать дальше. Жизненный опыт просился в художественные образы, фантазия, юмор, негодование писателей не иссякли, творческие силы их выросли. И не тогда, когда они работали над первым своим романом, а именно теперь, когда встал вопрос: как дальше? - начались мучительные поиски собственного творческого пути, сопровождаемые беспощадно критическим отношением к себе. стр. 118 -------------------------------------------------------------------------------- Ильф и Петров пишут повесть "Светлая личность". Не уступающая по молодому задору их первому роману, она все-таки не удовлетворяет их. Они даже не заботятся об издании ее отдельной книжкой. Вновь возвращаются к "Двенадцати стульям", включая в них "положительные" главы об открытии в Старгороде трамвая. Но главы эти оказываются малоудачными. Возникает остроумный и мрачный цикл рассказов об обывателях - "Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска", затем серия сатирических сказок "1001 день, или новая Шахерезада". "Мы чувствуем, что надо писать что-то другое. Но что?" - замечает Е. Петров. Творческая неуверенность авторов отражалась в пестроте их тогдашних псевдонимов. Под их произведениями часто возникали остроумные временные имена: Ф. Толстоевский, Виталий Пселдонимов, Дон-Бузильо, Коперник. Новые замыслы вытесняли прежние, мешая им осуществиться до конца. Цикл сказок остался незаконченным, повесть "Летучий голландец" не пошла дальше планов и набросков. Был начат и отложен роман "Великий комбинатор" (первый вариант "Золотого теленка"). Во всех этих пробах, поисках и сомнениях постепенно вырисовывалось общее направление - Ильф и Петров упорно пробивались к большой сатирической силе и остроте, к политической глубине и зрелой партийности творчества. В стране шла последняя и жестокая вспышка классовой борьбы - это был период коллективизации, разгрома кулачества, серьезных успехов социалистического строительства. Ильф и Петров работали в боевом сатирическом журнале "Чудак". Журнал возглавлялся М. Кольцовым, в нем участвовал Маяковский. Ильф и Петров не принадлежали к числу близких друзей Маяковского, но их крепко связывало то, что они были единомышленниками и товарищами по борьбе. "В какой-то степени Маяковский был нашим вождем", - писал Е. Петров позже. Маяковский одним из первых приветствовал появление Ильфа и Петрова в литературе. Их роман "Двенадцать стульев" он назвал замечательным романом, а известного Гаврилу, который то порубал бамбуки, то испекал булку, - классическим Гаврилой. Маяковский навсегда остался для Ильфа и Петрова превосходным писателем и дорогим человеком. "Ильф очень любил Маяковского. Его все восхищало в нем. И талант, и рост, и голос, и виртуозное владение словом, а больше всего литературная честность", - писал Е. Петров. В день награждения орденом Ленина (в 1939 году) Е. Петров с горечью вспомнил о двух дорогих ему людях, не доживших до этого дня: об Ильфе и о Маяковском. Именно на Маяковского успешно равнялись Ильф и Петров в своем стремлении к боевой партийности и беспощадности сатиры в рассматриваемый нами период. Была еще одна творческая проблема, не решив которую писатели не могли двигаться дальше, - проблема положительного в сатире. Собственно в проблему это вылилось в недавние годы. Ильф стр. 119 -------------------------------------------------------------------------------- и Петров, вообще не любившие рассуждать и выступать с декларациями ("Писатель должен писать!" - было их лозунгом), не теоретизировали на эту тему и не выдвигали формулировок. Но образного "ее решения они настойчиво и трудно искали в 1929 - 1930 годах, идя здесь следом за Маяковским и рядом с ним. Вокруг новыми силами и с каждым днем все звучнее шумела жизнь. В ней было немало ненавистного, старого", косного, на что со всей беспощадностью должна была обрушиться сатира, но еще больше в ней было строящегося и утверждающегося, и молодые сатирики, люди революционной, юной, - бурно растущей страны, не могли где-то за бортом своего творчества оставлять самое главное, то, чем они жили и ради чего боролись, - побеждающую и светлую радость созидания. Их поиски в этом направлении отразились в одном из неосуществившихся замыслов 1930 года - в либретто обозрения "Путешествие в неведомую страну". Писатели задумали рассказать здесь о том, что можно наши обычные будни представить как жизнь неведомого мира. Именно так показывает их своему чудаку-профессору, поверившему, что он попал в 2030 год, его остроумный ассистент. "Неведомой страной" оказывается наша страна, какой была она в 1930 году, а в качестве "чудес" предстают и сцены сатирические (живописующие нудное собрание, похожее на молебен, или высмеивающие загадочный "попугайский" язык бюрократов) и сцены, с радостным юмором утверждающие замечательные новые особенности, которые приобрела жизнь (демократизм в Красной Армии, "чистка", -после которой заработала лучше "машина" управления и др.)1. Весной 1930 года, вместе с группой советских и зарубежных журналистов и делегацией ударников с фабрик и заводов, Ильф и Петров выехали на открытие Турксиба, и вслед за этим совершили поездку по Средней Азии. Е. Петров оказался в Средней Азии впервые, но И. Ильф уже побывал здесь пятью годами раньше, по командировке газеты "Гудок". Изменения, преобразившие за прошедшее пятилетие этот край, потрясли его. Из этой поездки писатели привезли фотографии Ильфа, иллюстрированные этими снимками очерки, но главное - поездка дала наблюдения и материалы, которые позволили им не только дописать, но завершить, осветить цельной идеей роман "Золотой теленок". У нас принято ставить "Золотого теленка" особняком в истории советской литературы, иногда лишь соотнося его с другими сатирическими произведениями эпохи. Но разве сатирическое произведение сохраняет литературные связи только с произведениями сатирическими же? Разве этот роман не связан теснейшим образом с героической, пронизанной пафосом созидания литературой первой пятилетки? "Золотой теленок" только по своему сатирико-юмористическому жанру, по нацеленности на уничтожение отрицательного стоит -------------------------------------------------------------------------------- 1 Либретто обозрения "Путешествие в неведомую страну" опубликовано в журнале "Советская Украина", N 1, 1957. стр. 120 -------------------------------------------------------------------------------- особняком среди этой литературы, по идейной же направленности, по положительному материалу, вызвавшему его к жизни, роман, особенно его 3-я часть, этой литературе очень близок. Напомним, что "Золотой теленок" был одним из первых романов, восторженно отозвавшихся на первые успехи индустриализации и великие перемены, происходившие в стране. Как-то забылось, что Ильф и Петров и здесь шли еще нехожеными путями: ведь "Соть" Л. Леонова и "Гидроцентраль" М. Шагинян были ровесниками "Золотого теленка", а "Время, вперед!" В. Катаева, "День второй" и "Не переводя дыхания" И. Эренбурга, "Большой конвейер" Я. Ильина явились позже. В центре романа "Золотой теленок" снова оказался уже знакомый читателям образ "великого комбинатора" Остапа Бендера, обрисованный многостороннее и глубже, более "всерьез"; этот образ стал сложнее и еще выразительней. Характерная особенность Остапа Бендера, особенность, определяющая его поступки, - ненасытная потребность в счастье, славе, может быть, власти. Бендера влекут не деньги сами по себе, хотя на протяжении романа он не раз декламирует о "бескорыстной" своей любви к деньгам. Натура деятельная и честолюбивая, он жаждет популярности, хочет стать центром внимания. Его влечет тот широкий мир настоящих дел и настоящих людей, который Ильф и Петров называют "большим миром" и в котором пассажирам "Антилопы" нет места. Но "дел"-то совершать Бендер как раз и не хочет. Ему социализм ни к чему, он - "частное лицо". Бендер выбирает стезю, кажущуюся ему более увлекательной и, конечно, более надежной, - он предпочитает традиционную погоню за золотым тельцом, за которым в течение последних столетий устремлялись и в жизни и в литературе тысячи Растиньяков. Герой не остановился на полпути, он достиг вожделенной цели... Но большой мир больших дел и больших людей остался по-прежнему далеким для него и недоступным: оказалось, что деньги больше не открывают туда дороги. И миллионер терпит неудачу за неудачей. После открытия Восточной магистрали он остается в пустыне: пассажиры литерного поезда забывают о нем, симпатичные студенты политехникума покидают купе вагона, едва лишь увидев, что у Бендера: слишком много денег. Парад не состоялся. "Хрустальная мечта была разбита вдребезги". Здесь мы встречаемся в творчестве Ильфа и Петрова с характерной для революционной советской сатиры тенденцией не только бичевать, уничтожать, высмеивать, но и отразить хотя бы в какой-то степени новизну созидающегося мира, с его никогда прежде не существовавшими качествами, с его невиданной прежде красотой, возникающей на глазах. Молодая советская сатира устремлялась по тем же путям, что и все развивающееся искусство социалистического" реализма, не теряя своей воинственной сущности, своего боевого звучания, но окрашивая его новыми, утверждающими тонами. стр. 121 -------------------------------------------------------------------------------- Русская классическая сатира всегда была проникнута верой в человека, несла в себе идеал, выражалось ли это в ярком положительном образе, как в "Горе от ума" Грибоедова, или в лирических отступлениях, насыщенных уверенностью в могуществе душевных сил своего народа, как в "Мертвых душах" Гоголя, или в идеологии революционера-демократа, осветившей творчество Салтыкова-Щедрина. Но в новую сатиру положительное вошло не мечтой об идеале, не верой в идеал, не призывом к идеалу. Оно пронизало ее всю, заставив звучать по-новому. Наиболее ярким примером тому является сатира Маяковского, хотя в ней далеко не исчерпываются все формы выражения этого качества. Новое выступало у Маяковского, то резко противопоставляясь старому, то в смелом фантастическом взаимопроникновении настоящего и будущего; иногда Маяковский прямо выступал от лица нового, громя пережитки старого. Но есть в звучании его сатирических строк и такое, когда само высмеивание и обличение враждебного нам служит утверждению торжествующей положительной идеи, когда сатира приобретает новое качество, веками считавшееся несвойственным ей: она становится сама средством утверждения. Так написаны "Стихи о советском паспорте", стихи, которые редко причисляются к сатире. А ведь это сатира, острая, остроумная, полная глубокой иронии Маяковского, несущая широкое политическое обобщение. Как едко и как торжествующе смеется здесь поэт, беря себе в союзники не только читателя и слушателя, но и "многозначаще моргнувший глаз носильщика", над чиновником с его лакейской политикой и политическим лакейством, над жандармом, вопросительно переглядывающимся с сыщиком, - и из самого этого смеха, глубоко сатирического и по форме и по содержанию, подымается гордая тема советского патриотизма, настолько патетическая, что заставляет многих читателей и исполнителей воспринимать эти стихи как целиком патетические стихи! Ильф и Петров упорно овладевали этой новой и замечательной чертой советской сатиры. В их зрелых произведениях мы встречаем не только положительных персонажей, и лирические отступления, и прямое высказывание авторских взглядов. Временами, подобно Маяковскому в его "Стихах о советском паспорте", они раскрывают новые общественные явления, пользуясь своими излюбленными сатирическими средствами. Именно так в финале "Золотого теленка" из сатирического осмеяния Остапа Бендера и его идеи обогащения вырастает утверждение нового качества нашей действительности - утверждение крушения власти золотого тельца в нашей стране, крушения полного, всестороннего и необратимого. Хотя основная идея романа раскрывается только в последних главах, она ярким ретроспективным светом озаряет все произведение, придавая особый смысл каждой его сатирической детали. Лирическая приподнятость тона в главах, посвященных открытию Восточной магистрали, умеряемая дружеской усмешкой гордость, с ко- стр. 122 -------------------------------------------------------------------------------- торой авторы противопоставляют советских журналистов их вылощенным зарубежным коллегам, краткие, но напряженные лирические отступления в первых частях (их пафос врезается в сознание, он особенно рельефен среди иронического текста) - все это придает сатирическому роману Ильфа и Петрова особый, радостный колорит, пронизывает его сознанием нашего безусловного, неизмеримого превосходства над миром пошлости, стяжательства и бюрократизма, освещает его не верой, а убежденностью в очень близком, неизбежном и полном торжестве коммунистических идей. И все это не снижает, а углубляет сатирическую остроту романа, делает его гораздо резче и непримиримее, чем "Двенадцать стульев". Образный материал "Золотого теленка" очень сложен. При всем небольшом своем размере, это по-настоящему многогранный, многосторонний роман, богатый по художественному разнообразию. В нем находится место и для гневного обличения, и для злого сарказма, и для задорного юмора, и для веселой усмешки. Он богат юмористическими и сатирическими наблюдениями, в нем есть строки лирические и строки грустные, и щедрое остроумие чередуется со спокойными описаниями и увлекательным повествованием о приключениях. Разумеется, предметом сатиры здесь являются не приключения группы жуликов, возглавляемых Остапом Бендером. Наивные жулики Ильфа и Петрова (Балаганов, добродушный детина со сладкой "трубочкой" в руке, любитель кефира Паниковский, "честный Козлевич", который даже не понимает заговорщических намеков своих приятелей) - это образы-шутки; их присутствие как бы сдвигает действие романа в мир необычности, помогает сатирикам смелее развернуть выдумку, иронию, гротеск. Острие сатиры направлено против настоящих врагов, против тех, кто ловко скрывается за безобидными масками, кого сатирики считают своим долгом уличить и изобличить. В этом отношении интересна обрисованная зло, почти без юмора, фигура Александра Ивановича Корейко, человека с внешностью "невинного советского мышонка", ничтожного и робкого служащего с виду и специалиста по разграблению государственного имущества по существу, жестокого, волевого и беспощадного. Еще интереснее сатирические образы Полыхаева и Скумбриевича. Выловить Балагановых, перевоспитать Козлевичей - в конечном счете дело милиции, судов и исправительно-трудовых лагерей. Гораздо труднее уличить Корейко, однако и он лишь ловко скрывающийся преступник. А вот Полыхаева или Скумбриевича поймать за руку не так-то просто. Если опустить их денежные махинации, которые и свели их с Бендером, махинации, которые остаются за рамками романа, они уголовной ответственности не подлежат. "Правильные речи" Скумбриевича, за которыми ничего не скрывается, кроме мучительного нежелания работать, его "искусная симуляция" по части общественной работы, его принадлежность к числу начальников, которые всегда "только что здесь были" или стр. 123 -------------------------------------------------------------------------------- "минуту назад вышли", "резиновые резолюции" Полыхаева (таким Лолыхаевым дай волю - они все переведут на резиновые штампы: так-то спокойней, и думать всякий раз не надо, и все решения заранее утверждены, и на любой случай жизни откликнется многотерпеливая, растягивающаяся резина) - это то, с чем бороться трудно, с чем бороться - прямая задача разоблачительной критики и сатиры. Острие сатиры в романе направлено и против тех доверчивых, иногда глупых, иногда безответственных и равнодушных людей, которые попустительствуют ловким комбинаторам, против всех этих комиссий, являющихся с проверкой лишь тогда, когда аферист успел скрыться, и добрых начальников, допускающих к делу первого встречного. Перед глазами читателя раскрывается широкая панорама сатирических типов, из которых одни были порождением последних лет нэпа и уже потеряли свою актуальность, другие же отражают явления более устойчивые, дожившие до наших дней. Здесь бюрократы и чиновники, комбинаторы и стяжатели, злобствующие мещане, халтурщики, болтуны, дураки, тунеядцы. Все эти характеры, черты, штрихи, существующие разрозненно, Ильф и Петров объединяют в один пучок, как бы придавая им оттенок единства. Так возникают некоторые обобщенные образы романа: символический образ проселка, по которому вынужден брести Остап со своими товарищами в поисках нетрудовых доходов ("С точки зрения дорожной техники этот сказочный путь отвратителен. Но для нас другого пути нет"); образ мелкого, "муравьиного мира", который существует рядом с большим, маленькие люди которого стремятся не отстать от больших, но не в высоких целях благодетельствования человечества, а просто затем, чтобы сытно и тихо прожить; образ - фантастического "Геркулеса", под кровлей которого можно найти разнообразнейшие проявления бюрократизма, прикрывающего хищения и грабежи. По тому же принципу создана "Воронья слободка", представляющая красочную коллекцию типов мещан и тунеядцев. Конечно, глухие проселки отсталости не бегут в стороне от больших магистралей жизни, и маленький муравьиный мир, в котором строятся брюки "Полпред", пока в большом мире строят Днепровскую гидростанцию, - не спрятан за глухой каменной стеной, бюрократы служат не только в "Геркулесе", а "Воронью слободку" невозможно найти в чистом виде. В жизни все это переплетено, разобщено и смешано. Но оттенок цельности, который придают Ильф и Петров разрозненным пережиткам прошлого, имеет свой смысл. Он не только дает авторам возможность поставить отдельные и мелкие явления под увеличительное стекло обобщения, он усиливает меткость, действенность сатиры: мелкое, как бы случайное явление, попав под удар сатиры Ильфа и Петрова, теряет свою кажущуюся случайность и безобидность - оно приобщается к миру старого, пошлого, ненавистного, подлежащего уничтожению. стр. 124 -------------------------------------------------------------------------------- "Золотой теленок" - произведение значительно более глубокое и зрелое, чем "Двенадцать стульев", но основные художественные принципы Ильфа и Петрова - сатириков здесь те же. И "Двенадцать стульев" и "Золотой теленок" - это сатира, которая написана смешно, и не только смешно, но и весело. Ведь у сатиры может быть много оттенков. Правда, без комического сатиры нет, комическое составляет объективную почву, основу сатиры. Но недаром слово "смешно", которым в быту определяется восприятие комического, часто произносится серьезно, гневно или грустно: само комическое, то, что "смешно", не всегда вызывает смех вслух, а смех вслух не всегда бывает веселым и радостным. Мы хорошо знаем грозный, грустный или горький смех русской сатирической классики, смех "Мертвых душ", "Истории одного города", "Унтера Пришибеева", смех, за которым встают "невидимые миру слезы". Но за горьким смехом Гоголя-сатирика таилось его неприятие системы лжи, лицемерия и стяжательства, в гуще которой он вынужден был жить, а Ильф и Петров уже не знали такой системы. Но за грозным смехом Щедрина стояло понимание, что только революционное уничтожение самодержавия ликвидирует мучительную нелепость обличаемых им явлений, а Ильф и Петров сами были дети победившей революции. Они смеялись вслух, весело, задорно, без затаенной горечи, без невидимых миру слез. Это было выражением требований, которые ставило время, время, полное пафоса ломки и утверждения, время ненависти к скепсису и презрения к нытью. Это было выражением оптимистического мировоззрения и молодости художников. Их веселый, задорный тон, ассоциирующийся у нас с ощущением радости, необычайная юмористическая насыщенность, обостряющая оптимистическое звучание сатиры, - это те особенности, которые сразу же привлекли к Ильфу и Петрову сердца читателей, хотя и вызвали настороженность некоторых критиков, заподозривших здесь легкомыслие или легковесность. Ильф и Петров показали, что в веселом смехе таятся настоящие боевые свойства, что юмористически окрашенный сатирический образ, смешной образ, может быть смертельным. Он запоминается, он обладает способностью очень быстро и очень крепко приклеиваться убийственным обобщающим ярлычком к единичным явлениям жизни. Смех - оружие особенно верное потому, что чувство смешного - чувство коллективное, заразительное, объединяющее. Разве менее беспощадны образы "людоедки" Эллочки ("Двенадцать стульев"), Ухудшанского с его "торжественным комплектом" ("Золотой теленок") или товарища Горилло с его фантастическим проектом "прогулочной работы" ("Веселящаяся единица") оттого, что они очень смешны? Напротив. Скажите о халтурщике публично, что он пользовался "торжественным комплектом" Ухудшанского, и критические речи будут, излишни: халтурщик будет убит общим громким смехом. Уличите бездушного хозяйственника, который думает не о людях, а о человеко-единице, в том, что его проекты подобны проектам това- стр. 125 -------------------------------------------------------------------------------- рища Горилло, - взрыв смеха будет ему приговором. Незабываемая комическая острота при типической сущности - достоинство подобных сатирических образов. Ильф и Петров очень ценили эффект смешного. Острое чувство смешного контролировало их работу. В значительной степени сообразно с требованиями смешного отбирались художественные средства. С задачей - высмеять, доказать, что дурное - смешно, связано богатство пародии в произведениях Ильфа и Петрова, их внимание к остро комической детали, их работа над своеобразием языка. Трудно даже перечислить все объекты, формы и интонации ильф-и-петровской пародии. Они пародировали литературные штампы и штампы языка газет, интеллигентскую болтовню и перлы канцелярского словотворчества, язык мещанского убожества и словесные потоки лентяев, прячущих за рассуждениями о деле нежелание работать. Они пародировали сюжеты (пародиен авантюрный сюжет "Двенадцати стульев"), характеры, собственные имена. Они создавали даже пародии на типические факты, пародии на явления (ведь знаменитая бендеровская контора по заготовке рогов и копыт - не что иное как пародия на деятельность подобных учреждений, ведь и "конвенция", заключенная между "сыновьями" и "дочерьми" лейтенанта Шмидта, пародийна). Пародия жила в авторском тексте, концентрировалась в речевых характеристиках персонажей (вспомните знаменитый лексикон "людоедки" Эллочки или нудные ямбические словоизлияния Васисуалия Лоханкина), наполняла реплики и рассказы Остапа Бендера, великого пересмешника и знатока штампов. Литературные пародии, как цельные вставные произведения, представляющие самостоятельный интерес, входили в романы и фельетоны Ильфа и Петрова. И среди них такие шедевры, как "Гаврилиада" Никифора Ляписа, как "Торжественный комплект", как пародия на "крестьянский роман", начинающийся словами "Инда взопрели озимые", в "Золотом теленке", как многочисленные пародии на повести, романы, стихи и критические статьи в фельетонах "Холодного философа". В этом умении, казалось бы, все пародировать не было ни скепсиса, ни цинизма. Ильф и Петров не посмеивались, они, подобно студентам, изображенным ими в "Золотом теленке", смеялись вовсю, радуясь жизни и богатству комического в ней. Их пародия всегда была пронизана ясным идейным содержанием; дружеская и воинственная, шутливая и беспощадная, она помогала писателям решать их художественную и гражданскую задачу. Мы можем встретить в ''Золотом теленке" пародию на гоголевского "Вия" (в сцене "аврала" на кинофабрике), - но это не насмешка над Гоголем, это насмешка с помощью Гоголя. Мы можем встретить в очерке "Черноморский язык" усмешливое сообщение о том, что в Черноморском флоте говорят не так, как общепринято, а по-своему: они стреляют не "хорошо" и не "отлично", а "на хорошо", и "на отлично". Но так стр. 126 -------------------------------------------------------------------------------- как моряки действительно стреляют великолепно, писателей не раздражает, а веселит это стилистическое нововведение. Однако там, где словесное уродство является выражением тупости, там, где словечко-штамп оказывается ширмой, за которой прячутся равнодушие, бюрократизм, тунеядство, мещанская безвкусица, сатирики становятся непримиримыми. Они вытаскивают эти словечки-заслоны на свет божий, заостряют так, что обнажается скрытая в них нелепость и ложь, и тем самым лишают дураков и бездельников, лжецов и приспособленцев их оборонительного оружия. Сколько раз нам встречались эти стандартные образчики культпросветотчетности: "Проведено массовой самодеятельности - 27. Охвачено 6001 человек. Проведено массовой кружковой работы - 16. Охвачено 386 человек". Ильф и Петров вносят чуточку гиперболы в этот безобидный на вид документ, они подставляют как бы следующие по инерции и ничуть не противоречащие вышеприведенным слова: "Обслужено вопросов - 325. Охвачено плакатами - 264000. Принято резолюций - 143. Поднято ярости масс - 3". И вы сразу видите, что это совсем не безобидный документ, это документ, свидетельствующий о лжи и бездушии, о равнодушии к людям и уважении лишь к отчетной бумажке (фельетон "Для полноты счастья"). Богатство и разнообразие пародии в произведениях Ильфа и Петрова было не самоцелью, оно способствовало выражению основных сатирико-юмористических тенденций в их творчестве, способствовало обнажению тех смешных, нелепых или отвратительных явлений в жизни, которые привлекали внимание писателей. Искусство смешного требовало необычности, неожиданности выразительных средств. Поэтому так много работали Ильф и Петров над своеобразием речи. "Если слово пришло в голову одновременно двум, - говорил Ильф, - значит оно может прийти в голову трем и четырем, - значит оно слишком близко лежало. Не ленитесь, Женя, давайте поищем другое. Это трудно, но кто сказал, что сочинять художественное произведение легкое дело?" (Е. Петров, "Из воспоминаний об Ильфе".) И писатели искали (не выдумывали, а именно искали, так как неологизмов в их языке нет) это "другое" слово, которое не пришло бы в голову никому больше, и оно помогало им создавать образы зримые и впечатляющие своей новизной, как этот приморский пейзаж в "Золотом теленке", проникнутый и юмором и лиризмом стр. 127 -------------------------------------------------------------------------------- одновременно: "Горящий обломок луны низко висел над остывающим берегом. На скалах сидели черные базальтовые, навек обнявшиеся парочки. Море шушукалось о любви до гроба, о счастье без возврата, о муках сердца и тому подобных неактуальных мелочах. Звезда говорила со звездой по азбуке Морзе, зажигаясь и потухая. Световой туннель прожектора соединял берега залива. Когда он исчез, на его месте долго еще держался черный столб". В ажурной, полной неожиданных эффектов, остроумной речи Ильфа и Петрова, отличающейся смелой гиперболой сравнений, дерзостью, с какой писатели сближают самые далекие понятия, мастерством, с каким обновляют они, заставляя звучать по-новому, полустершиеся привычные обороты, в речи этой есть еще одна особенность, на которую редко обращают внимание: художественная сдержанность и скромность Ильфа и Петрова. Мы недавно познакомились с интересной книгой молодых юмористов Б. Егорова, Я. Полищука и Б. Привалова - романом "Не проходите мимо". Авторы любят Ильфа и Петрова и, не скрывая этого, учатся у них. Многие выражения, реплики, имена персонажей сделаны по тем же принципам, что у Ильфа и Петрова. Мы не будем здесь разбирать достоинства и недостатки романа "Не проходите мимо". Но обратим внимание на следующий момент: остроты его авторов зачастую раздражают, кажутся навязчивыми и надуманными. А ведь остроумие Ильфа и Петрова никогда не режет слух, их выдумки и шутки как бы рождаются сами собой, кажется, что они возникают неотвратимо из самого бытового материала, из характеров персонажей, кажется, что ни одну из них невозможно вычеркнуть из романа. И дело здесь не только в зрелости вкуса и мастерства, дело и в той самой художественной скромности, о которой было сказано выше. Острые словесные находки давались Ильфу и Петрову совсем не так легко, как это кажется смеющемуся читателю "Двенадцати стульев" или "Золотого теленка". Это видно из того, как тщательно сберегалось удачно найденное словцо или удачно спародированное имя. Оно заносилось в записную книжку, оно кочевало из произведения в произведение, ища для себя наилучшего места (Ильф и Петров часто браковали целые свои произведения, но к удачным словечкам из них возвращались снова и снова). Прежде чем мелькнуть в "Золотом теленке", Спасо-Кооперативная площадь была "попробована" в "Необыкновенных историях из жизни города Колоколамска", Малая Касательная улица - в повести "Светлая личность", а фамилия Вайнторг несколько раз упоминалась в набросках к "Летучему голландцу". Ильф и Петров радовались удачной словесной находке и любовались ею ничуть не меньше, чем всякий другой юморист. Но любовались они не на глазах читателя. Кропотливо обработанная, тщательно сбереженная шутка в конце концов ронялась просто, как бы между прочим. Так понравившееся авторам название Спасо-Кооперативной площади (иначе они не извлекли бы его стр. 128 -------------------------------------------------------------------------------- из "Необыкновенных историй") было упомянуто в романе вскользь, однажды. Самые веселые пародийные имена собственные Ильф и Петров давали, как правило, второстепенным или даже третьестепенным персонажам, которые не задерживались на страницах романов (писательница Вера Круц, Шершеляфамов, гражданин Гигиенишвили, Борисохлебский и др.). Сравните это с настойчивостью, с какой заставляют нас Б. Егоров, Я. Полищук и Б. Привалов "прочувствовать" придуманные ими полуудачные имена собственные, вроде Неполной Средней улицы или имени режиссера Протарзанова, бесконечно повторяя, смакуя и любуясь ими. В "Не проходите мимо" не так уже много острых слов, а кажется, что авторы только и озабочены, как бы придумать смешное словечко. "Золотой теленок" весь искрится юмором, а погони за остротами не видно. Вот почему Ильф и Петров никогда не кажутся писателями-острословами. Это настоящие художники, которые просто рассказывают о жизни. А уж то, что они рассказывают, словно само собой оказывается очень смешным, смешным и в глубине и во многих своих деталях. ИЛЬФ И ПЕТРОВ В ГАЗЕТЕ Примерно с 1932 года задорно веселый тон в творчестве Ильфа и Петрова начинает заметно спадать. Пытаясь позже оценить этот факт, Е. Петров записывал (в набросках к книге "Мой друг Ильф"): "Трудности работы в газете. Многие не понимали. Спрашивали - зачем вы это делаете? Напишите опять что-нибудь смешное. А ведь все, что было отпущено нам в жизни смешного, мы уже написали". И в другом месте, еще резче: "Юмор - очень ценный металл, и наши прииски были уже опустошены". На самом же деле в творчестве Ильфа и Петрова во второй его половине спадает, становится глуше не юмор, а только веселый, задорный тон, уступая место другим интонациям. В эти годы в стране утверждался, побеждал социализм, враждебные классы были уничтожены, но все очевиднее становилось, что капитализм оставил нам в наследство много зла, что праздновать окончательную победу над косностью, невежеством, над низкопоклонством пред златым тельцом рано, что впереди еще много черной, кропотливой работы для сатириков молодого социалистического государства. Первое пятилетие творчества Ильфа и Петрова, увенчавшееся блестящим по свежести мысли, жизненности и богатству красок романом "Золотой теленок", стало для них пройденным этапом. Задача была решена. Предстояло решать новые задачи, которые ставила перед писателями жизнь, и решать их надо было новыми средствами. Если внимательно присмотреться к фактам биографии Ильфа и Петрова и к их произведениям этого периода, то станет очевидным, что именно сейчас они входят в пору идейной и художественной зрелости. Именно в эти годы окончательно складывается у них сознание стр. 129 -------------------------------------------------------------------------------- важности того дела, которому они себя посвятили. В их творчестве 1930 - 1932 годов возникает целая тема борьбы за отношение к сатире как к виду большой художественной литературы, борьбы за гражданское право сатириков на критику резкую и беспощадную, за право читателей на звонкий веселый смех. С 1932 года становится четче хозяйское, гражданское отношение к тому, о чем они пишут, захватывает бьющее в фельетонах этой поры страстное чувство личной ответственности за все - хорошее и дурное, - что происходит в стране. Возникает тот пронизанный коммунистической партийностью пафос обличения, который отныне отличает их зрелые фельетоны и с которым в более ранних их произведениях мы не встречались. Ильф и Петров активно вмешиваются в жизнь, со всей страстью борясь за свои идеалы. Сатирическое и юмористическое в их произведениях начинает все отчетливее разграничиваться. Сатирическое становится все глубже, саркастичнее, юмористическое не исчезает, но все более локализуется, оно все менее окрашивает веселыми тонами самую сатирическую ткань, сосредоточиваясь в положительном, в том, что авторы изображают с нежностью или сочувствием. Сатира Ильфа и Петрова становится серьезнее, но это не уменьшает ни оптимизма, ни впечатляющей силы ее. Основным сатирическим жанром становится газетный фельетон. Существует мнение, что Ильф и Петров отошли от жанра сатирического романа сознательно, решив, что отражение советской жизни 30-х годов в большом сатирическом полотне - неправомочно. Но Ильф и Петров не могли ни "теоретически обосновать", ни даже просто принять такое решение уже по одному тому, что в 30-е годы (с января - февраля по ноябрь - декабрь 1933 года) они работали над третьим своим сатирическим романом - под названием "Подлец". Роман этот должен был рассказать о судьбе человека, который в капиталистическом мире был бы банкиром и который делает карьеру в советских условиях. "Мы мечтали, - пишет Е, Петров, - об одном и том же. Написать очень большой роман, очень серьезный, очень умный, очень смешной и очень трогательный". И если такой роман не был написан, то не потому, что Ильф и Петров решили отказаться от жанра романа, а потому, что замысел "Подлеца" был вытеснен текущей газетной работой, чрезвычайно увлекавшей писателей, и двумя большими их зарубежными поездками: поездкой по европейским странам в 1933 - 1934 годах и поездкой в Америку в 1935 - 1936. В творческой биографии Ильфа и Петрова большую роль сыграло Постановление ЦК ВКЩб) от 23 апреля 1932 года - о ликвидации РАПП. Этим постановлением партия вывела на широкий путь многих советских писателей, раскрыв перед ними большие возможности. Для Ильфа и Петрова постановление было тем откровением, которое, подобно распахнувшимся шлюзам, дало возможность вырваться на волю бурному потоку. стр. 130 -------------------------------------------------------------------------------- Напомним, что Российская Ассоциация Пролетарских Писателей (РАПП), созданная в свое время для оказания поддержки пролетарским писателям, свое назначение выполнила и к началу 30-х годов изжила себя: из средства сплочения писателей вокруг задач социалистического строительства она превратилась в средство разобщения, отрыва писателей от задач современности. Пролетарские писатели выросли и окрепли, им уже не нужна была искусственная поддержка. С другой стороны, в советскую литературу вошел целый ряд талантливых писателей-патриотов, непролетарского происхождения, но искренне желавших служить социалистическому государству. РАПП стала мешать дальнейшему развитию советской литературы. Это усугублялось тем, что часть руководства РАПП, пытаясь искусственно удержаться на своих позициях, насаждала групповщину, культивировала заушательскую и псевдоклассовую критику Творчество Ильфа и Петрова, как и юмористическая литератур? вообще, считалось чем-то второстепенным, развлекательным (дс 1932 года солидные, "толстые" журналы не печатали Ильфа и Петрова, а критика не говорила о них). Постановление ЦК разом разрушило эти устаревшие перегородки. И одним из самых первых, самых горячих и действенных откликов на постановление явилась серия сатирических фельетонов Ильфа и Петрова. Они печатались главным образом в "Литератур ной газете" под псевдонимом "Холодный философ" и позже составили цикл "Под сенью изящной словесности". Лучшие из этих фельетонов литераторы знали на память. Многие из них так остры и так глубоко захватывают отрицательные тенденции литературной жизни, что до сих пор живут и волнуют. Из этого цикла (из фельетона "На зеленой садовой скамейке") вышло и вошло в живую речь выражение "литературная обойма", ныне употребляемое даже теми литераторами, кто не склонен чтить память Ильфа и Петрова. В фельетонах цикла "Под сенью изящной словесности" сатирики выступили против зубодробильной критики, против навешивания советским писателям оскорбительных ярлычков, против мертвящего, предвзятого подхода к литературе. "Отдайте ему курсив!" - иронически и зло заявили они в адрес критика, который, выдвигая разные страшные обвинения против советского автора, набирает эти обвинения курсивом и неуклонно снабжает замечанием: "Курсив мой" (Фельетон "Отдайте ему курсив"). Они обрушились на тех мертвенно-тупых, лишенных не только остроты политического чутья, но в обыкновенного чувства юмора людей, которых пугала даже тень живого слова или живой фантазии, которые вздрагивали от ужаса, не обнаружив в романе скатерти, графина и колокольчика, так как без этих аттрибутов они не мыслили себе идеологии. (Фельетон "Как создавался Робинзон".) Ильф и Петров упорно боролись против плакатности и ходульности в литературе, за литературу истинно идейную, полнокровную; стр. 131 -------------------------------------------------------------------------------- они активно отстаивали право на сердечную теплоту в художественном произведении, на красочный мир человеческих чувств. Они обливали ядом насмешки, они уличали в ханжестве всех этих критиков, боящихся намека на нормальные человеческие чувства ("Никакой любви нет. Позвольте! Откуда же берутся дети? Чепуха! Пожилого советского читателя нетрудно убедить в том, что детей приносят аисты"); этого редактора, уговаривающего писателя: любовь - "не стоит. Не скатывайтесь в бульварщину, в нездоровую эротику"; этого председателя циркового худсовета (в фельетоне "Их бин с головы до ног"), которого привел в ужас репертуар немецкой говорящей собаки, знавшей слова: "Их штербе", "Их либе" и "Я с головы до ног влюблена". - "Вы только вдумайтесь! - хватается он за голову. - "Их штербе". "Их либе". Да ведь это же проблема любви и смерти! Искусство для искусства". И велит написать для собаки "наш, созвучный" (чему созвучный?), "куда-то зовущий" (куда зовущий?) репертуар - двенадцать страниц на машинке, которые собака должна прочесть на цирковой арене за маленьким столом, покрытым сукном, с графином и колокольчиком. "Но ведь это же хунд! - стонал немец-дрессировщик. - Собака. Она не может на машинке!" (Слова "Но это же только хунд" имели большое распространение в свое время, их можно встретить в "Литературной газете" в 30-е годы, когда автор хочет сказать, что к произведению предъявляются нелепые, оторванные от реальности требования.) Замечателен страстный фельетон "Саванарылло", посвященный ханжам в литературе и искусстве, которые, дай им волю, и на мужчин наденут паранджу. "Они корректируют великого мастера Мопассана, они выбрасывают оттуда художественные подробности, которые им кажутся безнравственными, они ужасаются, когда герой романа женится. Поцелуйный звук для них страшнее разрыва снаряда... Савонаролла? Или хотя бы Саванарылло? Нет! Просто старая глупая гувернантка, та самая, которая никогда не выходила на улицу, потому что там можно встретить мужчин. А мужчины - это неприлично. - Что ж тут неприличного? - говорили ей. - Ведь они ходят одетые. - А под одеждой они все-таки голые! - отвечала гувернантка. - Нет, вы меня не собьете!" Большинство фельетонов Холодного философа, как и первые фельетоны на нелитературные темы, появившиеся в "Правде" в том же 1932 году (например, "Веселящаяся единица"), значительно отличались по тону - боевому, нападающему, - от написанного Ильфом и Петровым прежде, но самые художественные средства по существу здесь еще не были обновлены. В этих фельетонах с полным блеском окончательно развернулся ильф-и-петровский гротеск, гиперболизировавший отдельные черты явления до полной фантастики стр. 132 -------------------------------------------------------------------------------- (школу такого гротеска Ильф и Петров прошли не столько в своих романах, сколько в повести "Светлая личность", циклах рассказов "1001 день" и "Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска"). * * * Приход в "Правду" в качестве фельетонистов был для Ильфа и Петрова огромным событием. Он дал им трибуну большой партийной газеты и вызвал к жизни серию фельетонов, близких тематически, образно, жанрово, явившихся по существу третьим (если первыми двумя считать романы) замечательным сатирическим произведением Ильфа и Петрова. Большинство из этих фельетонов посвящено бытовым, казалось бы будничным, "маленьким" темам: скуке в парке, московскому трамваю, дурно сшитому готовому платью, плохому обслуживанию на железной дороге. У этих "маленьких" тем в середине 30-х годов был большой политический накал. В несколько лет страна вековой отсталости, страна сельскохозяйственная, малограмотная, превратилась в сильнейшую индустриальную державу, покрытую огромной сетью учебных заведений. Начало быстро расти материальное благополучие в стране. Огромные средства все шире и шире вкладывались в парки и дворцы культуры, в благоустройство жилых домов, в общественное питание. Важно было довести до народа все, что было уже завоевано, важно было, чтобы все возможности реализовались, чтобы средства, затраченные государством, дали максимум удовлетворения, чтобы они не консервировались и не разбазаривались по милости нерадивых работников или равнодушных чинуш. Ильф и Петров остро чувствовали красоту того, за что они боролись. За "мелочами быта" они видели советского человека (не отвлеченного "человека вообще", а именно гражданина СССР), его право на счастье, его право на радость. И одежда его должна быть красивой и светлой ("Надо помнить, что если жизнь солнечная, то и цвет одежды не должен быть дождливым". - "Директивный бантик"), и жилище его должно быть отремонтировано вовремя и хорошо ("На купоросном фронте"), и в учреждении к нему должны отнестись приветливо и внимательно ("Костяная нога", "Безмятежная тумба"). Выступая по поводу частностей, Ильф и Петров не ограничивались этими частностями. Отталкиваясь от мелочей, они поднимали большие проблемы, давали широкие сатирические обобщения. Такой, казалось бы, случайный факт, как то, что дирекция одного из московских театров предоставила иностранным дипломатам несколько мест, уже проданных советским зрителям, послужил Ильфу и Петрову поводом, чтобы поднять тему острую и политическую - о "лакейских душах", для которых слово "иностранец" значит больше, чем гордые слова "советский человек", и о достоинстве советского человека, которого никто не смеет унижать, так как унижение стр. 133 -------------------------------------------------------------------------------- советского гражданина есть унижение достоинства всей страны и преступление против существующего в ней порядка ("Театральная история"). С большой политической остротой обрушивались они на "блат", это давнее и пока не изжитое антиобщественное явление. Все эти люди - и веселый приобретатель с протянутой рукой, и строительный разбойник, с кистенем в руках отбивающий магнитогорский загон с пиленым лесом, и идеологический карманник с чужой славой на озабоченном челе, - все эти "ятебетымне", которые "думают, что по блату можно сделать все, что нет такого барьера, который нельзя было бы взять с помощью семейственности, что по блату, по записке можно примазаться и к социалистическому строительству", представлялись сатириками как враги социалистического государства, которых "столь любимый ими "блат" приведет... в те же самые камеры, откуда вышло это воровское, циничное, антисоветское выражение" ("Человек с гусем"), В фельетонах Ильфа и "Петрова нет морализаторства и, тем более, нет ханжества, но вопросы коммунистической морали они ставили, и ставили остро, свежо, по-своему. Они писали о святости семьи (фельетон "Мать"), требовали бережного отношения к старикам ("Старики"), с негодованием обличали антиобщественное явление- равнодушие ("Равнодушие"), зло высмеивали тех, кто разбазаривал государственное имущество ("Широкий размах"). Они выступали в защиту социалистической законности ("В защиту прокурора", "Дело студента Сверановского"), боролись против насаждения мещанства в советском быту ("У самовара"), срывали маски с бюрократов и самодуров ("Безмятежная тумба", "Черное море волнуется"). Работа в газете потребовала обновления художественных средств. Это со всей очевидностью показал случай с гротескным рассказом "Клооп", одним из первых опубликованных в "Правде" произведений Ильфа и Петрова. Этот рассказ, повествовавший об учреждении, где, несмотря на кипучую деятельность сотрудников, ничего не делалось и даже никто из сотрудников не знал, что должно делать учреждение и как расшифровать его название, для многих читателей остался непонятным. "Правда" получала письма с просьбой помочь разобраться, разъяснить не совсем понятный смысл рассказа. Газетный фельетон, смысл которого требуется дополнительно разъяснять! Стало очевидно, что газете нужна предельная видимая простота, сочетающаяся с идейной звучностью и заразительностью, что газетный фельетон не терпит очень сложных, замысловатых сатирических форм. Ильф и Петров не отказались в принципе от гротескного сатирико-юмористического рассказа. Они писали такие рассказы и помещали их в "Крокодиле" ("Отрицательный тип", "Счастливый отец", "Интриги", "Колумб причаливает к берегу" и др.). Но главные свои творческие силы они отдавали правдистскому фельетону. стр. 134 -------------------------------------------------------------------------------- "...Жизнь требовала от писателя непосредственного участия. Мы с упорством продолжали работать в "Правде". Вообще очень равнодушные к критике, мы сердились, что наша газетная работа остается незамеченной у критики. Зато нас утешало отношение к ней читателя", - писал Е. Петров в набросках "Мой друг Ильф". В процессе работы отлились своеобразные, индивидуальные формы фельетона особого типа - ильф-и-петровского фельетона. Многие из этих фельетонов представляют собой настоящие сатирические шедевры, шедевры не журналистики, а большой сатиры. Этим объясняется их долговечность, то, что фельетон "Безмятежная тумба" и сегодня может зажечь читателей, то, что читатели (и слушатели) любят фельетон "Директивный бантик", хотя с середины 30-х годов наша швейная промышленность сделала успехи, и продолжает волновать фельетон "Равнодушие", несмотря на то, что для рожениц есть дежурные автомобили. Правдистские фельетоны Ильфа и Петрова совершенно лишены характера повествовательное™. С первых же строк вы чувствуете, как авторы борются за ваше внимание, за ваше отношение к предмету, о котором они пишут, что они активно и неприкрыто увлекают вас на свою сторону, доказывая свою мысль, свою правоту, важность пропагандируемых ими идей и нетерпимость того, что они обличают, используя для этого и гнев публицистики, и саркастическую язвительность сатиры, и юмор вставных новелл и отступлений. Ильф и Петров дали великолепные образцы сатирической типизации в газетном фельетоне. У отрицательных фактов, даже если они редки, даже если они не характерны для общества в целом, есть свои закономерности. Одни отрицательные явления отжили, другие еще живучи. Иные из них нам неприятны, но существенного вреда не приносят, другие нам особенно мешают. Художник-сатирик должен уметь видеть эти закономерности, должен уметь выступить не только против Петра или Сидора, совершивших неблаговидный поступок, но против самой сущности отрицательного явления. Ильф и Петров обличали не факт в лучших своих фельетонах, хотя эти фельетоны всегда были построены на фактах, одном, двух, чаще нескольких. Они раскрывали явление, его природу, его истоки, а факт выступал лишь частным случаем, иллюстрацией, средством художественного воздействия на эмоции читателя. Рядом с сатирическими портретами-зарисовками, как их продолжение, как их обобщение, Ильф и Петров создают в большинстве своих фельетонов почти условные сатирические типы, типы-категории, если можно так выразиться, своего рода сатирические маски, свободные от узко индивидуальных черт. Так обрисован не только "человек из ведомости", представитель комариной прослойки людей, связанных с коллективом только ведомостью на жалованье, - так показаны и "безмятежная служебная тумба", и мешающая жить советским людям, любящая бессмысленные правила "костяная нога", и стр. 135 -------------------------------------------------------------------------------- мастер "блата", и "лакейская душа", и другие. Обобщенный сатирический образ, запоминающийся своим хлестким именем, острым сарказмом оценки, как бы обнимает многообразнейшие живые явления, разнящиеся индивидуальными деталями и родственные в своей отрицательной ненавистной нам сущности. Это делает его боевым, разящим. В соответствии с этим часто обобщаются и несколько шаржируются и образы, освещенные доброжелательно-юмористически, образы пострадавших, протестующих, образы обыкновенных советских людей, столкнувшихся с "безмятежной тумбой" или "костяной ногой". Как ни конкретны факты, даже если они датированы, локальны, авторы любят на место реально существовавшего лица (поэтому в их сатирических фельетонах часто нет имен) подставить родившийся в их воображении, вымышленный, но чрезвычайно подходящий для ситуации типический юмористический образ. Так, например, в фельетоне "Театральная история" они рисуют живописную, полную комических деталей картину сборов в театр человека, которого затем в этом театре хамски оскорбила "лакейская душа". Но это, конечно, совсем не значит, что они привели нас в дом того самого доцента, который в действительности стал жертвой "театральной истории". Да читатель и не пытается видеть здесь точный портрет. Перед нами обобщенный и поэтому несколько условный, но очень типичный юмористический образ рядового посетителя театра. Так обрисован и влюбленный доктор, столкнувшийся с "костяной ногой" ("Костяная нога"), и директор автомобильного завода, спасающийся от предприимчивых "добытчиков" ("Необыкновенные страдания директора завода"), и пострадавший "на купоросном фронте" гражданин, затеявший ремонтировать свою квартиру. Обогащенные красочными деталями, полными сатирико-юмористической выразительности, эти образы обретают настоящую художественную рельефность, а обобщенность их придает более широкое звучание фельетону. ПОСЛЕДНИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ Поездка Ильфа и Петрова в Америку и последовавшие за нею книга "Одноэтажная Америка" и рассказ "Тоня" были связаны с их правдистской работой. "Одноэтажная Америка" на протяжении двух десятилетий своего существования вызывала весьма противоречивые оценки. В конце 30-х годов А. Толстой назвал ее "чрезвычайно зрелой художественно, остроумной книгой". А в конце 40-х годов можно было встретить оценку ее как "незрелых и фальшивых, дезориентирующих советского читателя путевых очерков". Еще более противоречивые отклики вызвало в Америке ее первое издание на английском языке. Реакционные газеты увидели в ней повод для очередных антисоветских измышлений. Другие же отметили честность умных и наблюдательных стр. 136 -------------------------------------------------------------------------------- писателей. "Американцы и Америка много выиграли бы, если бы поразмыслили над этими наблюдениями", - писала провинциальная газета "Аллантоун Морнинг колл". С восхищением и доверием отнесся к книге американский друг Ильфа и Петрова С. А. Трон (тот самый, что был выведен в книге под именем мистера Адамса). Он следил за появлением в "Правде" глав из будущей книги и писал Ильфу и Петрову: "Мы с истинным наслаждением читаем ваши статьи в "Правде". Вы действительно пишете правду. Но эта правда понятна только людям, понимающим диалектику самой жизни". Много мешало правильной оценке "Одноэтажной Америки" слишком прямолинейное сравнение ее с книгой Маяковского "Мое открытие Америки". Когда американские очерки Ильфа и Петрова ругали, их противопоставляли очеркам Маяковского. Когда их стали хвалить - в них попытались найти полное соответствие. "Одноэтажная Америка" и "Мое открытие Америки" - замечательные произведения (отметим, что И. Ильф, как утверждает Е. Петров, восхищался прозой Маяковского). Но это произведения совершенно разные. Написанные в разные эпохи, в разных жанрах, они решали разные задачи. Ильф и Петров совершили свою поездку зимой 1935 - 1936 года. Это был период, когда партия поставила перед советским народом задачу догнать и перегнать в экономическом и техническом отношении страны наиболее развитого капитализма. У Америки можно было и нужно было многому научиться. Там строили машины, которых мы еще не освоили, там были дороги, какие мы еще не имели, там умели торговать, а нам предстояло этому научиться. Именно в этот период были установлены, наконец, нормальные, даже дружеские отношения между Советским Союзом и Соединенными Штатами с их рузвельтовским правительством. Посещения американских предприятий советскими инженерами, учеными, транспортниками, руководителями коммунальных учреждений стали тогда почти обычаем. Написанная в этих условиях, книга "Одноэтажная Америка" была проникнута чисто советским уважением и сочувствием к трудолюбивому и талантливому американскому народу, в национальном характере которого Ильф и Петров увидели много прекрасных черт, и глубоким пониманием трагизма жизни этого народа в условиях империализма. Говоря об особенностях "Одноэтажной Америки", мы как-то мало думаем об обстоятельствах, которые предшествовали появлению этой книги. На маленьком автомобиле "форд" два советских писателя в сопровождении двух своих американских друзей в двухмесячный срок сделали шестнадцать тысяч километров по ими же выработанному маршруту. Они побывали в 25 штатах, в нескольких сотнях городов, дышали сухим воздухом пустынь и прерий, перевалили через Скалистые горы, видели индейцев, беседовали с множеством людей - молодыми безработными и старыми капиталистами, ради- стр. 137 -------------------------------------------------------------------------------- кальными интеллигентами и революционными рабочими, поэтами, писателями, инженерами. Каждый день, как правило, писатели садились за машинку, записывая и подытоживая увиденное за день. Во время этой поездки выяснилось, что Ильф тяжело болен туберкулезом, однако поездка не была прервана. Широта и глубина видения Ильфа и Петрова - поразительны (ведь справедливость их наблюдений, наблюдений людей, проживших в чужой стране всего несколько месяцев, не могут не отметить почти все посещающие США даже теперь, двадцать лет спустя). Ильф и Петров во многом впервые "открыли" Америку. Они разглядели за стеной небоскребов и грохотом машин Америку "одноэтажную", ту подлинную Америку маленьких стандартных городков, благоустроенных и жалко провинциальных, которая обычно выпадала из поля зрения иностранцев. Они развернули перед читателем "удивительную картину торжества техники и бедствий человека" в этой богатейшей стране. Они дали беспощадную и разностороннюю характеристику американской кинематографии, этой "моральной эпидемии, не менее вредной и опасной, чем скарлатина или чума", которую капиталисты используют, чтобы планомерно забивать головы американцам1 чтобы окончательно отучить их думать. Грустно посмеиваясь над одурманенным буржуазной пропагандой, оглушенным идиотскими фильмами, радиопередачами и газетами рядовым американцем, "отчаянным оптимистом и горячим, поборником собственности", Ильф и Петров показывают, что "собственность для подавляющего большинства народа - это фикция... Достаточно человеку лишиться работы, и на другой день он начинает ясно понимать, что никакой он не собственник, а самый обыкновенный раб, только белого цвета". Замечательны в книге главы об индейцах и, особенно, о неграх, теплые и страстно-гневные одновременно, теплые по отношению к угнетаемым, душевно богатым и талантливым народам, и гневные, иногда саркастически звучащие, по отношению к правительствам, которые, отобрав у индейцев плодородные земли, закрепили за ними несколько жалких кусочков пустыни, по отношению к обобщенному образу расиста - "белому джентльмену", которому для полной человеческой стопроцентности не хватает именно осмеянных и презираемых им негритянских черт. "Одноэтажная Америка" - не сатира, это правдивые очерки дорожных наблюдений и раздумий. Но отдельные главы книги (например, главы об американском кино) объективно близки к сатире. Их сатирическое звучание достигается без помощи гиперболы или гротеска. Противоречия капиталистического мира так резки сами по себе, что прибегать к преувеличению нет необходимости. Нет здесь и гневной обличительной речи. Есть спокойное, сдержанное (и в наиболее резко сатирически звучащих местах даже свободное от внешнего юмора) повествование авторов о виденном и слышанном. Есть факты, как бы говорящие сами за себя. И лишь в той последователь- стр. 138 -------------------------------------------------------------------------------- ности, в той суровой и умной логике, с какой располагаются факты один за другим, чувствуется тонкий сарказм советских сатириков. "Мы только вскользь захватили тему об СССР, но, собственно, впервые мы стали широко, с обобщениями думать о нашей стране. Мы увидели ее издали", - так пишет Е. Петров в своих заметках к книге "Мой друг Ильф", в главе "Америка и СССР". Это видение издали, эта только названная в "Одноэтажной Америке" мысль о том, что советские люди за рубежом - "влюбленные, оторванные от предмета своей любви и ежеминутно о нем вспоминающие", были раскрыты в великолепном по сжатости и силе рассказе "Тоня", последнем совместно написанном произведении Ильфа и Петрова, появившемся в печати уже после смерти Ильфа, рассказе, беспощадно высмеявшем убожество заокеанского "счастья" и показавшем, как велики наши люди, от самых больших до самых маленьких, по сравнению с миром капитализма. С этими произведениями в творчество Ильфа и Петрова входила новая тема - тема обличения империалистического мира, успешно продолженная Е. Петровым и его пьесой "Остров мира". Рассказом "Тоня" был отмечен переход к новой для Ильфа и Петрова художественной манере. Однако не нужно думать, что Ильф и Петров тем самым отказывались от старого своего оружия, что они считали ненужным в дальнейшем писать сатирические произведения на материале нашей жизни, что все, окружающее их в родной, горячо любимой ими стране, стало казаться им розовым и голубым. Написанное прежде уже не вполне удовлетворяло их в эти последние годы совместного творчества (их всегда не удовлетворяло написанное прежде), они стремились писать по-новому, многостороннее, глубже, так, чтобы сатира их еще теснее была связана с богатой, развивающейся жизнью. Но ничего в их творчестве не говорит о коренном пересмотре ими сатирических принципов. К числу последних совместных произведений относятся сатирические фельетоны "Добродушный Курятников" и "Часы и люди". К числу записей И. Ильфа 1936 - 1937 годов (незадолго до его смерти) относятся наброски и планы по крайней мере двух сатирических романов. Среди произведений Е. Петрова, рядом с антибуржуазным памфлетом "Остров мира", мы встречаем фельетоны на бытовые темы и неоконченный сценарий сатирической комедии (написанный совместно с Г. Мунблитом) - "Беспокойный человек". И. Ильф и Е. Петров были писателями, любившими родину самоотверженной и требовательной любовью, и свой нелегкий труд сатириков они считали лучшей формой служения ей. стр. 139