1 (1939 - 1945) Нынешняя борьба передовых сил германского народа за единство и свободу своей родины, за ее развитие по пути мира и демократии имеет свою славную историю. Предтечами этой борьбы на протяжении веков были тысячи и миллионы мужественных революционеров и патриотов от Томаса Мюнцера до Эрнста Тельмана. Предвестниками миролюбивой демократической Германии были и самоотверженные герои антифашистского подполья, как дожившие до великого дня победы, так и павшие в жестоких боях на ближних подступах к цели. Немецкая прогрессивная общественность свято чтит память этих борцов, хранит их боевые традиции, продолжает их дело. Выражая чувства всех лучших людей Германии, Вильгельм Пик в речи у памятника павшим борцам рабочего движения сказал: "На стене, окружающей памятник, начертаны на мемориальных досках тысячи имен жертв гитлеровской тирании. Их имена должны всегда напоминать нам о великих задачах, за которые они боролись и отдали свою жизнь. Мертвые взывают к нам!"1 В дни, когда реакционные международные силы делают ставку на возрождение германского милитаризма, обращение к традициям антифашистской борьбы приобретает особенно актуальное и поучительное значение. Примеры отваги и стойкости героев Сопротивления вдохновляют сегодня немецких борцов за мир и демократическое единство. С другой стороны, германские реакционеры понимают, насколько опасны для них традиции антифашистского Сопротивления. Поэтому они стремятся оклеветать эти традиции и извратить их действительную историческую сущность. Одним из множества политических скандалов, которые сопровождают ремилитаризацию Западной Германии и реставрацию в ней реакционных порядков, была в свое время постановка пьесы Вальтера Э. Шефера "Заговор". Достаточно изложить содержание пьесы, -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Tagliche Rundschau", 15 января 1952 года. стр. 140 -------------------------------------------------------------------------------- чтобы сразу стало ясно, чего добивались режиссеры (не театральные, а политические!) этого спектакля. Герой пьесы Шефера - гестаповский генерал Зонн. Гестаповец - этим все сказано, и личность героя не требует дополнительной характеристики. Высокопоставленный палач Зонн ни в чем, разумеется, не уступал своим товарищам по профессии. Но вот однажды, в 1943 году, он во время инспекционной поездки попадает в Освенцим, о порядках которого он, казалось бы, должен был знать лучше кого-либо другого, и здесь волей автора происходит прозрение героя. Гестаповский генерал оказывается благороднейшей души человеком: потрясенный зрелищем душегубок, он мгновенно преображается и становится... борцом Сопротивления. Отныне Зонн отправление своего кнутобойного ремесла обильно уснащает антифашистскими тирадами и в этом противоречивом и противоестественном состоянии пребывает до 20 июля 1944 года. В этот день, день покушения на Гитлера, он самоотверженно стремится помочь заговорщикам, самолично перерезает провода главной ставки гестапо и прячет компрометирующие заговорщиков документы. После провала заговора он признается в своих действиях почти столь же рыцарственному, как и он сам, группенфюреру (т. е. эсэсовскому генералу) Айхману, отклоняет предложение бежать и отказывается от самоубийства. Он претендует на нечто более возвышенное: он хочет быть казненным вместе с заговорщиками... "если они вообще позволят мне умереть в их обществе". Западногерманская публика - увы! - ко многому привычна. За последние годы ей часто приходилось читать в газетах об офицерах и генералах гитлеровского вермахта, которые-де были антифашистскими рыцарями без страха и упрека. Ей не раз доводилось слышать по радио о том, что героями и мучениками антифашистского подполья были промышленные и земельные магнаты Третьей империи. На киноэкранах и театральных сценах примелькался образ "антифашиста" в сутане и с четками в руках. Но Шефер своим скандальным фарсом побил все рекорды, снабдив антифашистским аттестатом сановника из гестапо. Пьеса Шефера представляла собой одну из бесчисленных попыток реакции реабилитировать фашистских "бывших людей", возвести нацистских преступников в высокий сан "сопротивленцев"1 и, таким образом, создать моральные предпосылки для восстановления не только вермахта с гитлеровскими генералами и офицерским корпусом, но и войск СС и даже гестапо! Реакционные фальсификаторы истории прибегают к тенденциозному искажению действительной картины антифашистской борьбы с тем, чтобы "с исторической точки зрения" обосновать политику реабилитации и возрождения всяческой фашистской нечисти и одновременно клеветнической -------------------------------------------------------------------------------- 1 По-немецки "Widerstandler" - искусственное словообразование с пренебрежительным оттенком. стр. 141 -------------------------------------------------------------------------------- травли и преследования сил демократии и социализма. Создана легенда, которая гласит, что антифашистами в Третьей империи были юнкеры и промышленники, генералы и священники. При этом на особенно почетный пьедестал возносятся заговорщики, совершившие 20 июля 1944 года покушение на Гитлера. Реакционная легенда об аристократическом характере антифашистского Сопротивления получила в послевоенные годы широкое распространение благодаря назойливой литературно-политической активности ее глашатаев. Аллен Даллес, бывший во время войны руководителем американского шпионского центра в Европе и сносившийся через германского вице-консула в Берне Ганса Б. Гизевиуса: заговорщиками, опубликовал книгу "Германское подполье". Выпустил свои лжевоспоминания также и Гизевиус. В этих книгах профашистский американец и проамериканский фашист, беспардонно клевеща на рабочих и коммунистов-подпольщиков, курили фимиам генералам и юнкерам. Вслед затем в Западной Германии появилось множество других исторических и мемуарных книг, романов, повестей и пьес, прославляющих деяния "великомучеников" от 20 июля. Такова версия, сочиненная и пущенная в оборот А. Даллесом, Гизевиусом и иже с ними. Но обращение к фактам и документам, честное непредвзятое изучение вопроса сразу обнаруживают лживость этой легенды и ведут к установлению исторической истины о германском антифашистском Сопротивлении. * * * Коммунистическая партия Германии была единственной партией, ставшей с первых же дней гитлеровской диктатуры на путь подпольной антифашистской борьбы. Буржуазные партии поддерживали фашистский режим, а после их официального самороспуска фактически перестали существовать. Социал-демократические рабочие, готовые к борьбе, обычно примыкали к подпольным коммунистическим группам, осуществляя тем самым снизу, вопреки воле своего центрального правления, единый антифашистский фронт. Первые полтора-два года после прихода Гитлера к власти были годами наивысшего подъема, наибольшей массовости антифашистского Сопротивления, руководимого КПГ. В этот период коммунисты вели борьбу, опираясь на поддержку миллионов немецких трудящихся. Но к 1935 году подпольное антифашистское движение несколько пошло на убыль. По свидетельству Вильгельма Пика "...партийная организация внутри страны к 1935 году была значительно ослаблена... продолжительное время, вплоть до 1935 года, партии еще удавалось сохранить внутри страны центральное руководство, но затем это стало невозможным"1. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Wilhelm Pieсk, Reden und Aufsatze, Bd. I, Berlin, 1950, S. 405. стр. 142 -------------------------------------------------------------------------------- Однако коммунисты никогда не складывали оружие. ЦК КПГ, находившийся в эмиграции, ценой величайших усилий сумел сохранить связи с организациями в основных промышленных районах Германии. Мужественные инструкторы и курьеры нелегально переходили границы, устанавливали связи с подпольными группами в Берлине, Гамбурге, Рурской области, доставляли директивы ЦК и решения Брюссельской и Бернской конференций КПГ, руководили работой на местах. Антифашистское Сопротивление, главной силой которого были коммунисты, продолжалось и после начала войны в Европе и особенно усилилось после вероломного нападения на Советский Союз. Среди подпольных организаций, действовавших в годы войны, следует указать на группу Антона Зефкова, группу Ремера - Заксе - Урига, группу Шульце-Бойзена - Харнака ("Красная капелла") группу Баума и др. Образование летом 1943 года в Советском Союзе, на основе политической консолидации антифашистских эмигрантов и многих тысяч немецких военнопленных, Национального комитета "Свободная Германия" вызвало относительно широкий отзвук в Германии. С конца 1943 года в различных городах Германии начали возникать местные группы НКСГ, органы подпольного национального антифашистского фронта. Особенно широкий размах движение НКСГ приобрело в Западной Европе, в первую очередь, среди оккупационных войск во Франции, где оно опиралось на братскую поддержку со стороны могучего французского движения Сопротивления. Организованная борьба антифашистов-подпольщиков происходила также и за тюремной решеткой и колючей проволокой концлагерей. Почти во всех концлагерях Третьей империи действовали подпольные организации политических заключенных, в которых руководящую роль играли коммунисты. В Освенциме1 и Бухенвальде комитеты заключенных организовали тайное хранение оружия, готовя восстание. В Дахау, Бухенвальде, Маутгаузене, Заксенгаузене в последние дни гитлеровского режима подпольные организации заключенных, в которых активнейшую роль играли советские люди, перешли к прямым вооруженным действиям, захватили власть в лагерях в свои руки и удерживали ее с помощью всех антифашистов до подхода войск антигитлеровской коалиции. В изданном ЦК СЕПГ учебнике для партийных школ сказано; "Хотя группа Зефкова, группа Ремера - Заксе - Урига, группа Шульце-Бойзена - Харнака ("Красная капелла") и многие другие группы показали героические примеры сопротивления, однако они оставались изолированными от масс немецкого народа... Все эти -------------------------------------------------------------------------------- 1 Bruno Baum, Widerstand in Auschwitz, Berlin - Potsdam, 1949. стр. 143 -------------------------------------------------------------------------------- отдельные организации Сопротивления, которые лишь изредка поддерживали взаимный контакт, не смогли создать массового движения против Гитлера"1. Однако отсутствие массового антифашистского движения в Германии и то, что нацизм не был свергнут силами самих немцев, не умаляет героизма немецких антифашистов. Их борьба при отсутствии массовой народной поддержки требовала особой стойкости и убежденности. Германские коммунисты жизнью и смертью доказали наличие у них этих качеств. Они играли руководящую роль в антигитлеровском подполье, они принесли наибольшее количество жертв в борьбе против фашизма и войны. Как бы реакционные литераторы ни стремились оболгать и принизить коммунистическое и вообще демократическое, антифашистское подполье, но все их риторические утверждения разлетаются в прах при первом соприкосновении с приводимыми ими же документальными материалами. Так, например, Р. Пехель в своей книге "Немецкое сопротивление" при всей своей враждебности к коммунистам не в состоянии отрицать замечательный героизм их поведения перед лицом фашистских палачей, героизм, которым не отличались милые сердцу Пехеля "рыцари 20 июля". "Коммунисты так мужественно стояли перед судом, - сквозь зубы цедит Пехель, - что даже у видавших виды гитлеровских судей мороз проходил по коже при виде твердой решимости подсудимых и их непреклонной ненависти к национал-социализму" 2. Реакционные литераторы и политические дельцы, ныне пытающиеся сами увенчать себя лаврами "героев Сопротивления", противопоставляют коммунистическому и вообще демократическому подполью - заговорщиков, организовавших покушение на Гитлера 20 июля 1944 года. Между тем большинство этих заговорщиков - генералы, офицеры, прусская чиновная бюрократия - представляли собой фракцию внутри фашизма, не преследовавшую никаких антифашистских целей, а, напротив, желавшую лишь спасти фашизм и интересы германского империализма от разгрома, устранив одиозную фигуру Гитлера и открыв тем самым возможность сговора с американо-английскими империалистами для продолжения войны против Советского Союза. Нет, подлинное антифашистское Сопротивление в Германии представляли никак не люди типа палача Франции генерала фон Штюльпнагеля, одного из организаторов поджога Рейхстага графа фон Гельдорфа или крупного гестаповца и группенфюрера войск СС Небе, а коммунисты и их соратники, и именно против них гитлеровцы с особым ожесточением и направляли свои удары. -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Die Entwicklung Deutschlands imd der deutschen Arbeiterbewegung", 6. Abschnitt: 1933 bis 1945. Herausgegeben von ZK der SED. Berlin, 1953, S. 409 - 410. 2 Rudolf Pechel, Deutscher Widerstand, Zurich, 1947, S. 69. стр. 144 -------------------------------------------------------------------------------- В последние месяцы войны, когда гитлеровский режим уже явственно агонизировал, фашисты, охваченные неистовством истребления, довели террор до невиданных размеров. Сигналом к Варфоломеевской ночи послужило злодейское убийство Эрнста Тельмана 18 августа 1944 года. После этого во всех концлагерях и тюрьмах разразилась кровавая вакханалия, были поспешно уничтожены почти все оставшиеся еще в живых руководящие деятели КПГ, члены ЦК, секретари областных организаций, бывшие депутаты Рейхстага и ландтагов, в том числе Георг Шуманн, Эрнст Грубе, Теодор Нойбауэр, Бернгард Бестляйн, Антон Зефков, Эрнст Шнеллер, Матиас Тезен, Альберт Кунтц, Отто Энгерт и др. Так гитлеровцы лихорадочно истребляли коммунистов, пытаясь уничтожить антифашистские кадры, которые могли бы впоследствии возглавить немецкий народ на путях демократического переустройства Германии. 2 Смертный приговор, вынесенный фашистами гуманистической культуре и вместе с ней прогрессивной немецкой литературе, они приводили в исполнение 10 мая 1933 года, в пресловутый день сожжения книг. Но приговор приводился в исполнение заочно, в отсутствие приговоренного, ибо к тому времени немецкая литература в основном находилась уже в изгнании. Фашистский террор и надругательства над культурой вызвали в литературных кругах массовую эмиграцию. Почти все значительные писатели, имена и произведения которых символизировали немецкую литературу в глазах мирового общественного мнения, покинули страну, не желая проституировать свое творчество в угоду имперской "камере культуры". В эмиграции оказалось 250 немецких писателей. Среди 88 писателей, подписавших холопское послание к Гитлеру под названием "Клятва верности и повиновения", не было ни одной сколько-нибудь заметной фигуры... Иоганнес Р. Бехер имел все основания с гордостью заявить в октябре 1947 года на Первом конгрессе немецких писателей: "Наша литература, в лице ее лучших представителей, выражающих ее творческую субстанцию, с честью выдержала жесточайшее испытание немецкой истории. Ни один выдающийся немецкий писатель не переметнулся на сторону нацизма. Немецкого Кнута Гамсуна не нашлось"1. Правда, поведение престарелого Герхарда Гауптмана в годы фашистской диктатуры было несколько уклончивым. Но во всяком случае, он был далек от того, чтобы стать гитлеровским пропагандистом, официальным писателем Третьей империи. Гауптман, не решившийся открыто выступить, оставил, однако, письменное свиде- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Johannes R. Becher, Votn Willen zum Frieden, Berlin, 1947, S. 91 - 92. стр. 145 -------------------------------------------------------------------------------- тельство своего враждебного отношения к фашистскому режиму - терцины, написанные им в 1942 году: Германия, великая страна, Зловонной уподобилась трясине, Где все, чем в мире славилась она, Бесславно гибнет в липкой смрадной тине, Плодильня трупных мух, гнойник земной, Для палачей Эдемом ставший ныне!.. (Перевод В. Левина) Рикарда Гух, Бернгард Келлерман, Клара Фибих не сделали никаких уступок фашизму, их по справедливости можно было назвать "внутренними эмигрантами": они или не писали вообще, или демонстративно уклонялись от актуальной тематики. Вскоре после войны в немецкой печати появился термин - "литература из ящиков письменного стола". Имелись в виду те антифашистские произведения, которые втайне писались в гитлеровской Германии и за невозможностью их издания сберегались до лучшей поры в ящиках письменного стола. Публикации 1945 - 1947 годов не в полной мере оправдали надежды читателей: "литература из ящиков письменного стола" оказалась немногочисленной. К ней относились книга Эрнста Вихерта "Тотенвальд", написанная в 1939 году под свежим впечатлением заключения автора в концлагере Бухенвальд, стихи Оскара Лорке, Сюзанны Керкхоф и высоко талантливого поэта-лирика Петера Хухеля... Вихерт был писателем буржуазным и достаточно консервативным по своим социальным воззрениям. Но он был свидетелем героизма своих товарищей по заключению, рабочих-коммунистов, и его взволнованный рассказ о Иозефе Бизеле, Гансе Беккере, Вальтере Хуземане и др., бестрепетных перед лицом смерти, беззаветно преданных идее борцах-антифашистах, был ярким примером торжества писательской честности над политическими предрассудками. И все же непоследовательность и противоречивость антифашизма Вихерта сказывались в его книге достаточно ясно. Не понимая действительной социальной природы гитлеровского строя, он осуждал его с барско-сословной точки зрения. Противореча собственному опыту и собственным наблюдениям, Вихерт иногда приходил к выводу, что национал-социализм был порождением "духа массы", "великим временем маленьких людей". Стихи Лорке, Керкхоф, Хухеля обладали некоторыми общими чертами. Они были проникнуты пафосом морального негодования против гитлеризма и верой в неизбежное торжество справедливости, они были самокритичны и говорили о великой вине непротивления фашизму, они клеймили кровавый террор, истребление культуры, подавление мысли насилием... Однако индивидуалистическая ограниченность лирики "из ящиков письменного стола" мешала ей проникнуть в социальную сущность явлений. Реальные контуры фашистского режима как бы растворялись в стихах Лорке и других в тумане стр. 146 -------------------------------------------------------------------------------- символических и мистифицированных образов. Обличение конкретного зла подменялось в них проклятиями по адресу "призраков", "демонов", "химер" и пр. Писатели, в прошлом связанные с заговором 20 июля (Рудольф Хагельштанге, Эмиль Хенк и др.), как правило, имели не большее отношение к антифашистской литературе, чем их собратья из сферы политики - к антифашистскому Сопротивлению. Из поэтов, поддерживавших связь с заговором 20 июля, представляет интерес лишь Альбрехт Гаусгофер. История его "Моабитских сонетов" исполнена драматизма. Гаусгофер был арестован по делу 20 июля. Следствие затянулось, и в апреле 1945 года, когда почти все заговорщики были уже давно казнены или уничтожены в концлагерях, он все еще ожидал решения своей участи в Моабитской тюрьме, в Берлине. Советские воины уже вели бои в соседнем квартале. Чтобы не допустить освобождения политических заключенных Красной Армией, эсэсовская охрана вывела их из тюрьмы и расстреляла. Через несколько дней тело Альбрехта Гаусгофера было найдено среди трупов. Закоченевшая рука убитого сжимала свернутую в трубку тетрадь, на обложке которой было написано "Моабитские сонеты". Это были стихи, которые поэт писал в одиночной камере и с которыми он не пожелал расстаться, выходя в свой последний смертный путь. По своему происхождению и положению Гаусгофер принадлежал к высшим слоям в иерархии гитлеровской империи, но уже в 1941 году, после первого ареста, он был уволен с государственной службы. В заговоре 20 июля Гаусгофер не играл особенно видной роли и не имел отношения к выработке ультрареакционных планов, связанных с именами Герделлера, фон Хасселя и др. Напротив, по имеющимся скупым сведениям, а также на основании оставшихся после Гаусгофера стихов, правильнее предположить, что в последние годы жизни в нем произошел резкий политический перелом и что он, в отличие от большинства других заговорщиков, был убежденным антифашистом, хотя взгляды его и продолжали страдать либеральной расплывчатостью. Для оценки того, в каком направлении Гаусгофер развивался, как он решительно рвал со своим прошлым и сурово его осуждал, очень важен его мужественный сонет "Вина": Вершите суд! Я горд моей виной, И знайте: я бы счел за преступленье Не верить, что настанет возрожденье, Что для народа день придет иной... Но я другой вины несу позор: Я не исполнил в срок святого долга, Беду поняв, молчал я слишком долго И слишком поздно вынес приговор. Раскаянье кипит в моей груди... Я совесть обманул, - таить не стану, - Себя и всех опутать дал обману, Не закричал, что пропасть впереди, И лишь теперь я осознал сполна, Что не был тверд, и в том моя вина! (Перевод Л. Вороновой) стр. 147 -------------------------------------------------------------------------------- В большинстве моабитских сонетов Гаусгофера - "Великие мертвецы", "Сожженные книги" и других - преобладала тема разоблачения фашизма под углом зрения его культурной дикости и морального варварства. Смерть застала Гаусгофера на полпути между антигитлеровской фрондой и антифашистским демократическим Сопротивлением. Представители "литературы из ящиков письменного стола" не были прямыми участниками подпольной антифашистской борьбы. Окруженные со всех сторон верноподданными обывателями Третьей империи, социально ограниченные кругозором интеллигентской гостиной, не зная "другой Германии", иногда даже не подозревая об ее существовании, эти писатели, естественно, не могли составить себе правильного представления об отношении различных слоев немецкого народа к фашизму, о классовой сущности фашизма, о политическом состоянии рабочего класса и крестьянства. В силу этих обстоятельств, их антифашизм носил все же поверхностный характер и им не удавалось в своих произведениях обнажить социальные корни ненавистного строя и показать реальные перспективы и силы антифашистской борьбы. На совершенно ином идейном уровне стояла литература Сопротивления. В смысле возможностей распространения и воздействия литература Сопротивления зависела от состояния антифашистской нелегальной печати, в основном - коммунистической. В подпольных изданиях удельный вес жанров художественной литературы был невелик. Кроме того, немецкая подпольная печать не могла обеспечить произведениям писателей-антифашистов таких тиражей и возможностей распространения, которые хотя бы отдаленно приближались к условиям литературы французского Сопротивления. Несмотря на самоотверженность работников подпольной печати и большое количество издаваемых названий, тираж каждого названия листовки или номера газеты исчислялся несколькими десятками и лишь редко сотнями экземпляров, газеты выпускались со средней периодичностью от двух раз в месяц до одного раза в два-три месяца, средняя продолжительность существования той или иной газеты исчислялась сроком в один-полтора года, и успех коммунистической группы в районе Средний Рейн - Саар - Пфальп, сумевшей издать 22 номера газеты "Штимме дес фолькес", мог рассматриваться как рекордный. В первые годы гитлеризма антифашистская художественная литература, циркулировавшая в Германии, преимущественно завозилась нелегальным путем из Франции и Чехословакии. В период 1933 - 1935 годов писателям-эмигрантам удалось издать и переслать через границу обращение Генриха Манна к немецкому пароду, в целях маскировки упакованное в чайные пакетики, стихи Рудольфа Леонгарда, специальный выпуск журнала "Шрифтштеллер", по внешнему оформлению, верстке, шрифтам и пр. абсолютно сходный стр. 148 -------------------------------------------------------------------------------- с одноименным фашистским журналом, повесть Боде Узе "Последняя битва". К 1936 - 1937 годам у антифашистских писателей-эмигрантов прекратились возможности массового завоза в Германию художественной литературы. Между тем оставшиеся внутри страны революционные писатели, известные в качестве таковых еще со времен республики, исчислялись буквально единицами, находились под строжайшим наблюдением, и их активное участие в подпольной борьбе оружием художественного слова было весьма затруднено. Поэт-коммунист Ганс Лорбер в 1933 - 1935 годах был в заключении, а затем до разгрома фашизма работал на химическом заводе в Биттерфельде. Он, как и Эмиль Гинкель, бывший в те годы шахтером в Рурской области, писал иногда антифашистские стихи, но они не распространялись. Автор "Пылающего Рура" - Карл Грюнберг, выйдя на свободу после двухлетнего заключения в концлагере, издавал некоторое время подпольную газету "Крот". Кроме того, он пересылал нелегальными путями через Швецию корреспонденции о фашистском терроре. Обошедшие мировую прессу сообщения о пытках Тельмана и Осецкого, об убийстве Мюзама и др. имели своим источником данные Карла Грюнберга, сумевшего организовать внутри Третьей империи свою тайную информационную сеть. Писателем антифашистского Сопротивления в полном смысле этого слова был Ион Зиг, руководитель подпольной группы бывших редакторов "Роте фане" и издатель газеты "Ди иннере фронт". Начало его литературной деятельности восходило еще к последним годам республики. Будучи в то время редакционным работником "Роте фане", а также сотрудником газет "Берлинер тагеблат" и "Фоссише цейтунг", Ион Зиг написал свое первое художественное произведение, повесть "Южная поездка", рассказывавшее о расовой дискриминации в США и об истории негра, линчеванного погромщиками (уроженец Детройта, Зиг превосходно знал по личному опыту все "прелести" американского образа жизни). Эта повесть была напечатана в журнале "Ди Тат", редактором которого был Адам Кукхоф, впоследствии соратник Зига по антифашистскому подполью, казненный гитлеровцами. В годы фашизма Зиг вынужден был отказаться от легальной литературной деятельности. Он стал рабочим-железнодорожником, руководителем подпольной организации. Среди написанных им листовок и статей для газеты "Ди иннере фронт", некоторые приближались к жанрам рассказа или художественной публицистики. Из них сохранился, к сожалению, лишь один рассказ, изданный в форме небольшой нелегальной брошюры - "Письмо капитана полиции Денкена своему сыну". Рассказ этот несет на себе отпечаток специфической пропагандистской задачи. Он был предназначен для распространения в армии и полиции, особенно среди кадровых рейхсверовских служак и полицейских старой республиканской закваски, и поэтому автор, учиты- стр. 149 -------------------------------------------------------------------------------- вая социально-психологические особенности этой своеобразной аудитории, обращался к аргументам, способным найти сочувственный отзвук именно среди этих читателей, апеллировал к понятиям чести, права, долга, справедливости, к этическим принципам, как их привыкли понимать именно люди данной профессии и данного поколения. Герой рассказа, от лица которого ведется повествование, - капитан полиции Денкен, бывший офицером еще, в веймарские годы, В письме к сыну он высказывает свои впечатления о происходящем в России, где он служит на оккупированной территории, Денкен пишет о том, что он испытывает постоянные мучения совести, наблюдая действия, противные его представлениям о законе и морали, и даже будучи вынужденным в них участвовать. В свое время ему внушали, что его долг заключается в том, чтобы бороться с убийцами. Профессиональные познания капитана Денкена в области криминалистики помогают ему ныне точно установить лживость громких фраз о правах нордической расы, за которыми скрываются преступления самого низкого пошиба. Эти познания помогают Денкену правильно оценить и свою собственную роль в злодеяниях немецких фашистов на востоке, в массовом истреблении женщин, детей и стариков. Рассказ заканчивается потрясающим описанием расстрела группы советских граждан, среди которых находится и маленькая девочка с куклой. Фашистские убийцы заставляют обреченных стать на колени у рва, чтобы их удобнее было убить выстрелами в затылок. Не понимая всего ужаса происходящего, с наивной доверчивостью ребенка, девочка ставит рядом с собой на колени также и куклу... Другое подпольное издание антифашистского художественного произведения связано с именем Рудольфа Леонгарда. Поэт Рудольф Леонгард, литературный ровесник Бехера, жил в эмиграции во Франции. После вторжения немецко-фашистских войск, бежав из-под ареста и спасшись от смертельной опасности, Леонгард укрылся на нелегальном положении с подложными документами в Марселе. Он поддерживал тесный контакт с товарищами из французского движения Сопротивления и проводил агитационную работу среди солдат оккупационной армии. В 1944 году он нелегально издал в Марселе под псевдонимом "Роберт Ланцер" сборник •стихов на немецком языке - "Германия должна жить". Этот сборник, изданный с помощью подпольного "Национального комитета французских писателей" и распространявшийся французскими патриотами среди немецких солдат, был ярким документом литературы немецкого Сопротивления. Стихи Леонгарда возникли под непосредственным влиянием манифеста Национального комитета "Свободная Германия". Предисловие автора гласило: "Эти стихи написал немец, который сам был "солдатом. Они продиктованы любовью к Германии, боязнью за Германию, верой в Германию, надеждой на Германию. Они должны отозваться в сердцах всех тех, кто сам чувствует эту боязнь и эту веру, эту любовь и эту надежду. Они должны воодушевить тех, кто желает стр. 150 -------------------------------------------------------------------------------- вступить в настоящую борьбу за Германию: за существование, за будущее, за свободу нашей родины - вместе с лучшими немцами, которые эту борьбу уже ведут в духе Национального комитета "Свободная Германия" (и примыкающего к нему "Союза Немецких офицеров") и в духе лозунга этого комитета: "Германия должна жить, поэтому Гитлер должен пасть!"1 Стихи Ланцера представляли собой прямые пропагандистские обращения и призывы к немецким солдатам. Он стремился поколебать и устранить все то, что мешало солдату сделать самый трудный шаг: от недовольства - к действию. Ланцер выступал против инерции механической прусской дисциплины, против ложных представлений о долге, присяге, чести и, наконец, против страха, этого цемента фашистской эрзац-монолитности, страха перед поражением и возмездием, с одной стороны, и страха перед гестаповским террором, с другой. Автор призывал солдат к отказу от тупой покорности, к революционному, антифашистскому действию, к превращению войны империалистической в войну гражданскую: Солдат, твой враг - за твоей спиной, Так действуй, коль жизнь тебе дорога: Тебе врагом оружье дано - Поверни же оружие против врага! (Перевод И. Моисеева) Для Леонгарда-Ланцера фашизм был не просто неким "злом", а властью "военных наживал и стальных баронов". Но он знал и "другую Германию" и верил в нее, будучи сам ее частицей. Авторство стихов Роберта Ланцера установлено. Но многие другие писатели, которые отваживались в своих произведениях выступать против фашизма, не имели возможности вводить их в общественный оборот под своим именем, и их имена часто оставались неизвестными. Их творчество быстро теряло черты письменной литературы и вливалось в поток безымянной народной молвы, становилось фольклором. Наиболее распространенными жанрами антифашистского фольклора были анекдоты и сатирические стихи и песни. Анекдоты возникали исключительно быстро. В 1935 году, спустя лишь два года после прихода Гитлера к власти, Иорг Вилленбахер издал в Карловых Варах сборник, содержавший уже около 1000 антифашистских анекдотов. Заправилы коричневого режима боялись этого фольклора и жестоко карали за его распространение. "Отравление колодцев народного сознания посредством так называемых острот", как выразился в одной из своих речей Геббельс, часто было основанием для смертных приговоров. Сатирические песенки и пародии были также весьма многочисленны и разнообразны. Существовало множество антифашистских переделок разных народных песен, модных "шлагеров" и текстов из; -------------------------------------------------------------------------------- 1 Rudolf Leonhard, Deutsche Gedichte, Berlin, 1947, S. 7 - 8. стр. 151 -------------------------------------------------------------------------------- национал-социалистских песенников. Поражения немецко-фашистских войск на Восточном фронте породили много песенок, в которых солдаты горько высмеивали и оплакивали свои злоключения; чуть ли не каждая дивизия имела приспособленную к своим условиям пародийную переделку песни "Лили Марлен". Примерное представление о характере сатирического фольклора может дать песенка "Десять ворчунов": Собрались десять ворчунов (есть чудаки везде ведь!). Один сказал, что Геббельс врет. И их осталось девять. Решили девять ворчунов: "Теперь болтать мы бросим!" Один стал молча размышлять - и их осталось восемь. Гуляли восемь ворчунов. Кругом лесная сень... Один вдруг что-то записал - и их осталось семь. Семь ворчунов зашли в кафе чего-нибудь поесть. Один скривился: "Вот бурда!" И их осталось шесть. Шесть ворчунов шли на парад. Один хотел отстать. Его заметил штурмовик - и их осталось пять. Пять ворчунов сидели раз у одного в квартире. Он Мендельсона заиграл - осталось их четыре. Сошлись четыре ворчуна вздыхать о лучшем строе. Но чей-то вздох подслушал сын - и их осталось трое. Три ворчуна бульваром шли, плелись едва-едва. Один в затылке почесал - и их осталось два. Два ворчуна раскрыли "Миф": давай, мол, поглядим! Один, устав читать, зевнул... Остался лишь один. Ворчун вот эту песню спел. Его могли повесить, Но лишь отправили в Дахау. Там встретились все десять. Адольф решил: "Ну, им капут! Не будут куралесить!" Но ворчуны и там и тут - их миллион раз десять!1 (Перевод С. Волошина и Т. Сикорской) Не все произведения оппозиционного фольклора были проникнуты духом последовательной антифашистской борьбы. Отчетливее всего голос мужественного и стойкого борца, не сгибающегося перед террором и твердо верящего в торжество своего дела, звучал в песнях, сложенных безыменными политическими заключенными концлагерей. Кроме знаменитой песни "Болотные солдаты", такого же характера песни, песни горя, гнева и борьбы существовали и среди заключенных лагерей Бухенвальд, Эстервеген, Заксенгаузен и других2. Но наряду с этими песнями в числе фольклорных произведений оппозиционного толка многие стихотворения, песни и, тем более, анекдоты были лишь документами сравнительно невинного обывательского юмора, были не более, чем отдушинами для минутного раздражения или пикантной приправой к беседе за чашкой чая. Не случайно, например, дневник Ульриха фон Хасселя, фашистского дипломата и участника заговора 20 июля, сплошь пересыпан анекдотами, на первый взгляд антифашистскими, а по существу исполнен- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Исполнение произведений Мендельсона было запрещено из-за еврейского происхождения композитора. "Миф" - имеется в виду книга Альфреда Розенберга "Миф XX столетия". 2 Lieder des anderen Deutschlands, Berlin, 1949. стр. 152 -------------------------------------------------------------------------------- ными политического снобизма и антидемократического высокомерия. В фольклоре, в письменной литературе, как и вообще во всех формах политической оппозиции гитлеровскому режиму, имелось множество оттенков, выражавших социально-политическую и идейную дифференциацию и даже взаимную враждебность и непримиримость принципиально различных направлений - от коммунистического, антифашистского подполья до антигитлеровской фронды внутри фашистского лагеря. 3 Антифашистские художественные произведения, написанные активными антифашистами и используемые ими в качестве оружия антифашистской борьбы, были в гитлеровской Германии сравнительно немногочисленными. Даже писатели - участники Сопротивления не всегда подчиняли свое перо задачам борьбы. Понтер Вайзенборн, Вернер Краус, Отто Гольнов расклеивали листовки, организовывали конспиративные связи и явки и так далее, но пи один из них не был писателем Сопротивления, как Ион Зиг или Рудольф Леонгард. Это вытекало из некоторых мелко-буржуазных предрассудков, из недостаточной идейной зрелости и последовательности их мировоззрения. Политическая деятельность честных и искренних антифашистов Понтера Вайзенборна и восемнадцатилетнего Отто Гольнова, членов подпольной организации "Красная капелла", (в которую, как известно, входили не только коммунисты, но и беспартийная антифашистская интеллигенция), не имела под собой абсолютно четкой и ясной идейной основы. Это и создавало раздвоение между политической работой и литературным творчеством, между "гражданином" и "поэтом", раздвоение человека, который ночью расклеивает антифашистские листовки, а днем пишет стихи о звездах и цветах. Именно такой характер, далекий от задач антифашистской борьбы, носили стихи Гольнова1. В стихах Вайзенборна подпольщики изображались как мученики, несущие в одиночестве крест морального подвижничества; их борьба облекалась в дымку нарочитой романтической неопределенности, их стремления рисовались лишенными реального политического содержания. Отсутствие ясного революционного мировоззрения особенно оказалось в стихах Вайзенборна, написанных им в тюрьме: в них мотивы борьбы, убежденности, веры в будущее были приглушены темой страданий и страха смерти. Противоречия мировоззрения мелкобуржуазных писателей-антифашистов могут быть проиллюстрированы на примере профессора Марбургского университета Вернера Крауса. Краус писал свой роман под названием - "ПЛН. Страсти галиконской души" - в -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Ulenspiegel", N 20, 1946, S. 2. стр. 153 -------------------------------------------------------------------------------- 1943 - 1944 годах в различных тюрьмах, будучи приговоренным к казни и ожидая ее со дня на день. Скованной рукой он торопливо наносил карандашом на случайные клочки бумаги свои разбросанные мысли, не успевая придавать им законченность как по существу, так и по форме, а его товарищ по заключению Альфред Коте организовал пересылку этих листков на волю. Обстановка, в которой создавался роман, определила некоторые особенности, затрудняющие его понимание. Дело не только в его фрагментности, в отсутствии эпической плавности и сюжетной организованности, но и, так сказать, в "зашифрованности" некоторых его положений. Стараясь не дать своим романом улик фашистским властям, Краус законспирировал его не только от гестапо, но - поневоле - и от читателя сегодняшнего дня. Действие романа происходит в годы мировой войны в некоей стране Великогаликонии (в которой легко угадывается фашистская Германия), управляемой великим руководителем великогаликонского народа Муфти (Гитлер), воздушным маршалом Олеандером (Геринг) и государственным министром по распространению правды и оптимизма Кобеном (Геббельс). Несмотря на тревоги военного времени, в стране царит возбуждение по поводу одного, отнюдь не военного, административного нововведения имперского министра почт Алоиза Риттера фон Шнипфмейера, который предписал всем гражданам при начертании адресов на почтовых конвертах проставлять "ПЛН" (Postleitnummer), то есть номер почтового округа. Эта бюрократическая причуда снискала себе высочайшее одобрение: Муфти, Олеандер и Кобеи направили Алоизу Риттеру фон Шнипфмейеру приветственные послания; пресса и радио, получив соответствующий сигнал, принялись превозносить "ПЛН", как мероприятие огромного политического и воспитательного значения; для поддержания инициативы министра почт фашистское государство привело в действие механизм варварских законов и террора. Был издан декрет за подписью Муфти, обязывавший неукоснительно проставлять на конвертах "ПЛН" и содержавший, между прочим, следующие статьи: "Статья XXIII: В особенно тяжелых случаях злонамеренного уклонения вводится преследование в судебном порядке, если это действие по своему характеру не содержит в себе состава других преступлений. В качестве минимальной меры наказания предусматривается тюремное заключение сроком на три года, два месяца, 23 дня; кроме того, может 'быть определено временное или пожизненное содержание в исправительном лагере... Статья XXVIII: Для слушания предусмотренных статьей ХХШ дел создается специальный трибунал на основании секретного постановления ДЕУ-СХ-88888 об учреждении спешных, скорых, срочных и мгновенных судов. Все приговоры вступают в силу через три минуты после их объявления"1. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Werner Krauss, PLN, Potsinm, 1948, S. 10 - 11. стр. 154 -------------------------------------------------------------------------------- Министр почт достигает зенита своей славы, но его блаженство продолжается недолго. К нему начинает недоброжелательно присматриваться всесильный министр полиции. Наконец, он выступает на заседании совета министров с сокрушительными обвинениями по адресу Алоиза Риттера фон Шнипфмейера: "ПЛН" послужил поводом для нескольких анонимных анекдотов и пародий, заявляет он, а поскольку "ЛЛН" есть государственное установление, а все, что исходит от государства, должно быть в глазах народа свято и непогрешимо, то, следовательно, деятельность министра почт враждебна режиму и направлена на подрыв авторитета государства. Речь министра полиции оказывается сигналом, предвещающим гибель незадачливого фон Шнипфмейера; от него отворачиваются друзья, у него похищают жену и, наконец, его самого без публичной огласки заключают в тюрьму, где он ожидает казни. Вся история возвышения и падения злосчастного изобретателя "ПЛН" кажется чистейшей нелепостью, но автор готов возразить против такого заключения: в любое время, в другом месте эта история была бы невозможна, но нет такого абсурда, который в гитлеровской Галиконии не мог бы быть реальностью, ибо фашизм есть отрицание человеческой логики, разума и чувств, отрицание человечности вообще. Фашистский деспотизм бесчеловечен, антигуманистичен - таков лейтмотив романа Крауеа. Автор постоянно повторяет ту мысль, что в бытовой повседневности, во всех своих внешних проявлениях фашизм - это прежде всего чудовищная степень государственной регламентации частных дел людей, тирания государства над личностью. Жестокая опека фашистского государства над каждой мыслью, каждым шагом, каждым движением человека привела к массовой запуганности, к чувству неполноценности, к смиренному признанию законности любого беззакония, освященного авторитетом государственной власти. Фашизм настолько унизил человека, что заставил его воспринимать допущение даже самых элементарных жизненных отправлений как великое и неожиданное благодеяние. Вот как выглядят права галиконских граждан, оставшиеся им за вычетом всех их обязанностей: "Памятка С II 857. Что должен знать каждый галиконец! § 1. Каждый галиконец имеет неограниченное право на необлагаемое налогами вдыхание кислорода из воздуха как ночью, так и днем. § 2. Кашель, чихание, икота, зевота и другие тихо совершаемые и осторожно осуществляемые рефлекторные действия не наказуемы..."1 и т. д. Описывая бесчеловечный режим и соответствующее ему моральное одичание широких слоев народа, Краус, однако, пытается противопоставить этим явлениям веру в здоровые силы в стране, которые в упорной борьбе в конце концов приведут народ к выздоров- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Werner Krauss, PLN, S. 40. стр. 155 -------------------------------------------------------------------------------- лению и лучшему будущему. Фон Шнипфмейер случайно встречается с людьми, которые собираются ночью в катакомбах и обсуждают планы свержения власти Муфти, то есть подпольщиками-антифашистами. Окружая реальные обстоятельства нарочитым туманом, автор избегает описаний конкретных политических действий "общества из катакомб", но даже по беглым наброскам можно узнать в этих людях группу Шульце-Бойзена - Харнака, по делу которой был осужден сам Краус. Среди членов этого общества на основании черт портретно-биографического сходства читатель найдет и Харро Шульце-Бойзена, и Арвнда Харнака, и других членов "Красной капеллы". Интеллигентски-индивидуалистические черты в мировоззрении Крауса сказываются в основном идейном недостатке романа - в неправильной трактовке отношения между фашистским режимом и народом. Описывая покорность народа, тот холопский восторг, с которым он якобы принимает любые драконовские действия своих правителей, Краус сближает народ и фашизм. Эта ложная точка зрения неизбежно вытекает из свойственной автору смутности социальных понятий. Классовое лицо и конкретные цели борьбы подпольщиков из катакомб затушеваны, фашистское государство рассматривается не как орудие угнетения буржуазией пролетариата, а как безличная, стихийно и загадочно возникшая сила подавления человека вообще. Подпольщики-коммунисты были свободны от той идейной неясности, которая подчас довлела над творчеством Гольнова или Крауса. Они, в частности, не знали внутреннего конфликта между "поэтом" и "гражданином", и даже в своих тюремных стихах, в своем "слове перед казнью" они оставались теми же, кем были на воле - 'непреклонными борцами, которых ничто не может ни устрашить, ни поколебать. Это единство жизни и поэзии, политики и эстетики было программным положением писателей-коммунистов. Боевое эстетическое кредо антифашистской литературы и искусства со страстной убежденностью было выражено скульптором-коммунистом Куртом Шумахером, членом группы Шульце-Бойзена - Харнака, в письме, написанном в тюрьме незадолго до казни. Письмо это гласило: "По профессии я скульптор и гравер на дереве; Рименшнайдер, Байт Штосе, йорг Ратгеб были моими великими коллегами, перед которыми я в смирении склоняюсь. Они умерли на стороне революционеров Крестьянской войны в борьбе против князей и церкви, против реакции. Они не могли равнодушно смотреть на то, как крестьяне погибали под ярмом. Их сердце приказывало им быть на стороне повстанцев против реакции, которая стремилась из корысти остановить ход времени. Их художественные творения потому так совершенны и прекрасны, что они (мастера - И. Ф.) жили жизнью своей эпохи. Ибо бессмертны и имеют мировое значение произведения лишь тех художников, которые стояли или стоят в гуще обще- стр. 156 -------------------------------------------------------------------------------- ственных событий и борьбы, которые создают малый мир, как отражение большого мира. Почему я не вел замкнутую жизнь художника, стоящего в стороне от всяческой политики? Да именно потому, что тогда само искусство имело бы лишь ничтожную ценность и не было бы жизненным и бессмертным. Лучше умереть, чем жить никчемной жизнью столь многих и многих. По крайней мере, я ставил перед собой великую цель. А, кроме того, поскольку Третья империя предоставляла свободу только своему искусству, искусству политически обреченного на гибель дела, то я был вынужден, верный примеру моих средневековых предтеч, завоевывать себе свою творческую свободу в политической борьбе против нежизнеспособной, хаотической системы... Пишу в оковах, под почти непрерывным надзором. Я знаю, что моя, наша идея победит, если даже мы, небольшой авангард, погибнем. Мы бы с радостью спасли немецкий народ от тягчайшего, что ему еще предстоит. Наш маленький отряд сражался стойко и храбро. Мы сражались за свободу и не могли быть трусами...."1 Вряд ли история эстетической мысли знает иной документ, который создавался бы в такой трагической обстановке. Из окна своей камеры в тюрьме Плетцензее Шумахер мог наблюдать, как на дворе поспешно сооружается виселица. Отсчитывая дни и часы до казни, он, однако, повинуясь могучему внутреннему стремлению, подводил итоги своей жизни борца и художника. Курт Шумахер сам был верен своим принципам, борясь во имя художественного творчества и творя во имя борьбы: он создавал реалистические скульптуры на темы революции, труда и жизни рабочего класса. После его ареста гестапо учинило разгром в его мастерской и уничтожило все его работы. Вопросы отношения искусства и политики, проблема "поэт и гражданин", видимо, часто дебатировались в кругу подпольщиков из "Красной капеллы". Отзвук этих опоров можно найти и в тюремных стихах и письмах Адама Кукхофа. Показательно в этом смысле стихотворение Кукхофа "Диалог", написанное в камере смертников тюрьмы Плетцензее в ожидании казни. В нем Кукхоф воспроизводит разговор своих двух "я" - борца, посвятившего себя антифашистской борьбе, и поэта, стремившегося создавать великие ценности искусства. В этом философском стихотворении автор, стоявший на пороге смерти, ставит перед собой итоговые вопросы: не тщетны ли были его усилия? Оправдывают ли результаты борьбы те жертвы, которые во имя ее принесены? Кто повинен в гибели Кукхофа-поэта, который должен заплатить головой за действия Кукхофа-борца, подпольщика? На эти вопросы Кукхоф отвечает без раскаяния и сожаления. Да, хотя борьба и не принесла победы, но она была оправдана и -------------------------------------------------------------------------------- 1 Цит. по сб. писем "...besonders jetzt tu deine Pflicht!", Berlin-Potsdam, 1948, S. 53 - 54; "Aufbau", N 6, 1946, S. 577 - 578. стр. 157 -------------------------------------------------------------------------------- необходима. Поэт не мог оставаться вне этой борьбы, ибо она велась за свободу, справедливость, идеалы гуманизма, без которых невозможно развитие подлинно высокого поэтического творчества. Физическая гибель поэта трагична, но позиция вне борьбы была бы равносильна гибели моральной и духовной. Поэзия вне политик" невозможна, - так разрешает Кукхоф спор между борцом и поэтом, говоря устами борца: Мы едины существом и ликом. Есть ли грань меж мною и тобой? Знай: поэт на рубеже великом - Лишь дыханье бури мировой! (Перевод В. Левиха) Кукхоф действительно не проводил грани между борьбой " творчеством: он весь отдался "буре мировой". Главным пунктом обвинения против него было написанное им 22 июня 1941 года "Обращение к работникам умственного и физического труда", содержавшее призыв не воевать против страны рабочих и крестьян, а обратить оружие против фашистской клики в Германии. И, кроме этого обращения, в литературном наследии Кукхофа (не говоря уже о цикле политических стихотворений, написанных им - по свидетельству его вдовы - в тюрьме и уничтоженных гестапо) сохранился ряд антифашистских произведений и фрагментов, в том числе незавершенный роман "Немец из Байенкура". В этом романе был один особенно значительный по своей лаконичной содержательности эпизод - "Разговор хозяина Зоммера со своим слугой Барнабасом", в котором разоблачалась с революционных, пролетарских позиций псевдо-патриотическая демагогия поджигателей преступной антинародной войны. Барнабас говорит, что те, кто называет рабочих-интернационалистов изменниками родины, придумали эту клевету, чтобы скрыть свою собственную измену. На это Зоммер отвечает: "- Я знал других, рассуждавших подобно вам. А теперь они на фронте и выполняют свой долг не хуже прочих. - Ренегаты или дураки. Мне вы можете этого не рассказывать Я сам знаю. - А что же, по-вашему, они должны делать? Солдат, которому дано оружие, который принес присягу отечеству... - Тем лучше, что им дано оружие. Нет нужды его еще где-то раздобывать. - Для чего? Барнабас прищурился, сжал губы, лицо его приняло суровое выражение. Он не ответил. Зоммер испугался. Он оглянулся, словно хотел задним числом убедиться, что вблизи никого нет. - Ваше счастье, что вы это сказали мне, а не кому-нибудь еще. Вы меня понимаете? Барнабас мрачно улыбнулся. стр. 158 -------------------------------------------------------------------------------- - Я же вам сказал, что мы не столкуемся - революционер с буржуа. Вы сами напросились. А сейчас вы можете пойти и донести на меня, если это доставит вам удовольствие. Его глаза были устремлены на Зоммера. В глубине их мерцала неукротимая ненависть, сознание своего превосходства, вызов. - Я не доносчик, - сухо ответил Зоммер. - Вам перед самим собой придется отвечать, если вы станете негодяем по отношению к собственному народу. Он повернулся, чтобы уйти. - Приходите сразу вслед за мной! - Вы понадобитесь и вообще что вы о себе возомнили? - Не беспокойтесь, сударь, вам не придется долго ждать. Народ, когда он нужен, всегда оказывается на месте!"1 В этой сцене антифашистский и антивоенный пафос, ясность революционного - пролетарского сознания, страстная классовая ненависть соединились с выразительной сжатостью и мастерством диалога. Со страниц романа Кукхофа звучали не сентиментальный пацифизм, не проклятия по адресу неких мистифицированных сил зла, а твердый голос писателя, зовущий к превращению войны империалистической в войну гражданскую. Документальным свидетельством столь же ясного антифашистского мировоззрения и несгибаемого мужества являются предсмертные стихи организатора и руководителя "Красной капеллы" Харро Шульце-Бойзена. Написанные поэтом на пороге эшафота, они дышали неистребимой верой в правоту его дела и в его торжество над фашистским варварством: Мы заронили семя. И пусть должны мы пасть - Мы знаем: будет время - дух Низвергнет силы власть. Не убеждают правых Топор, петля и кнут. А вы, слепые судьи, Вы - не всемирный суд. (Перевод В. Левака) Эти стихи были найдены друзьями Шульце-Бойзена летом 1945 года в полуразрушенном здании берлинского гестапо на Принц Альбрехт-штрассе. Здесь поэт провел несколько недель после смертного приговора, и здесь он оставил в щели пола камеры свернутый листок с поэтическим обращением к будущему. Стихам поэтов-коммунистов и их ближайших соратников, узников концлагерей или смертников, ожидавших исполнения приговора, присущи многие общие черты, коренящиеся в общности идей, убеждений и даже некоторых свойств характера. К этим чертам прежде всего относится непоколебимая преданность делу коммунизма, -------------------------------------------------------------------------------- 1 Adam Kuckhof - Zum Gedenken, Berlin, 1946, S. 42 - 43. стр. 159 -------------------------------------------------------------------------------- против которой оказываются бессильны любые угрозы, пытки и даже смерть. Далее характерной чертой их поэзии является органически свойственный ей дух коллективизма и солидарности, пафос общественного долга. И, наконец, еще одна черта мировоззрения характеризует стихи поэтов-коммунистов: понимание ими социальной борьбы, как единственного смысла и счастья жизни, и мудрая уверенность в победе, несмотря на временное торжество врага. В камере смертников Вильгельм Тевс пишет стихотворение "Камни", в котором он отвергает путь уступок и компромиссов и, ни в чем не раскаиваясь, на пороге смерти мужественно утверждает прямой, честный путь, путь борьбы и страданий во имя высокой цели. Ганс Лорбер в программном стихотворении "Кредо", написанном в фашистской тюрьме, также воспевает борьбу, как единственный двигатель прогресса человечества. Карл Шног, описывая в своих бухенвальдских стихах мучения узников, заключает эти стихи каждый раз призывом к борьбе и - подобно Харро Шульце-Бойзену - полным уверенности обращением к завтрашнему дню. Пейзаж, как в дни миротворенья, дикий, Песок да камень. Влаги ни следа. Кустарник чахлый. Жалобные крики. Край, созданный для страшного суда. Усталость мышц... Дрожащие колени... Побои, гонка, спешка, беготня. Тащи, тащи - и ни единой тени, И лютый зной безоблачного дня. Свист плети - раз, другой... Паденье тела, И пыль, и кровь. Пощады слабым нет. Упал - вставай! Тащи! И нет предела! Страданья крик - крик бешенства в ответ. Но день свободы близится. Так помни: Пока ты раб, но день придет, мой брат! Ты отомстишь позор каменоломни. И камни пред людьми заговорят!1 (Перевод В. Левина) Было бы глубоко ошибочно рассматривать стихи антифашистов, не профессиональных поэтов, и в частности стихи, написанные приговоренными к смертной казни, как нечто, не имеющее собственно эстетического значения, как документы, литературная форма которых примешивает к вызываемому ими естественному чувству благоговения досадное чувство неловкости... Примерно так трактуют эти стихи критические снобы из современной реакционной прессы, хотя стихи Шульце-Бойзена, Тевса и пр. не дают для этого никаких оснований. Напротив - это произведения, стоящие на высоком художественном уровне. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Karl Schnog, Jedem das Seine, Berlin, 1947, S. 56. стр. 160 -------------------------------------------------------------------------------- Назовем в этом смысле в качестве примера стихотворение лейпцигского коммуниста-подпольщика, музыканта по профессии, Альфреда Шмидта-Заса. Приговоренный к смерти, он написал в 1943 году в тюрьме Плетцензее несколько стихотворений, отмеченных печатью подлинного литературного мастерства и большой поэтической культуры, в частности - трагическую и мужественную, проникнутую духом непримиримости "Песнь о жилище мертвецов". Трагический пафос этого стихотворения вырастает из сдержанного, внешне бесстрастного изображения тюремного быта заключенных смертников, из описания кощунственного цинизма палачей и бессонных ночных раздумий узников, ожидающих казни. Строфы стихотворения сопровождаются чередующимися и варьирующимися рефренами: Псы лают. Визг засова. Час ужаса ночного, - И кто-то плачет снова В жилище мертвецов. Лай в отдаленье замер, То смерть прошла вдоль камер, Назначив жертвы снова В жилище мертвецов. (Перевод В. Левика) Тюремные и лагерные стихи поэтов-антифашистов обличают гитлеровский террор, рисуют быт заключенных, воспевают сопротивление преступному режиму, но прежде всего - они воссоздают образ лирического героя, борца антифашистского подполья. Есть еще одни яркий и волнующий литературный источник, изображающий правдивее и убедительнее, чем иные романы и повести, героев антигитлеровской борьбы - это письма политических заключенных. В утро казни в камеру смертника входил надзиратель. Сообщив заключенному о том, что его ждет через два-три часа, он одновременно вручал ему бланк, где рядом с названием тюрьмы и другими ведомственными отметками оставалось несколько незаполненных строк, в которых узник мог выразить свою последнюю волю и проститься с родными и друзьями. Письма эти подвергались, разумеется, строгой цензуре и при малейшем намеке на антифашистские высказывания задерживались тюремной администрацией. Но многие письма проникали на волю нелегальным путем и иногда даже тайно распространялись в виде листовок. Ныне значительная часть этих писем, как вышедших из стен тюрьмы, так и сохранившихся в архивах фашистских учреждений, стала известна широкой общественности. Среди писем погибших героев антифашистской борьбы особое и выдающееся значение имеют письма славного вождя коммунистической партии Германии Эрнста Тельмана и, в частности, его замечательный ответ на письмо товарища по тюремному заключению стр. 161 -------------------------------------------------------------------------------- в Баутцене1. В этом документе во весь рост вырисовывается величественный образ коммуниста, мыслителя и борца, человека исключительных интеллектуальных, волевых и моральных качеств. Этот образ является наиболее совершенным выражением тех черт мировоззрения и характера, которые были присущи тысячам рядовых героев Сопротивления. К одному из таких рядовых антифашистов и обращено письмо Тельмана. Тельман делится в нем своим политическим и жизненным опытом с молодым товарищем. В письме уделено большое внимание вопросам революционного гуманизма, выяснению характерных черт духовного облика героя нашего времени, человека-борца: "Этим словом (словом "личность" - И. Ф.) должны характеризовать человека, - пишет Тельман, - который целиком отдает свои силы на служение народу... Что же наиболее характерно для личности? То, что человек в любой момент подчиняет все свое бытие идее, стремясь достигнуть чего-то высшего". И дальше: "...все мы должны быть сильными, стойкими, боевыми, уверенными в будущем, ибо быть солдатом революции - это значит: хранить нерушимую верность делу, такую верность, которая проверяется жизнью и смертью; это значит: проявлять безусловную преданность, уверенность, волю к борьбе и энергию в любых ситуациях" (стр. 44). Такой личностью, воплощающей в себе лучшие свойства "коммунистического человека" (употребляя выражение Луи Арагона), был сам Тельман, "подчинивший все свое бытие идее" и хранивший ей "верность, которая проверяется жизнью и смертью". Его письмо исполнено твердой веры в скорый приход "социалистической весны народов", исполнено чувства пролетарского интернационализма, чувства братской солидарности и связи с мощным многомиллионным движением, "которое охватило и вдохновило все народы социалистического Советского Союза и во многих странах мира нашло свое идеологическое и организационное распространение" (стр. 43). В то же время письмо Эрнста Тельмана замечательно ярко выраженной в нем идеей патриотизма, того патриотизма, который может быть присущ лишь пролетарскому революционеру, который связан неразрывно с идеей интернационализма и заключается в готовности самоотверженно бороться за социалистическую революцию, как единственный путь к счастью и процветанию своей родины и своего народа. "Я не безродный человек, - восклицает Тельман. - Я немец с большим национальным и вместе с тем интернациональным опытом. Мой народ, к которому я принадлежу, который я люблю, - немецкий народ, и моя нация, которой я горжусь, - немецкая нация, смелая, гордая и стойкая нация. Я кровь от крови, плоть от плоти немецкого рабочего класса... Моя жизнь и труд были направлены только на благо трудящегося немецкого народа, мои знания, сила и опыт, моя деятельность - все существо мое было отдано -------------------------------------------------------------------------------- 1 Журн. "Большевик", N 21, 1950, стр. 35 - 44. стр. 162 -------------------------------------------------------------------------------- борьбе за будущее Германии, за победу социализма, за свободу, за новый расцвет немецкой нации" (стр. 42 - 43). Письмо Тельмана, написанное после долгих лет мучительного тюремного заключения, перед лицом надвигающейся и почти неотвратимой смерти, - яркое свидетельство той огромной моральной силы, которую придает человеку коммунистическая идейность. То, что говорит по этому поводу Тельман в своем письме, имеет прямое: отношение к различиям, которые мы уже наблюдали в тюремных: стихах поэтов-коммунистов и антифашистов мелко-буржуазного толка. "Многие могут здесь отупеть, - пишет Тельман, - отдаться чувству жалости к самому себе, погрузиться в забытье и сон. Но если мы оба взглянем в глаза друг другу, прислушаемся к своему внутреннему голосу, измерим мощь нашего духа, то мы почувствуем, какова сила ясности, захватывающая сила душевного величия и особенно сила убежденности, которые вырывают нас из этой гнетущей, пустой и почти безнадежной тюремной атмосферы. Какое магическое действие оказывает вера в свое дело на заключенного в тюрьму человека, возвращая ему жизненную силу! Именно этот прочный фундамент дает человеку выдержку, присутствие духа, силу и твердость при всех трудных поворотах судьбы. Так и теперь в наших воспоминаниях прошлое оживает именно в служении будущему, а не в безнадежном созерцании..." (стр. 36) "Жалость к самому себе", "забытье и сон", "безнадежное созерцание" - эти настроения и мотивы были присущи тюремным стихам, и письмам некоторых антифашистов. Но стихи и письма подпольщиков, окрыленных коммунистической убежденностью в правоте и конечном торжестве своего дела, были свободны от всяческого отчаяния, безволия и поэтизации страданий; они черпали свою великую силу из того же чистого идейного источника, что и замечательное письмо Эрнста Тельмана. Последние письма коммунистов вполне правомерно содержат в себе и некоторые завещательные распоряжения, моменты личного и семейного характера. Но даже и этим вопросам авторы писем придают не "частный", а общественный характер, решая их с точки зрения интересов антифашистской борьбы, преданности коммунистическим идеям, предвиденья гибели гитлеризма. "Когда вы станете старше и будете учить мировую историю, - так обращается Август Лютгенс к своим детям, - тогда вы поймете, кем был ваш папа, за что он боролся и погиб. Вы поймете также, почему он мог действовать лишь так, а не иначе. Прощайте и будьте борцами"1. Девятнадцатилетний солдат Петер Хаберноль пишет своей матери: "...Мои братья сделают то, чего я не мог сделать. Ни от кого не скрывай, что я расстрелян. Передай всем товарищам, сражавшимся под тем же знаменем, что и я, мой последний привет. Тело -------------------------------------------------------------------------------- 1 "...besonders jetzt tu deine Pflicht!", S. 15. стр. 163 -------------------------------------------------------------------------------- мое можно убить, но мой дух будет продолжать идти в рядах товарищей... Борцом я покидаю мир и протягиваю руку всем тем, кто погиб за дело освобождения Германии и рабочего класса"1. В предсмертных письмах немецких коммунистов нет "и апатии, ни страха, ни эгоистической замкнутости, ни отчаяния, ни сожаления о содеянном, ни бессильной ярости. Письма эти проникнуты гордостью за свой удел, сознанием величия и благородства борьбы, заботой об остающихся, чувством классовой солидарности и пролетарского интернационализма, преданностью коммунистической партии и Советскому Союзу. В письме Вальтера Хуземана к отцу все эти чувства и идеи выражены с особенно впечатляющей силой и страстностью: "Я умираю так же, как и жил, - классовым борцом. Легко называть себя коммунистом до тех пор, пока за это не приходится платить кровью. Был ли ты действительно коммунистом, это ты докажешь лишь в час последнего испытания. Я был им, отец! Я ни о чем в моей жизни не сожалею, разве лишь о том, что не успел многого сделать. Я бы с радостью дожил до нового времени... Но ведь и Ленин, Либкнехт, Люксембург также не успели пожать плоды своих трудов, а они заслужили это в тысячу раз больше, чем я... Лучше умереть за Советский Союз, чем жить для фашизма! Лучше почетная смерть под топором палача, чем позорная жизнь под ярмом фашизма! Не забывайте об этом никогда!"2 Перед смертью немецкие коммунисты не только призывали остающихся продолжать их дело, но и выражали твердую оптимистическую уверенность в его победе, нетерпеливой мечтой проникали в будущее, предвидели счастье, которое им уже не придется разделить со своими детьми, утверждали веру в прогресс, в поступательное движение истории. "Я прежде всего верю в то, что человечество находится на подъеме"3, - так писал в день казни Арвид Харнак, и, как бы вторя ему, Герман Данц, погибший за три месяца до дня победы, восклицал: "Я умираю в конце старого времени для того, чтобы другие могли начать новое время!"4 Ощущение того, что вторая мировая война и вместе с ней фашистская диктатура близятся к концу и что для всей Европы и, в частности, для Германии наступает новая эпоха, это ощущение поэт-коммунист Вильгельм Тевс выразил в словах, полных волнующей силы: "И когда я теперь, стоя у последнего порога, устремляю мой взгляд вперед, моя грудь ширится, ибо я вижу перед собой ваш сияющий новый мир, за который мы сражались... Открывается широкое поле работы, наступает чудесное весеннее утро народов... Вы смело протянете руки к звездам в небе, о великолепии которых мы лишь едва догадывались, хотя их слабый свет уже бросал свой золотой отблеск и на нашу жизнь..."5. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Цит. по кн. Stephati Hermlin, Die Erste Reihe, Berlin, 1951, S. 156. 2 "... besonders jetzt tu deine Pflicht!", S. 81 - 82. 3 Tам же, S. 43. 4 Там же, S. 179. 5 Там же, S. 59 - 60. стр. 164 -------------------------------------------------------------------------------- * * * Литература антифашистского Сопротивления в Германии была количественно невелика, и масштабы ее распространения в годы гитлеровского господства были весьма ограничены. К тому же, часть этой литературы безвозвратно затерялась в недрах подполья или была уничтожена органами фашистского террора. Такая судьба постигла многое из литературного наследия Иона Зига, ряд стихотворений, написанных в тюрьме Адамом Кукхофом, и, видимо, другие произведения, о которых не сохранилось никаких сведений. К сожалению, даже .в настоящее время, спустя двенадцать лет после разгрома Третьей империи, литература германского антифашистского Сопротивления все еще не собрана в полном объеме. Казалось бы, все обстоятельства и условия соединились для того, чтобы предать забвению литературное наследие антифашистов-подпольщиков. Если этого не случилось, если традиции литературы Сопротивления и вместе с тем самого Сопротивления, как такового, сохранились и стали вдохновляющей силой в дальнейшем развитии немецкой прогрессивной литературы, то произошло это потому, что борьба германских антифашистов не исчерпала себя 9 мая 1945 года. Враг вскоре возродился при поддержке тех же самых сил международного империализма, которые на протяжении многих лет протежировали Гитлеру и его преступной клике. И поэтому передовая немецкая общественность, подняв знамя борьбы против реакции и неофашизма, против милитаристов, реваншистов и поджигателей войны, естественно рассматривает эту свою сегодняшнюю борьбу за мир и демократическое единство, как преемственную по отношению к антифашистскому Сопротивлению. Эту мысль с полной ясностью выразил еще в 1948 году в своем "Послании товарищам из международной ассоциации жертв фашизма и борцов антифашистского Сопротивления" Карл Шног, поэт, который закалился в горниле антифашистской борьбы и прошел суровую школу гитлеровских концлагерей Дахау и Бухенвальд. Он писал: Тюрьма и пытки, лагерный кошмар Нам дали право братьями назваться. И если вновь грозит земле пожар, Мы не должны, не можем разобщаться!.. ...Да, мы дружны! Во тьме тюремных дыр Еще тесней сплотили нас невзгоды. Мы ныне так же боремся за мир, Как мы вчера боролись за свободу. Ведь перед нами тот же самый враг, С которым мы когда-то в бой вступили. Он ожил вновь. Так, братья, тверже шаг! Мы жертв его кровавых не забыли, Он виден нам под маскою любой, И нам знакомы все его движенья. Посмеет он начать - мы вступим в бой И мы еще раз победим в сраженье! (Перевод Л. Гинзбурга) стр. 165 -------------------------------------------------------------------------------- Неразрывная связь политических традиций находит свое выражение и в области литературы, в частом обращении передовых немецких писателей к темам антифашистского Сопротивления, к героическому примеру борцов антигитлеровского подполья, к идеям, выраженным в произведениях писателей-подпольщиков. Современную прогрессивную немецкую литературу связывает с литературой антифашистского Сопротивления не только политическая, но и эстетическая преемственность. Среди литературных традиций, которые воспринимают и творчески разрабатывают и продолжают современные передовые писатели Германии, с полным правом занимает свое место и литературное наследие антифашистов-подпольщиков с отчетливо выраженными в нем эстетическими принципами проникнутого пафосом общественной борьбы реалистического искусства. Эти принципы, то есть партийность литературы, понимание литературы как орудия борьбы за прогресс и социальную справедливость, провозглашение неразрывной связи искусства и общественной практики, и ныне являются боевым девизом передовых немецких писателей в их творчестве и борьбе против всяческих эстетских направлений в искусстве. В литературе германского антифашистского Сопротивления, особенно в стихотворениях и письмах из камер смертников, сложился образ того лирического героя, человека-борца, который продолжает жить и бороться в германской действительности сегодняшнего дня и в книгах современных немецких писателей. Пропаганда через литературу славных традиций антифашистского Сопротивления имеет в нынешних немецких условиях исключительное идейно-воспитательное значение. Герои германского антифашистского подполья боролись и умирали во имя счастливого будущего своего народа, своей родины, во имя мира и демократии. Завещанные ими традиции являются могучей силой в борьбе против западно-германской и американо-английской империалистической реакции, за единую, независимую, демократическую, миролюбивую Германию. Память о них продолжает жить в народе. О них говорил в торжественные дни образования Германской демократической республики премьер-министр Отто Гротеволь: "Они умирали, чтобы жил народ! Эти немецкие мужчины и женщины своей борьбой и жертвенной смертью положили основание для нового доверия к другой Германии со стороны прогрессивных людей и всех народов. Их героический пример должен жить дальше в нашей молодежи и в нашем народе..."1 -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Образование Германской Демократической Республики", Госполитиздат, 1950, стр. 102. стр. 166