Тема Лермонтов и Кавказ, едва затронутая старым литературоведением, в наше время привлекает внимание многих исследователей. Можно указать на книги и статьи Л. Семенова, В. Мануйлова, И. Ениколопова, С. Андреева-Кривича и А. Попова, которые, с разной степенью глубины и обстоятельности, выясняют подробности пребывания поэта на Кавказе, характеризуют его представления о будущем русско-кавказских отношений, устанавливают отражение в его творчестве людей, природы, легенд и песен Кавказа. Книга И. Андроникова - результат длительного и напряженного труда. Автор отлично знаком с литературой вопроса. Собирая, как он сам отмечает, по крупицам нужный ему материал, автор вчитывался в старые журналы и газеты, изучал кавказоведческую литературу, книги справочного характера ("Кавказский календарь на 1851 г.", "План гор. Тифлиса с окрестностями", "Атлас тринадцати частей С. -Петербурга"), отбирал необходимые сведения из мемуарной литературы, знакомился с трудами старых фольклористов А. Хаханова и -------------------------------------------------------------------------------- И. Андроников, Лермонтов в Грузии в 1837 году, "Советский писатель", М. 267 стр. стр. 211 -------------------------------------------------------------------------------- В. Миллера, работами старых и новых историков - И. Голикова, В. Иконникова" П. Щеголева, М. Нечкиной, широко использовал исторический и литературоведческий материал на грузинском и отчасти на западных языках, обращался за советами к грузинским и русским фольклористам. Особенно следует отметить использование рукописных материалов, собранных в московских, ленинградских, а также грузинских архивохранилищах. Научные интересы автора побуждали его совершать весьма нелегкие путешествия по Кавказу в автомобиле и пешком. Ему пришлось побывать в ряде городов, терских станиц, на речке Валерик, в Карагаче, переправляться через Алазань, совершить поездки в сторону Нухи и Шемахи. Этот своеобразный метод собирания материалов, эти настойчивые поиски лиц, у которых можно было получить нужные сведения (от известных поэтов до колхозниц на рывке) свидетельствуют об увлечении автора предметом своего исследования. Как и в предыдущих работах, автор обнаружил уменье по обмолвкам мемуаристов, по глухим намекам в поэтических текстах, по кратким заметкам на обороте рукописей или нескольким буквам в альбомах - отыскивать неизвестные факты биографии Лермонтова, неизученные его связи и знакомства. Все эти находки представляют интерес и для более детального изучения жизни поэта и для понимания его творчества. Книга И. Андроникова включает в биографию Лермонтова ряд новых имен. Исследователю удалось установить, что вдова генерала Ф. И. Ахвердова - Прасковья Николаевна была троюродной теткой поэта, которую он посещал, когда она из Тифлиса переселилась а Петербург. Это обстоятельство представляет интерес потому, что П. Н. Ахвердова была близка с семьей А. Чавчавадзе, грузинского поэта и общественного деятеля, человека передовых воззрений, отца Нины Чавчавадзе - супруги Грибоедова. Автор книги приводит ряд хотя и не документированных, по весьма убедительных данных, свидетельствующих о том, что Лермонтов познакомился у Чавчавадзе с его семейным и дружеским кругом, с известными грузинскими поэтами той поры, Все эти связи поэта способствовали более глубокому пониманию необходимости единения Грузии и России, знакомству с кавказской стариной и современностью, усвоению кавказских легенд, песен, преданий. Раскрывая инициалы в заметках Лермонтова, автор убедительно показывает, что поэт в Тиф" лисе встречался с Герарди - штаб-лекарем военного госпиталя, брал уроки "татарского" (точнее, азербайджанского) языка у известного поэта Мирзы Фатали Ахундова и т. д. Ряд интересных штрихов внесен также в трактовку отношений Ермолова и Лермонтова, "опального генерала и опального поэта" (стр. 211). Автору удалось раздобыть портрет врача Майера, прототипа доктора Вернера в "Княжне Мери", и уточнить тифлисский адрес поэта. Известный интерес представляют и попытки выяснить, какие места были запечатлены Лермонтовым на его картинах и более того - с какого пункта они были зарисованы. Так, например, И. Андрониковым установлено, что "Кавказский вид с саклей" написан "с возвышенности возле селения Мухатчверди, недалеко от нынешней Загэс" (стр. 219). С большим трудом, но все же удалось найти и то место, которое изображено в картине "Развалины на берегу Арагвы", и тот пункт, "где устроился поэт, чтобы нарисовать этот вид" (стр. 226). Жаль только, что, потратив столько времени и труда на отыскание мест, зарисованных Лермонтовым, исследователь отправился в путь без фотоаппарата. Убедитель- стр. 212 -------------------------------------------------------------------------------- ность его утверждений во многом бы возросла, если бы рядом с картинами Лермонтова в книге были бы приведены, в качестве параллелей, фотоснимки. Исследователь не ограничился живописным наследием Лермонтова. Он занялся вопросом о том, какие места описаны поэтом в его литературных произведениях. Он побывал там, где происходило действие "Фаталиста" и "Бэлы", нашел над Кайшурскою долиной "зубцы развалины старинной", превращенные творческим воображением поэта в замок Гудала, разыскал пещеру, где томился согласно легенде богатырь Амирани, о стонах которого упомянуто в "Демоне", и даже ту часовню, молитва в которой, как гласит поверье, спасает от нападения разбойников, о чем забыл жених Тамары. Все это свидетельствует о том, что книга И. Андроникова носит не только биографический характер. Обширный и разнообразный материал, собранный автором, служит во многом красочным комментарием к произведениям поэта. Внимательному читателю, равно как и специалисту - лермонтоведу, небезразлично, какие места Кавказа вдохновляли поэта, какие люди стали прототипами его произведений. В книге, кроме того, разбросано немало интересных экскурсов, дающих тонкий анализ отдельных произведений Лермонтова. Научной свежестью отличается трактовка стихотворения, посвященного памяти А. И. Одоевского, с которым Лермонтов, как известно, встречался на Кавказе; исследователь, используя отдельные слова и выражения, удачно восстанавливает возможные темы бесед двух поэтов и уточняет восприятие Лермонтовым взглядов ссыльного декабриста. Благодаря знанию жизни старого Тифлиса автор вносит много нового в толкование бытовых картин лермонтовского "Свиданья". Интересны краткие, но меткие наблюдения над вариантами поэмы "Мцыри". При изучении этой поэмы нельзя пройти мимо одного замечания исследователя. Как известно, в свое время П. Висковатов сообщил, что Лермонтов в основу "Мцыри" положил рассказ старого монастырского служки. Этот служка будто бы в детстве был взят в плен Ермоловым, отдан в монастырь, тосковал по родине и сделал безрезультатную попытку бежать. Однако И. Андроников напоминает, что Ермолов был назначен на Кавказ только в 1816 году и, следовательно, плененный им ребенок не мог в 1837 году быть старикам. Ряд страниц книги посвящен анализу творческих замыслов поэта. Исследователь убедительно показал, что "загадочная запись" Лермонтова ("Я в Тифлисе...") является отнюдь не автобиографической заметкой поэта. Лермонтов, разумеется, никогда не сбрасывал э реку труп офицера, убитого некоей грузинкой, не подвергался в Тифлисе нападению на мосту и проч. Все это - наброски первоначального плана "Тамани". Ряд интересных соображений высказан автором и о плане неосуществленной трилогии - предсмертном замысле поэта. Большое внимание уделяет И. Андроников вопросу о роли фольклора в творчестве Лермонтова. В соответствии с замыслом книги преимущественное внимание в ней уделено влиянию именно грузинского народного творчества. По мнению автора, многие черты двух "кавказских" поэм Лермонтова являются отзвуками легенд и поверий Грузии: в основе "Демона" лежит легенда о любви духа к смертной деве. То, что в "кавказских" редакциях поэмы соперником Демона является не ангел, как в ранних редакциях, а юноша, - тоже результат знакомства с легендами Грузии. Сцена смерти Тамары от поцелуя Демона того же происхождения. Отзвуки грузинского фольклора автор видит и в ряде мест поэмы стр. 213 -------------------------------------------------------------------------------- "Мцыри". Разумеется, только пребывание поэта в Грузии могло дать ему материал для зарисовки бытовых картин, национальных нарядов, танцев я обрядов. Тщательно анализируя варианты распространенной на Востоке сказки об Ашик-Керибе, исследователь приходит к документированному выводу, что лермонтовская сказка об Ашик-Керибе основана на азербайджанском варианте, с присоединением элементов армянского и грузинского фольклора; Лермонтов мог ее знать и лишь в устном пересказе, вероятно от Мирзы Фатали Ахундова. В особой главе исследователь выходит за рамки грузинских связей поэта и говорит о роли казачьего, гребенского фольклора, стремясь расширить те параллели, которые были сделаны Н. Мендельсоном и Л. Семеновым. Работа в архивах позволила автору опубликовать записки Д. Ф. Харламовой, дочери Ахвердовой, которые содержат много интересных сведений о Грибоедове, о семье ее матери и жизни старого Тифлиса. Приведено в книге неизвестное ранее письмо Лермонтова к бабушке, неопубликованная часть дневника Кюхельбекера об Ахвердовой, письмо приятеля поэта Монго Столыпина. Все сказанное свидетельствует о научной ценности книги И. Андроникова. Это не устраняет, однако, ряда ее недочетов. Исследователь порою удовлетворяется самим нахождением материала, не идет далее установления факта. Внимательный читатель не останется безразличным к тому, что найден портрет прототипа доктора Вернера. Но ведь дело не только в этом. Сам автор согласен с тем, что "в образе доктора Вернера интересно не то, что он похож на ставропольского врача 30-х годов прошлого века. Важнее другое: Лермонтов создал обобщенный образ скептика и материалиста" (стр. 124). Но, к сожалению, именно это "другое" и не раскрыто автором. А между тем он, знаток мемуаристики и литературы 30 - 40-х годов, мог бы включить Майера-Вернера в круг схожих образов и показать типичность лермонтовского персонажа. Недостаточно рассмотрена и другая сторона вопроса. Остались вне поля исследовательского внимания такие общие черты прототипа и образа как презрение к знати, острословие, карикатуристическое дарование и ряд других. Надо было бы сопоставить стиль дошедших до нас писем и отдельных замечаний ставропольского врача с речевым стилем Вернера. Стоило бы подумать над вопросом, почему Лермонтов в своем романе сделал мистика Майера скептиком и материалистом. Не обусловлено ли это стремлением к типизации? Остается необъясненным, почему доктор Майер чувствовал себя обиженным, увидавши в романе свой портрет. Все это - ненаписанная глава о "Герое нашего времени", и очень жаль, что лермонтовед, владеющий всем материалом и даже нашедший портрет Майера, ограничился лишь несколькими страницами, которые ничем существенным не отличаются от замечаний его предшественников. Положительной стороной работ И. Андроникова является то увлечение, с которым они написаны. Но, к сожалению, именно это порою приводит автора к преувеличениям как в деталях, так и в решении некоторых важных вопросов. При невыясненности родственных связей поэта, очень существенно, что автору удалось найти в генеалогическом древе Лермонтова еще одну ветвь - П. Н. Ахвердову. Но нужно ли утверждать, что эта троюродная тетушка находилась "в близком родстве с поэтам" (стр. 68)? Образ юной красавицы Нины Чавчавадзе вызывает у нас чувство симпатии. Но можно ли, не выходя за рамки точности и убедительности, сказать о ней: "вдова великого русского писателя, спо- стр. 214 -------------------------------------------------------------------------------- собствовавшая сближению русской и грузинской культуры" (стр. 241)? Стоит ли превращать ее в общественного деятеля, каковым она, разумеется, никогда не была? Конечно, это мелочи, хотя и досадные. Но возникают вопросы и значительно большего масштаба. Основное, что может смутить внимательного читателя книги И. Андроникова, это суждения исследователя о роли грузинского фольклора в поэме Лермонтова "Демон". Многие параллели, приводимые в книге, заключают в себе неоспоримую убедительность, и лермонтовед не пройдет мимо этих содержательных сопоставлений. Но нельзя забывать, что и в ранних редакциях поэмы, до поездки Лермонтова в Грузию, была уже намечена тема любви Демона к смертной. В первой редакции (1829) лермонтовский Демон "влюбляется в смертную" - согласно прозаическому наброску поэта. "Погибший ведает любовь", - утверждает отрок-поэт и в рифмованной строке (см. Полн. собр. сочинений Лермонтова, "Academia", M. - Л. 1935, т. III, стр. 493 - 494). В дальнейших редакциях эта тема получает более глубокое развитие. И еще. В книге И. Андроникова ни разу "е отмечена тема любви смертной девушки к бессмертному духу; иными словами тема, столь значительная в поэме Лермонтова и проходящая через все ее редакции, отсутствует в грузинском фольклоре. Богоборческая тема, придающая лермонтовской поэме такую титаническую мощь, обусловлена, по мнению исследователя, легендами Грузии. Но ведь нетрудно заметить, что она звучит и в ранних редакциях поэмы. Таким образом, грузинский фольклор не является основным источником поэмы, а лишь добавочным элементом ее. Между тем исследователь готов видеть кавказские истоки даже в таких произведениях, которые никак не связаны с легендами Грузии. Стоит Лермонтову, опечаленному мыслью о своем одиночестве, скорбно сказать: "Своей метелью, Казбек, засыпь меня скорей" ("Спеша "а север издалека"), как в этих словах усматривается "еще один отголосок... народных легенд о Казбеке, осыпающем "белогривыми метелями путников" (стр. 35) - словно поэту не были известны настоящие, не легендарные метели. Стоит ему сравнить вой Терека с плачем, а брызги реки со слезами ("Дары Терека"), как возникает параллель с казбекскими легендами о фее Махкинан, о ее слезах и о бурях, которые она подымает в дикой злобе, - словно вся русская и западная поэзия не полна таких же образов. В связи с этим возникает еще один вопрос, имеющий принципиальное значение. И. Андроников утверждает, что "не книга, но прежде всего живая действительность составила... источник" поэзии Лермонтова (стр. 239), относя к этой "живой действительности, в частности, народные поверия Кавказа". Но правильно ли, говоря о поэте такой культуры, как Лермонтов, считать, что книга не могла не задевать его творческого воображения? Лермонтовский "Демон" был возмущенным откликом на гнет современности, пламенным протестам против покорности и безропотности. Именно этим обусловлено восторженное восприятие поэмы Белинским, который находил в нем "миры истин, чувств, красот". Но ведь легенды о Демоне отражались в творчестве Пушкина (см. стих. "Ангел"), Мильтона, Байрона; как известно, Лермонтов взял из байроновского "Каина" эпиграф ко второй редакции своей поэмы. Почему же преданья страны, в которой Лермонтов жил всего два месяца и языка которой не знал, должны были стать для него стр. 215 -------------------------------------------------------------------------------- единственным источником, а великие поэты-предшественники исключаются из возможных импульсов вдохновения? Но этот вопрос, связанный, разумеется, не только с книгой И. Андроникова и не только с Лермонтовым, входит в круг проблем, которые требуют особого рассмотрения нашей литературоведческой наукой. Говоря о книге И. Андроникова, нельзя не упомянуть о стиле ее. Написанная несколько необычно, вне существующих традиций, она в слегка беллетризированной форме освещает результаты наблюдений и изысканий автора. Думается, что избрание манеры изложения является делом автора. Но важно ответить, что И. Андроников обладает даром вводить читателя в свои научные интересы, увлекать его напряженностью поисков, делать его как бы соучастником своего труда. Возражая против отдельных погрешностей, естественных во всякой большой работе, мы не можем забывать о том, что книга И. Андроникова - результат "большого труда, что книга эта свидетельствует о широких познаниях, пытливости, одаренности автора и вносит много нового в изучение мало исследованного периода жизни и творческого развития Лермонтова. стр. 216