Разговор о немецкой демократической поэзии двадцатого столетия принято начинать со времен первой мировой войны. Среди массы националистических, шовинистических стихов наряду с продолжавшими существовать тенденциями замкнутой камерной лирики - в немецкой поэзии этих лет впервые после 900-х годов отчетливо ощутима сильная бунтарская струя. Наиболее выразительно она представлена лирикой левых экспрессионистов - большой группы радикально настроенных поэтов, вошедшей в историю под названием "активизма". Под флагом активизма в поэзию вступал молодой И. Бехер, Л. Рубинер, В. Газенклевер, Р. Леонгард и многие другие менее известные поэты. Однако демократическая поэзия этих лет не монолитна. Будущий путь немецкой пролетарской лирики складывался в сложном взаимодействии различных творческих методов. Творчество Эриха Мюзама, одного из ее зачинателей, имеет в этой связи не только самостоятельный интерес: оно знаменательно и как одна из существенных сторон зарождавшейся демократической поэзии XX века.

Писательский путь Эриха Мюзама продолжался немногим более тридцати лет: первые стихи двадцатилетнего поэта1 появились в немецкой прессе в конце 90-х годов, а в 1934 году он погиб в фашистском застенке. Взгляды Мюзама не отличались последовательностью коммунистического мировоззрения, однако всю свою жизнь он оставался верен мечте об освобождении немецкого народа. Свободолюбивые идеи привели писателя в 1919 году к активному участию в борьбе за создание Баварской советской республики, а впоследствии - в лагерь антифашизма. Все эти годы наполнены для Мюзама в то же время и напряженным творческим трудом. За тридцать лет своей писательской жизни (из них больше восьми прошли в тюрьмах) Мюзам написал несколько пьес, книгу воспоминаний, многочисленные публицистические статьи, рассказы, оставшийся незавершенным роман. Наиболее значительное место среди всего созданного Мюзамом принадлежит, однако, его поэзии.


--------------------------------------------------------------------------------

1 Мюзам родился в 1878 году.



стр. 156


--------------------------------------------------------------------------------

В 1916 - 1917 году, в последний период войны, когда все ощутимее становилось приближение революции, Эрих Мюзам был уже вполне сложившимся поэтом. За его спиной лежал долгий путь, начатый еще в 900-е годы, - путь, пройденный писателем почти в одиночку. Если в драматургии и прозе на рубеже веков критическая социальная струя была представлена творчеством Генриха и Томаса Маннов, пьесами Ведекинда и молодого Штернгейма, то в поэзии тех лет она едва ощутима. Опубликовав в 1902 году свою статью "Тенденциозное искусство" в защиту общественной значимости поэзии, Мюзам сразу же идет против общего течения. "Я горжусь тем, - записал впоследствии в своих воспоминаниях пятидесятилетний Мюзам, - что всегда и как поэт, и как публицист ставил свое перо на службу живым событиям, высоким помыслам, агитационной страстности"1. "Политическая поэзия" - таков был принцип молодого поэта с самого начала его творческого пути. Однако осуществить его в своем творчестве Мюзаму удалось далеко не сразу.

Тон ранней поэзии Мюзама чрезвычайно субъективен. Смутное, неясное представление о неупорядоченности, несправедливости мира рождает мрачный колорит его стихов. В первом сборнике поэта "Пустыня" ("Die Wuste", 1904) почти не встретишь конкретных образов, реальных деталей. Общи и неопределенны и его идеи. Все вокруг сумрачно, все призвано говорить о страстной неудовлетворенности писателя. Со страниц книги, не смолкая, звучит мотив настойчивых поисков. "Я странник, не знающий своего пути", - пишет поэт о себе в это время. Он полон напряженного стремления к перемене, слабая надежда часто сменяется бурным отчаянием. И то же беспокойное движение, та же нервная динамичность свойственны в это время его стилю.

Чрезмерная субъективная окрашенность первого сборника во многом родилась как противовес неудовлетворявшему писателя методу натуралистической лирики с ее скрупулезной достоверностью. Впоследствии поэт писал о том, какое внутреннее несогласие вызвало в нем, "страстном человеке идеи", это направление "с его безжизненным копированием тощей действительности"2. Было очевидно, что дальнейшее развитие немецкой поэзии не может идти путем простого воспроизведения жизни во всей ее возможной случайности.

Ранние стихи Мюзама - это результат принципиально иной, чем в натурализме, творческой позиции, - стремления по-своему, своими глазами увидеть и понять мир, чтобы затем передать читателю это тобой увиденное во всей неповторимости индивидуального восприятия. В поставленной задаче поэту удалась, однако, лишь одна ее сторона. Мюзам отчетливо выразил свое отношение к немецкой действительности, но сама эта действительность, ее конкретные проявления исчезли в стихах поэта, расплылись в его смутных, неясных представлениях.

Дальнейшее развитие творчества Мюзама после его первого сборника определяется двумя тесно связанными друг с другом тенденциями. С одной стороны, в поэзии поэта продолжает все более полно и четко развиваться гуманистическое содержание его первых стихов, с другой стороны - еще в пределах ранней лирики Мюзама (до 1914 года) значительно изменяется его творческий метод.


--------------------------------------------------------------------------------

1 Er. Muhsam, Unpolitische Erinnerungen, Berlin, 1958, S. 74.

2 "Kain. Zeitschrift fur Menschlichkeit", Munchen, 1914, N 4, S. 50. Журнал издавался Мюзамом в 1911 - 1914 и 1918 - 1919 годах.



стр. 157


--------------------------------------------------------------------------------

Уже вскоре, к 1905 - 1906 годам, в стихах поэта отчетливо ощущается стремление внести в поэзию краски реального мира. Сначала Мюзам пытается осуществить это на узком материале: в его стихах появляются черточки реального пейзажа, моментальные наблюдения; настроения его стихов становятся все более разнообразными, отражая многогранную сложность жизни. Постепенно все более четкими становились представления поэта и о больших вопросах современности, всегда так его волновавших. Вплоть до 1914 - 1915 годов в стихах Мюзама постоянно варьируется тема одинокого бессилия, невозможности помочь людям. Однако в то же время в них все более определенной становится картина враждебного человеку мира. Уже в 1904 - 1905 годах Мюзам пишет ряд стихов, высмеивающих мораль и нравы немецкого филистерства, - стихов, близких к традиции сатирических песенок распространенных тогда литературных кабаре. Перед самой войной та же тема встает гораздо более полно и остро в стихах "Календарь за 1914 год", а несколько раньше - в страстном выступлении Мюзама против войны - его обращении "К солдатам" (1912).

Большая конкретность стиля, растущая ясность политических представлений - эти постепенно развивавшиеся в творчестве Мюзама качества его зрелой поэзии - особенно ярко сказались в его стихах тогда, когда сама жизнь помогала писателю реально увидеть ее характерные черты.

В 1907 году, в период мощного революционного подъема в Германии. Мюзам достигает своего первого крупного успеха в области собственно политической лирики: он создает стихотворение "Р-р-революционер" - редкий в немецкой поэзии тех лет образец боевой тенденциозности, острого ощущения исторической ситуации, четкости политической мысли.

Как и все раннее творчество Мюзама, стихотворение "Р-р-революционер" пронизано ощущением противоречивости жизни. Однако вместо человека, одиноко противостоящего мраку чуждого ему мира, Мюзам видит заполнившие улицы отряды людей с флагами, и тут же - среди толпы - возникает фигура мещанина - образ, соединивший в себе многие характерные черты тех, кто трусливо стремился ввести в рамки законности революционный энтузиазм народа. Грозным бунтовщиком казался себе некий ламповщик в своей сдвинутой на левое ухо красной шапке. Под боевые песни он бодро шагал по улицам. Но вот рабочие свалили на баррикады заботливо прочищавшиеся им уличные фонари - и блюститель порядка и благопристойности испугался:



Он возмутился: "Что такое?
Столбы оставьте вы в покое!
Зачем валить их, дикари?
Я чищу эти фонари!"

В ответ раздался дружный хохот,
Потом донесся звон и грохот.
И вот защитник фонарей
Домой убрался поскорей.

И, безотлучно сидя дома,
Он написал два толстых тома:
"Как записаться в бунтари
И мирно чистить фонари".





(Перевод С. Маршака)

стр. 158


--------------------------------------------------------------------------------

Смысл сатирического обобщения поэта подчеркнут в подзаголовке стихотворения: "Посвящается немецкой социал-демократии". За годы напряженной революционной ситуации в стране Мюзам точно схватил одну из трагических особенностей немецкой истории - предательство революции официальными "вождями народа". Образ мирного ламповщика - верного слуги буржуазного уклада - вошел в немецкую демократическую поэзию как один из первых примеров критического изображения оппортунизма.

Война 1914 года не была для Эриха Мюзама неожиданностью. В отличие от многих немецких писателей Мюзам с самого начала резко отрицательно относился к ней. В книге своих воспоминаний поэт с горечью писал впоследствии, какая бездна непонимания и даже враждебности легла между ним и людьми, с которыми он повседневно встречался.

И все-таки Мюзам не был совершенно одинок. В дневнике он восторженно пишет об открытом письме Ромена Роллана к Гауптману. В самой Германии писатель очень сближается в эти годы с Г. Манном, разделяя его презрение к шовинизму, его интернационализм, реальные представления о причинах, породивших войну.

В гораздо более смутной форме настороженное, отрицательное отношение к войне было свойственно в те годы и определенной части немецкой интеллигенции, ощущавшей за первыми успехами германского оружия обратную, трагическую сторону происходившего. В этих кругах война воспринималась как грандиозное бедствие. Ощущение непредотвратимого краха, больших неизбежных потрясений становилось все определеннее в следующие военные годы, принесшие тяжелые поражения, голод, чувство безысходности и вместе с тем надежду на возможность какого-то иного, светлого исхода. Эти смутные, но сильные критические настроения, страх перед жизнью и стремление как-то изменить ее, тоскливое отчаяние и бунт "маленького" человека стали определяющим тоном родившегося незадолго до войны экспрессионистического искусства.

В немногих статьях, посвященных в критике Эриху Мюзаму, его творчество обычно рассматривается как часть экспрессионистической поэзии активистов1.

Такое сближение не случайно. Течение, далеко не однородное по своему политическому лицу и художественным принципам, экспрессионизм объединял писателей различных - часто противоположных - позиций. Творчество Мюзама не имело никаких точек соприкосновения с аполитичной эстетской позицией литераторов, разделявших платформу экспрессионистского ежемесячника "Штурм". Однако в экспрессионизме существовала и другая, близкая Мюзаму сторона: беспокойное, бунтарское творчество многочисленной группы писателей, объединившихся вокруг журнала "Акцион" ("Действие"). С зарождением активизма творчество Мюзама впервые перестает стоять особняком на


--------------------------------------------------------------------------------

1 См., например, Ф. П. Шиллер, История западноевропейской литературы, т. III, M. 1933, стр. 239; А. Запровская, Эрих Мюзам, "Литературная энциклопедия", т. 7; Ф. Лешницер, Эрих Мюзам, "Интернациональная литература", 1934, N 4.



стр. 159


--------------------------------------------------------------------------------

общем фоне немецкой поэзии. Впервые в лирике двадцатого столетия появляется значительное яркое явление, внутренний пафос которого созвучен стихам поэта. С творчеством активистов в немецкую поэзию вновь широко вошла мысль о Человеке. "Человек в центре", - так назвал книгу своих программных статей поэт и эссеист Л. Рубинер; "человек в центре" - эти слова стали лозунгом нового направления. Стихи Бехера, Лихтенштейна, Голла и других поэтов наполнены страстным сочувствием людям и в то же время пафосом действия. В поэзии активизма - и это тоже не могло не импонировать Мюзаму - возникает активное отношение писателя к миру, немыслимое в импрессионизме, да и в других явлениях поэзии предшествовавшего десятилетия. Эта литература откровенно тенденциозна. В своем сочувствии человеческому, в своем утверждении бунта так же, как в страстном отрицании враждебного людям мира, активистская поэзия не знала полутонов, исключала возможность различных оценок.

Мюзам не часто печатался на страницах экспрессионистических изданий, он никогда не был "одним из деятельнейших участников группы "Aktion"1, однако он не мог не сочувствовать общему звучанию нового направления. В 10-х - начале 20-х годов стихи Мюзама и творчество поэтов-активистов доставляют единый фронт немецкой демократической поэзии.

И все-таки, несмотря на близость Мюзама к активистской поэзии, его творчество занимает в истории немецкой литературы свое особое, не совпадающее с экспрессионизмом место Сам поэт, ограничивший свое сходство с активистами общим характером основных идей, оказался гораздо более точным, чем критика, не сумевшая рассмотреть среди разделявших политический пафос активизма писателей, различных по своему методу, по своей творческой манере индивидуальности. Значение активизма, его видное место в тогдашней демократической литературе бесспорны - и тем не менее было бы принципиальной ошибкой не видеть того сложного взаимодействия различных направлений, в котором рождалось будущее немецкой поэзии.

Уже в области общественных представлений - сфере, где симпатии и антипатии Мюзама и активистов в общем, безусловно, совпадали, взгляды Мюзама отличались качеством, обычно отсутствовавшим у активистов: они были не априорны, они рождались из острых наблюдений писателя над жизнью.

Так же, как и активисты, поэт придавал большое значение этике, проблеме общественного воспитания людей. Так же, как многие активисты, и даже сильнее и определеннее Мюзам был связан с анархистскими идеями (долгие годы поэт участвует в политической деятельности анархистов). Однако если основой активистской идеологии обычно оставалась апелляция к человеку, к его добрым качествам, ко всеобщей любви, которая, раз пробудившись, способна совершенно изменить мир, то Мюзам за годы войны оставляет сферу абстрактно-этических проблем, не выходивших обычно за пределы круга "человек - мир - брат - бог". Даже в тех случаях, когда взгляды активиста отличались определенной глубиной и четкостью, когда (как это было, например, с Иоганнесом


--------------------------------------------------------------------------------

1 Именно так определяется место Мюзама в статье, помещенной в "Литературной энциклопедии".



стр. 160


--------------------------------------------------------------------------------

Бехером) писатель разделял революционную позицию левого крыла немецкой социал-демократии - группы "Спартак", даже и тогда новые идеи обычно сочетались в его творчестве с абстрактными этическими представлениями, а стиль изложения оставался туманным. "Поэт воздействует в тысячу раз сильнее, чем политик"1 - таков был лозунг активизма. Он требовал от литературы высокого накала чувств, страстной увлеченности, умения пробуждать души людей, но никак не политической определенности.

В отличие от активистов Мюзам пытается ответить на вопрос о пути сопротивления войне, исходя из сложившейся в стране политической ситуации. В мае 1916 года под непосредственным впечатлением выступления Карла Либкнехта, призвавшего к активному сопротивлению войне, и того большого отклика, который это обращение нашло по всей стране, Мюзам начинает напряженно работать над книгой, названной им "Расчет" ("Abrechnung"). Рукопись книги, представляющей большой интерес как блестящий образец антивоенной публицистики, сохранилась среди архивных материалов писателя2. До сих пор она не публиковалась и не упоминается в библиографических перечнях произведений Мюзама.

В предреволюционные годы, когда для немецкой интеллигенции особенно остро стоял вопрос о насилии ("Die Gewaltlosen"- "Люди без насилия" - полемически называет свою пьесу Л. Рубинер), Мюзам апеллирует к революционному народу. В отличие от активистов писатель видит реальный, уже наметившийся в жизни, а не утопический путь сопротивления войне. "Расчет" - назвал он свою книгу: этот расчет произведет восставший народ. Есть два рода насилия, - развивает свою мысль Мюзам. Одно из них - то глумление, которому подвергался человек во время мировой войны. "Страдать и умирать за дела, с которыми ни умом, ни сердцем не имеешь ничего общего, - разве это не на-


--------------------------------------------------------------------------------

1 L. Rubiner, Der Mensch in der Mitte, Berlin, 1927, S. 27.

2 Институт мировой литературы имени А. М. Горького, Отдел рукописей, ф. 4, архив Эриха Мюзама, N III, 3050.

Архив Эриха Мюзама, вывезенный из фашистской Германии в Советский Союз его вдовой (передан в Институт мировой литературы имени А. М. Горького в 1937 году), состоит в основном из дневников писателя за период с 1910 по 1924 годы, обширной переписки, включающей, помимо писем самого Мюзама, несколько писем М. А. Нексе, Толлера, Ландауэра и ряд рукописей художественных произведений, в большинстве своем появившихся затем в неизмененном виде в печати.

В дневниках и письмах Мюзам сравнительно редко касается вопросов искусства и своего собственного творчества, интересуясь главным образом проблемами политического характера, в частности напряженно следит за развитием революционного движения в стране.

Многие страницы дневников Мюзама посвящены близким друзьям поэта - писателям Ведекинду и Г. Манну. Мюзам пишет здесь главным образом о сближавших их политических представлениях.

Помимо упомянутой рукописи публицистической книги "Расчет" среди архивных материалов есть еще два произведения поэта, не появившихся в печати. Это, во-первых, неоконченный роман "Слуга народа" ("Em Mann des Volkes"), посвященный не раз волновавшей Мюзама теме предательства социал-демократических бонз (в 1928 году в книге Er. Muhsam "Sammlung. 1898 - 1928" был опубликован лишь небольшой отрывок из этого романа) и, во-вторых, пьеса "Погода для всех" ("Allewetter", 1930), которой мы еще коснемся дальше.



стр. 161


--------------------------------------------------------------------------------

смешка над любым достоинством и разумом? И разве это не позор... убивать самому, нести страдание и горе людям, которые не питали к нам никакой ненависти и вражды и с которыми, если говорить откровенно и здраво, мы, может быть, чувствуем себя связанными гораздо теснее, чем с теми, кто руководит нами в этом безумии?"1. Не может обойтись без насилия, без тяжелых жертв и страданий и другая - революционная - война. Однако, продолжает Мюзам, в этой борьбе "каждый доброволец согласен с общей целью, потому что это и его цель, его сознательная воля... На чьей же стороне борется здесь более высокий дух? На чьей стороне высокая нравственная правда?"2.

Книга Мюзама, во многом отличающаяся от обычного характера активистской публицистики своими идеями, своеобразна и по стилю. Автор не ограничивается тем страстным, но общим характером изложения, которым отличалась публицистика активистов. Его "Расчет" - это не только "крик протеста". - Мюзам пишет в иной манере: он точен, конкретен, убедителен и логичен. Особенности стиля Мюзама и его метода, принципиально отличавшегося от творческой позиции активистов, наиболее наглядны в его стихах.

И в творчестве Мюзама, и в поэзии активистов можно выделить, пожалуй, две наиболее значительные темы: война и протест, бунт, революция. Характер их решения у Мюзама и у активистов был, однако, совершенно различен. В стихах активистов говорила тоска молодого поколения, потерявшего старый путь и еще не нашедшего новый. Однако кругом этих настроений, включавших внутреннее брожение, стремление к действию и в то же время чрезвычайную спутанность представлений, часто ограничивалась сфера активистской поэзии, ее предмет и материал.

Активисты писали о самых важных вопросах жизни, но метод их поэзии, метод чрезвычайно личного, субъективного восприятия мира позволял им увидеть действительность лишь в одном определенном плане - плане тех настроений, которые она рождала в умах людей. "Даже о войне, - писал в предисловии к антологии экспрессионистской поэзии "Сумерки человечества" Карл Пинтус, - о войне, которая уничтожила многих из этих поэтов, рассказывается невещественно реалистически; она присутствует всегда как видение, разбухает как всеобщий ужас, растягивается как нечеловеческое зло..."3.

Мюзам прекрасно представлял себе возможности поэзии подобного рода, позволявшей сильно и выразительно передать характерную, хотя, быть может, и не полную картину настроений, духа эпохи. Разве чрезвычайно субъективная мрачная картина мира у экспрессионистов, мира, враждебного человеку и непонятного ему, не близка образам первого сборника Мюзама?

"Действительность - это страшный сон, вырванный у бога", - пишет экспрессионист Франц Верфель. А в 1904 году в сборнике "Пустыня" Мюзам опубликовал стихотворение "Ничто", проникнутое тем же ужасом перед действительностью.

Стихия субъективного у раннего Мюзама захлестывает детали реального мира. Пейзаж, природа "задавлены" внутренней задачей поэта - как можно


--------------------------------------------------------------------------------

1 Архив Мюзама, N III, 3060, "Abrechnung", S. 56.

2 Там же, S. 57.

3 "Menschheitsdammerung", Berlin, 1920, S. XIV.



стр. 162


--------------------------------------------------------------------------------

явственнее, как можно острее донести до читателя свое отчаяние. Поэт видит вокруг себя "деревья, простирающие голые сучья, как пальцы на руке мертвеца"; асфальт, освещенный белым светом похожих на черепа фонарей, кажется ему, дрожит от страшного, едва сдерживаемого хохота.

Тот же принцип - подчинение всего внешнего внутреннему настроению - чрезвычайно характерен и для поэзии активистов. Общая тональность пейзажа в ней не только созвучна душе поэта, - природа живет и действует вместе с ним. "Глухо кашляющие улицы", "качающиеся, как волны, дома", город, "вставший на дыбы с поднятыми копытами куполов", - вот немногие примеры характерного приема активистской поэзии - олицетворения.

Маленький человек, затерявшийся в жизненном хаосе, пытался в ранних стихах Мюзама восстать против бесчеловечности окружающего. Голос его был одинок и слаб, и, может быть, поэтому он звучал с таким напряжением, а интонация так часто была близка к выкрику. Вряд ли можно не уловить в нарочитой резкости раннего творчества поэта определенное сходство со стилем активистской поэзии. Ей присущи та же резкость, та же клочковатость стиля. В еще большей степени, чем для Мюзама, для активистов характерна внутренняя напряженность, экстатичность тона.

В ранних стихах Мюзама элементы, близкие будущей экспрессионистической поэзии, существуют разрозненно, они не образуют единого стиля. Однако этим стихам Мюзама была присуща субъективность - основное качество как его ранних поэтических опытов, так впоследствии и поэзии активистов. Пройдя долгий путь, приведший его ко времени войны к конкретности идей и образов, Мюзам не мог вновь поддаться обаянию субъективной поэзии активизма, обаянию, которого в то время не избежал почти ни один значительный поэт эпохи. Он не мог хотя бы в некоторой степени принять творческий метод активистов, потому что характер экспрессионистической поэзии был близок собственному, уже преодоленному опыту его юности.

Среди стихов Мюзама, написанных в первые годы войны, лишь несколько стихотворений 1914 года отличаются туманностью образов.

Реальный мир входил в стихи Мюзама живыми деталями, неповторимыми приметами времени. Картина войны, встававшая со страниц активистской поэзии в виде вечной ночи, спустившейся на Европу, в виде огромного захлестнувшего народы наводнения, не менее трагична и в творчестве Мюзама. Однако вслед за общим в его поэзии всегда возникает конкретное.

Сотни тысяч лежат убитыми, а над ними - над пепелищами и разрухой - встает, грозит и гложет кости народа сестра войны - голодная смерть. Так начинается стихотворение Мюзама "Голод" (1916). И дальше под пером поэта возникает серия беглых зарисовок: ребенок, робко просящий хлеба, гроб у церковной паперти, осунувшиеся лица приходского священника и старосты: уже и в их доме становится туго. Резкой насмешкой звучит на этом мрачном фоне голос обманутого глупца: "Мы победили!" Мюзам внес в свое стихотворение не только ряд верно схваченных черточек жизни, - он сумел дифференцировать настроения, рожденные в народе войной. Если для поэта-активиста чувства людей всегда тождественны, обобщены, то Мюзам и здесь (в отражении сознания, обычной сфере активистской поэзии) конкретизирует, членит, стремясь уловить различные тенденции реальности.

стр. 163


--------------------------------------------------------------------------------

В стихотворении "Голод" Мюзам писал о том, что несет с собой война для народа. Часто в его поэзии возникает и картина переднего края военных событий. Здесь, в изображении тех страшных потрясений, которые так трудно было охватить и понять современнику, поэзия Мюзама наполнена тем же сознанием несовместимых контрастов - кричащих противоречий, которыми отмечена вся тогдашняя антивоенная лирика. Человек и нечеловечески страшная стихия войны - в резкости, с которой эти два полюса сталкивались в активистской поэзии, звучала мысль о невозможности, немыслимости их сосуществования. Поэзия активистов не знала полутонов. В ней были только ослепительно белые и черные краски. "Поэт видит только человека и окружающий его бесчеловечный мир", - писал в предисловии к сборнику активистской поэзии критик Пинтус. Уже по своей подчеркнутой полярной контрастности это сопоставление у активистов было чрезвычайно выразительным, хотя и исключало возможность дальнейшей конкретизации мысли. Идея несовместимости современного мира с человечностью - вот что составляло гуманистический смысл этого искусства.

В поэзии Мюзама то же сопоставление раскрывается конкретно. В одном из лучших стихотворений поэта о войне, "Военной песне", перед читателем встает реальное будничное лицо войны:



Бить, рубить, терпеть побои,
Мерзнуть, в карауле стоя,
Черепа крошить прикладом,
Жечь, стрелять и ряд за рядом
Падать под свинцовым градом...





Контраст здесь очень содержателен, многогранен. Это не только человек и человекоубийственная война, это одновременно противопоставление военной реальности и лжи официальной пропаганды:



Выспался в навозной жиже -
Марш вперед! К врагу поближе
Подползи - и в ход гранаты...
Крики, кровь, стрельбы раскаты...
Слава, слава вам, солдаты!





Стремительно развивается ритм стихотворения, стремительно мелькают в нем события. Как это обычно для лирики Мюзама военных и революционных лет, в "Военной песне" нет ни сравнений, ни сколько-нибудь ярких метафор. Вся она построена на перечислении тех несложных и страшных задач, исполнение которых составляет жизнь солдата на войне. И с той же трагической, не оставляющей времени для раздумий быстротой стихотворение обрывается:



Грохнуло, швырнуло в лужу,
потроха ползут наружу,
рот набит песком и мохом...
Солдат, свой жребий славный знай;
тебе ль не уготован рай, -
сажень земли, солдатский рай,
и с нами бог, и с нами бог, -
за кайзера, за отчий край!





(Перевод В. Бугаевского)

стр. 164


--------------------------------------------------------------------------------

Кончилась, нелепо и жалко оборвалась жизнь солдата. Но обобщение Мюзама шире: все стихотворение пронизано ощущением неизбежного поражения, неминуемого краха, ритмом мчащегося под откос поезда, и эта мысль, ни разу не декларируемая прямо, относится не только к трагическому неведению солдата, - она относится к немецкому милитаризму в целом.

Говоря о характере воспроизведения действительности у Мюзама, о его умении делать обобщающие наблюдения, нельзя утверждать, что это качество было присуще в 10-х годах лишь его поэзии. Обобщающее и, может быть, даже гораздо более широкое представление об эпохе, чем во многих стихах Мюзама, постоянно возникало и в поэзии активистов. В многочисленных декларациях активистской поэзии постоянно подчеркивалось стремление найти какую-то обобщающую основу происходящих событий. Именно в этом стремлении охватить общие закономерности жизни творчество активистов принципиально отличается от эстетской замкнутости писателей "Штурма", представлявших иную линию экспрессионистического искусства. "Не падающий камень, а закон тяготения", - так определил впоследствии направление художественной мысли активистов критик Утиц1. "Не частные дела и чувства человека, а человечество", - гак сформулирована та же тенденция в предисловии к сборнику "Сумерки человечества"2.

Сам лозунг "Не действительность, но дух"3 часто означал в художественной практике активистов стремление писателей найти некую объединяющую подоснову хаотических непонятных событий. Стихи активистов чрезвычайно субъективны, но они почти никогда не ограничены узкими, личными темами. Настроения поэта всегда звучали в них как нечто общее, как сомнения, боль, страсть современного человечества. Пределы авторского "я" оказывались широко раздвинутыми. Впервые именно в активизме возникает характерное для современной демократической поэзии широкое звучание личного начала.

Как ни далека немецкая поэзия, вступившая в 30-х годах на путь социалистического реализма, от обусловленной временем абстрактности экспрессионистических образов, в ее активном лиризме, чувстве личной причастности к делам эпохи по-новому преломилось живое зерно активистской поэтики - необычайная щедрость и широта самоотдачи. При этом, однако, наполнение личного, содержание возникавшего в активизме обобщения очень специфично. Оно никак не совпадает с глубоким пониманием ведущих тенденций действительности в современной реалистической поэзии.

В книге "Поэтический принцип" И. Бехер вспоминает о сильном впечатлении, которое производили в 10-х годах на немецкую молодежь стихи поэта-активиста Якоба ван Годдиса. Силу этого впечатления Бехер объясняет себе тем, что "между строк стихотворения за ними пробивались исключительные события и исключительные переживания: в ломающемся, немного насмешливо запинающемся голосе звучало... неповторимое настроение - настроение века"4.

Настроение века, характерные настроения эпохи - вот та область, где


--------------------------------------------------------------------------------

1 Em. Utitz, Die Oberwindung des Expressionismus, Stuttgart, 1927, S. 69.

2 "Menschheitsdamrnerung", S. XI.

3 Там же, стр. XII.

4 J. Becher, Das poetische Prinzip, Berlin, 1957, S. 105.



стр. 165


--------------------------------------------------------------------------------

возникали обобщающие картины активистской поэзии. Объем обобщения, его границы раздвигались при этом ровно настолько, насколько дух времени соответствовал ощущениям самого писателя. Настроение эпохи всегда оставалось для писателя-активиста его настроением. Иногда оно включало в себя действительно чрезвычайно характерное, общее движение умов (ужас перед войной и отвращение к ней, революционный подъем - в самом общем плане), иногда, когда какие-либо новые настроения лишь зарождались (при этом зарождались в среде, далекой от средних кругов буржуазной интеллигенции), активистская поэзия не улавливала их. Именно поэтому в стихах активистов о войне преобладает страх перед непонятной разбушевавшейся стихией всемирной битвы и стремление каким-то общим утопическим путем вновь вернуть мир земле, а не довольно редкая в активистской поэзии мысль о новой, революционной войне во имя мира1.



Мы неуверенно бродим среди кровавого моря,
Медлим в сонной болотной воде
И не знаем: берег...





Такой смутной вставала военная действительность в стихотворении А. Эренштейна "Голос над Европой".

Стоя на принципиально иных творческих позициях, стремясь обобщить конкретное и в нем самом увидеть определяющие тенденции времени, Мюзам еще в стихах первых лет войны пытался найти реальные силы, которые могли бы изменить жизнь. Еще в июле 1915 года Мюзам написал стихотворение "Битва у березы". Так же как и его название, все стихотворение проникнуто духом народной поэзии. Уже тогда поэт пытался нарисовать, пока еще в очень общей форме, картину будущего сопротивления войне. Не думайте, что битва у березы - это только мечта, убеждает рассказчик своих слушателей. Она состоится:



Aus gleichem Volk bekampit das Heer
der alten Wehr
die Schar, die sich verschworen.





Тогда умрет вражда между странами, и, свободные, все народы сойдутся на общий пир под сень березы.

Мысль поэта, еще до 1914 года писавшего на страницах журнала "Каин" о враждебном народу характере будущей войны, об ее истинных причинах и целях, уже в этом стихотворении глубока: Мюзам видит в народе силу, способную прогнать господ и тем положить конец всемирной войне. В 1915 году эта мысль была смелым прогнозом на будущее, - еще не наступила пора широких антивоенных выступлений в стране. Не случайно поэтому писатель обращается в своем стихотворении к форме народного поверия, дававшего возможность уйти от обстановки сегодняшнего дня. Не случайно в первых военных стихах поэт по-прежнему одиноко противостоит реальности.

Однако уже скоро, в ближайшие военные годы, облик лирического героя Мюзама заметно меняется. Ощущение щемящего одиночества постепенно исчезает в его поэзии. Мюзам видит вокруг себя людей, способных разделить его


--------------------------------------------------------------------------------

1 В общей форме эта мысль выражена лишь в стихах Бехера, в книгах "Ко всем" и "Вечно в восстании" (1919).



стр. 166


--------------------------------------------------------------------------------

критические вольнолюбивые мысли. В апреле 1916 года он пишет стихотворение "Жалоба", - впервые писатель говорит в ней не только от своего лица, впервые в стихах Мюзама здесь появляется слово "мы". Содержание его пока еще узко: поэт объединяет себя с теми, кто еще до войны предостерегал против ее опасности. Однако уже в 1916 году это содержание значительно расширяется. В своем дневнике Мюзам с восторгом пишет в это время о растущем духе сопротивления масс. Отныне он думает, чувствует, борется вместе с ними.



Мы встаем на борьбу, на последний бой,
Мы, народ, молодежь, свободные, -





пишет Мюзам в стихотворении "Песня молодости". Если в творчестве активистов поэт - проповедник высоких этических идеалов всегда стоит вне массы, всегда выше и впереди, то стихи Мюзама пронизаны иным ощущением - ощущением полного слияния лирического героя с народом, в прошлом так характерным для поэзии Веерта и Фрейлиграта, а в дальнейшем - для всей пролетарской поэзии XX века.

Уверенное "мы", зазвучавшее в стихах Мюзама, создает общий облик революционного народа, не способного к компромиссам, стремящегося к решительным действиям. Тогда же в его поэзии возникает и нарисованный крупным планом образ революционного борца. В одном из стихотворений тех лет ("Смерть красногвардейца") Мюзам описывает реальный эпизод последних дней советской республики в Баварии, рассказанный ему очевидцем. Долгие часы на одной из улиц Мюнхена шли тяжелые бои. И вот в конце дня перед стеной наступавших белых остался всего один человек. Он был ранен, одежда пропиталась кровью, но, стреляя во врага, он шептал только одно: "Да здравствует революция!" Удар приклада сбил бойца с ног. И почти без сознания еле слышно он повторил те же слова.

Героическая и в то же время человечески простая фигура красногвардейца у Мюзама - одна из первых в немецкой поэзии удачных попыток живого воплощения образа революционера. В герое Мюзама все естественно. В нем нет какой бы то ни было гиперболичности, ничего от того грандиозного, выспренного образа, который возникал в поэзии активистов. В то же время в мюнхенском красногвардейце нет и другой черты, часто сквозившей в характеристике "нового человека" у активистов. В нем нет той грубой, враждебной интеллекту, "опасной" мощи, которая часто присуща революционеру в активистской поэзии (см. И. Бехер, стих. "Поэт нашего времени"). Сила революционного народа не пугает Мюзама. Не только в публицистической книге "Расчет", но и в поэзии Мюзама приблизительно с 1916 - 1917 годов звучит мысль о солдатских штыках, обращенных в сторону правительства, - мысль, лишь редко встречавшаяся в активизме:



Учили нас идти вперед
Сквозь пули, бомбы, газ.
Учили, если смерть придет,
Не дрогнуть в страшный час
И если мы направим штык
На тех, кто нас учить привык,
Не струсит бравый наш народ -
Не зря учили нас.





(Перевод В. Левака)

стр. 167


--------------------------------------------------------------------------------

Вместо мучительных исканий, характерных для раннего творчества поэта, в его поэзию отчетливо входит теперь новая тема - тема уверенного утверждения. Она звучит как призыв к политической лирике в стихотворении "К поэтам", написанном в августе 1916 года; она развернута как лозунг немедленного восстания и интернационализма в стихотворении "Песня молодежи" ("Братьям нашим - братскую руку, кулак - юнкерам и хозяевам"). В марте 1918 года Мюзам пишет стихотворение "Пример велик", в котором зовет немецкий народ последовать великой революции русских. А через год - весной 1919 года, когда писатель стал одним из активных участников борьбы за создание советской республики в Баварии, его призыв наполняется еще более конкретным и четким политическим смыслом:



Солдат, рабочий и крестьянин!
Вставайте! Цель у вас одна:
чтоб рухнула в огне восстанья
тысячелетняя стена...
Вперед, друзья, на бой!
Ярмо мы сбросим с плеч!
Свобода - клич наш боевой,
Советы - грозный меч!





(Перевод Т. Сикорской)

Стихи Мюзама отличались четкостью не только в утверждении: удивительно точно в его поэзии этих лет определены и силы, противостоящие революционному возмущению. Абстрактное "царство тиранов" активистской поэзии в стихах Мюзама социально определенно. В 1916 - 1923 годах Мюзам блестяще продолжает линию своих сатирических стихов, начатую еще в "Р-р-революционере" (1907). В его поэзии возникает характерный для эпохи образ политиканствующего интеллигента, призывавшего восставших написать на ложе винтовок девиз: "Только не стреляйте!" С необычной четкостью со страниц стихов Мюзама встает и другая фигура: соглашателя - социал-демократа.

Пожалуй, стихи Мюзама этих лет можно обвинить в некоторой декларативности. Часто им не хватало своей особенной интонации, четко очерченного облика лирического героя. "Мы" в стихах Мюзама иногда переставало быть "мною". И все-таки революционные стихи Мюзама сыграли свою определенную роль в становлении немецкой демократической поэзии нашего столетия. С творчеством Мюзама в нее вошла та четкость мысли, та определенность политического адреса, которая составляет одну из характерных особенностей современной демократической лирики. Начиная с творчества Мюзама, эти качества становятся широким достоянием революционной лирики в Германии. Точность формулировки, откровенная злободневность, острота мысли, преломленные в дальнейшем развитии немецкой поэзии часто глубже и интересней, чем у Мюзама, стали неотъемлемой особенностью зрелой поэзии Брехта, Вайнерта.

Стремлением к четкости, точности, убедительности определены основные черты стиля Мюзама этих лет, стиля в основе своей публицистического. Это стремление придает словам поэта почти лозунговое звучание; им определено своеобразное синтаксическое строение его стихов: отсутствие длинных периодов, частое совпадение строки с предложением, когда каждая строчка звучит как законченная мысль. Песенность, строгое соблюдение строфы-куплета, размера.

стр. 168


--------------------------------------------------------------------------------

ритма - все это отличает поэтику Мюзама от расплывчатости поэзии экспрессионистов, рассматривавших стихотворение как нечленимый поток настроения.

Тем же стремлением к четкости мысли рождены своеобразные концовки мюзамовских стихотворений. Для поэта - это итог всего сказанного, конденсированное выражение идеи. Часто такую роль у Мюзама выполняет рефрен, широко распространенный в его маршеобразной лирике революционных лет. Часто поэт намеренно меняет в конце характер рифмовки, стремясь задержать внимание на последней строчке.

Одной из характерных особенностей творчества Мюзама, одинаково присущей как его поэзии, так и публицистике, в это время становится подчеркнутая логичность мысли, "доказательность" стиля. Писателю важно не только взволновать, но и убедить читателя. В дальнейшем Мюзам часто прибегает в своей поэзии к целой совокупности логических доводов. Часто он задает вопрос и от посылки неумолимо ведет к единственно возможному выводу (см. стих. "Предостережение погибшего" - "Mahnung des Gefallenen").

И еще одной немаловажной стороной художественное творчество Мюзама-поэта связано в эти годы с его публицистикой. Сам характер поэтического видения мира в зрелой поэзии Мюзама публицистичен, документален в своей основе. Действительность, рожденная революцией, была такой потрясающе новой, что, пытаясь запечатлеть жизнь, Мюзам стремился как можно более точно передать ее реальные приметы. Широта представлений о мире достигается в его стихах цепью характерных реалий. При этом отдельные детали обычно не соединяются Мюзамом в обобщающий образ. Поэт почти не прибегает к сравнениям и метафорам; те же метафоры, которыми он пользуется, - это давно вошедшие в обиход, привычные для слуха обороты. Обращение поэта с огромным новым материалом жизни еще во многом стеснено. Однако стремясь к наибольшей точности, Мюзам умел добиться глубокой выразительности избранных им моментов. Метод обобщения, принятый писателем, оставлял мало места поэтической фантазии. Однако авторская мысль, понимание ведущих тенденций действительности специфически индивидуально проявлялись у Мюзама в умении видеть наиболее характерное, в отборе материала. Факт, реальная деталь приобретает общее значение. И здесь характер обобщения у Мюзама непосредственно соприкасается с художественными принципами в публицистике, с мастерством типизации в очерке.

Одним из блестящих образцов подобного точного и в то же время широкого изображения жизни по праву можно считать стихотворение Мюзама "Немецкий республиканский гимн". Оно было написано в 1923 году в тюрьме, куда поэт был почти на пять лет заточен буржуазным веймарским правительством за свое участие в революционной борьбе. Собственный опыт - революция и заключение - позволили Мюзаму раньше многих выдающихся демократических поэтов Германии увидеть истинное лицо Веймарского государства.



Республика, республика в отечестве у нас!
"Германия всего превыше", - слышен трубный глас! -





этими двумя строчками открывается стихотворение. Каждая из них - по существу лишь цитата, точно приведенная поэтом характерная фраза времени. Но уже в их сочетании, в мирном сосуществовании демагогического прославления буржуазных свобод и мелодии известного каждому немцу старого импер-

стр. 169


--------------------------------------------------------------------------------

ского гимна дана точная и по существу исчерпывающая характеристика новой "демократии".

Мюзам отчетливо видел обратную сторону буржуазного "свободоправия". И основное место в его стихотворении занимает контрастное, глубоко ироническое сопоставление лозунгов, обещаний, буквы закона и реального положения вещей - сопоставление всегда хлесткое, точное, убедительное:



Будь ты богач, будь ты бедняк - закон один для всех.
Свободу мнений чтят у нас, но помнить все ж не грех:
Коль пустует твой карман,
Знай - в законах есть изъян,
И смотри не будь речист...
Попадешь в тюрьму, смутьян,
Ты - опасный коммунист.





(Перевод В. Бугаевского)

Первый параграф веймарской конституции, провозгласившей, что власть принадлежит народу, - и зловещая фигура крупнейшего монополиста Гуго Стиннеса, заправляющего делами в стране; рейхсвер, призванный стоять на защите народных прав, - и град палочных ударов, сыплющихся на пикетчиков; свобода действий для фашистских молодчиков, и - тюрьмы для революционеров; на подобных параллелях построено все стихотворение.

На протяжении всего текста Мюзам ни разу не отвлекается от лежащего перед ним жизненного материала, чтобы, может быть, в более выразительной, но менее непосредственной форме найти для него какое-то общее образное выражение. Нет, в стихотворении все время сохраняется ощутимая близость жизни, только что происшедших событий, схваченных зорким взглядом журналиста.

Стихотворение "приземлено", оно обращено к фактам, в нем почти нет места художественному домыслу. В какой-то мере эта особенность зрелой поэзии Мюзама - присущее ей уже в 10-х годах тяготение к конкретному - становится в середине следующего десятилетия тенденцией немецкой поэзии в целом.

"Бегство в детали", - так определялось общее направление поэзии и критики середины 20-х годов1; "фанатизм упорядоченности"2 - вот другое определение того времени, намеренно заостренное против хаотической бури образов экспрессионизма.

Новые черты немецкой поэзии были многими нитями связаны с различными сторонами общественной ситуации в стране. Поражение революции, наступивший период стабилизации, естественно, по-разному осмыслялись в различных литературных кругах. Общее движение поэзии к конкретности имело внутренне совершенно разный смысл в пролетарской поэзии 20-х годов и в различных вариантах буржуазной литературы этого периода.

Если для определенной части немецких писателей отход от экспрессионизма был одновременно отказом от его революционного темперамента и бурных порывов, то для Бехера, Р. Леонгарда и ряда других писателей, начинавших свой путь на левом активистском крыле экспрессионизма, обращение к факту


--------------------------------------------------------------------------------

1 E. Schumacher, Die dramatischen Versuche B. Brechts, Berlin, 1955, S. 152.

2 E. Utitz, Die Oberwindung des Expressionismus, S. 37.



стр. 170


--------------------------------------------------------------------------------

означало стремление трезво оценить обстановку, чтобы, вооружившись конкретным знанием жизни, начать новую борьбу. Мечта о немедленной мировой революции уступала место представлению о необходимости не менее героической, но кропотливой и каждодневной революционной работы. Поэзия 20-х годов постепенно все дальше отходила от абстрактности экспрессионистического искусства к определенности идей и образов. Качества, некогда выделявшие творчество Мюзама на общем фоне 10-х-начала 20-х годов, теперь становились широким достоянием пролетарской поэзии.

По своему идейному направлению и эстетическим принципам произведения Мюзама последнего десятилетия его жизни неотделимы от ширившегося фронта молодой демократической поэзии. В различном осмыслении, которое получает в те годы обращение к конкретности, поэзия Мюзама вместе с творчеством Бехера, Вайнерта, Брехта принципиально противостоит поверхностной "достоверности" официальной литературы (стиль так называемой "новой вещности" - "Neue Sachlichkeit"), находившей свою "реальность" во внешних чертах буржуазного преуспеяния.

Поэзия никогда не сводилась для Мюзама к натуралистическому изображению внешнего. Она диктовалась заинтересованным, страстным отношением к миру; в ней жило ясное сознание глубоких противоречий современности. Пример "Немецкого республиканского гимна" ясно показывает, какова та реальность, которую видел в веймарской действительности еще в 1923 году Эрих Мюзам. Несколько позже, приблизительно к 1925 году, многогранная, точная по критическому удару картина жизни возникает в поэзии Вайнерта ("Маскарадное шествие республики"), в стихах Бехера (сб. "Труп на троне") и Тухольского (стих. "Покой и порядок").

Лирика Мюзама несовместима с процветавшим в 20-е годы духом предпринимательства. В ней не найдешь строк восхищения Америкой, ставшей в сознании мещанина символом буржуазного процветания. В стихах и пьесе Мюзама ("Государственный интерес" - "Staatsrason", 1928) возникает трагическая картина гибели Сакко и Ванцетти. И то же неприкрашенное лицо Соединенных Штатов встает в это время в поэзии Брехта ("Померкнувшая слава города Нью-Йорка"), Вайнерта ("Властителям Америки").

Мелочная конкретность "новой вещности" была связана в середине 20-х годов с ориентацией на стандартное, будничное. Характеризуя тенденции этой литературы, критик Э. Утиц писал в 1927 году о глубоком несоответствии "духу времени" того "фантастического" требования героизма, которое предъявлялось личности бунтарской поэзией периода революции. "Совершенно упускалось из виду, - писал Утиц, - как бесконечно много в каждую эпоху, особенно в нашу, зависит от скромного ограниченного дарования".

Лирика Мюзама сохраняет программное звучание и в 20-х годах. Поэт не хотел видеть человека скромно реализующим свои "ограниченные дарования", - именно в этом состоял смысл сформулированного Утицем примиренческого отношения к жизни. Мюзам хотел от людей большего, он звал их к бодрости духа, к непокорности. Роза Люксембург и Карл Либкнехт - их пример остается для писателя образцом человеческой жизни (стихотворение "Карл

стр. 171


--------------------------------------------------------------------------------

Либкнехт - Роза Люксембург", 1926). Постоянное горение, воля к сопротивлению - таковы черты того человеческого характера, который встает со страниц поэзии Мюзама. И та же высокая требовательность, та же несломленная воля живет в то время во всей пролетарской поэзии.

В тяжелые годы Веймарской республики, несмотря на долгое заключение, Мюзам остается в своих стихах самим собой, сохраняет полноту души, неизменную веру в будущее. И все же как ни созвучна его лирика творчеству крупнейших пролетарских поэтов, диапазон ее тем и настроений менее широк. С поражением революции в стихах Мюзама исчезает то чувство локтя, ощутимое присутствие масс, которым живет поэзия Бехера ("Ружья") и Вайнерта ("Красный пожарный"). В политических взглядах писателя в это время отчетливо чувствуются вновь усилившиеся анархистско-интеллигентские настроения его юности. Часто глубоко сочувствуя деятельности коммунистической партии, Мюзам, однако, не понимал в послереволюционные годы необходимости длительной организаторской работы. Поэт верит в необходимость борьбы, верит в народ, и все же он одинок.

В то же время и все творчество Мюзама в целом уже не играет теперь в общем развитии немецкой демократической поэзии той новаторской роли, которая была суждена ему в период 10-х годов. Лирика Мюзама, по-прежнему сохранявшая свой страстный политический заряд, уже ничем существенно не дополняет поэзию современников. Конкретность образов и определенность мысли, острота и точность общественной характеристики - эти черты раньше были соединимы, пожалуй, лишь с одним именем - именем Эриха Мюзама. Теперь, в 20-х годах, они присущи не только его творчеству: они входят в поэзию Бехера и Вайнерта, Брехта и Р. Леонгарда, поэтов разной творческой судьбы, прошедших через абстрактность экспрессионистической лирики или вступивших в литературу позднее.

Около 1924 - 1925 годов в поэзии Мюзама намечаются некоторые новые особенности. Прежний принцип изображения жизни через цепь характерных деталей обогащается теперь свободным обращением к ассоциациям, параллелям и метафорам. Гораздо более ощутимым становится в лирике Мюзама постоянное присутствие авторской индивидуальности. Эти новые стороны творчества поэта часто отсутствовали в демократической поэзии тех лет.

Многим явлениям передовой немецкой литературы середины 20-х годов была свойственна подчеркнутая фактографичность, желание приглушить голос автора, преодоленные лишь к началу 30-х годов. Однако и в творчестве Мюзама новые черты оставались неопределенными и не имели того широкого общего значения, которым обладала когда-то конкретность его революционной лирики.

В конце 20-х годов голос Мюзама звучит особенно напряженно: вместе с плеядой молодых антифашистских поэтов писатель звал в своих стихах и публицистических статьях к единству и стойкости в сопротивлении нацизму. Той же теме посвящена и оставшаяся неопубликованной пьеса Мюзама "Погода для всех" ("Allewetter"), написанная в 1930 году1. Несмотря на фантастический сюжет, Мюзам очень точно передает в ней политическую ситуацию в Германии этого времени: реальность фашистской угрозы, неспособность и нежелание


--------------------------------------------------------------------------------

1 Архив, N III, 3142.



стр. 172


--------------------------------------------------------------------------------

веймарского правительства противостоять ей. Единый революционный народ - вот, по мнению Мюзама, та сила, которая способна преградить путь нацизму. Еще до фашистского переворота гитлеровцы неоднократно угрожали поэту, требуя прекратить "грязную агитацию". Вскоре после поджога рейхстага, в февральскую ночь 1933 года поэт был арестован. Приблизительно через год он погиб в фашистском концлагере.

В недавно вышедших теоретических работах И. Бехера по проблемам эстетики есть один аспект, в свете которого решаются многие эстетические проблемы. Этот аспект - вопрос о своеобразии современной демократической поэзии. Одну из ее наиболее характерных особенностей Бехер видит в сочетании подчеркнутой лиричности звучания с необычайно широким охватом жизни.

Действительно, разве не является принципиально новым качеством поэзии XX века то сочетание огромного лирического напряжения с широчайшим эпическим полотном событий, которое было достигнуто в поэмах Владимира Маяковского? Разве не то же стремление соединить постоянно ощутимое звучание авторского голоса с объективным материалом жизни чувствуется в творчестве Пабло Неруды и Кубы, Луи Арагона и Назыма Хикмета? Наконец, одним из ярких примеров той же тенденция может уже в 30-х годах служить творчество самого И. Бехера - его необычайно широкие по своему внутреннему наполнению лирические стихи периода эмиграции, его лирико-эпические поэмы 30-х годов ("Трое", "Песня о семи мальчиках" и др.)

В начале века общая картина немецкой поэзии была далека от такой синтетичности. В произведениях писателей-активистов уже звучало тогда страстное личное отношение к большим вопросам времени, обогатившее дальнейшее развитие немецкой поэзии. Однако это новое - широкое - содержание лирического начала искажалось в экспрессионизме произвольной субъективностью образов. Смутное, интуитивное постижение мира смятенным сознанием художника - таковы границы экспрессионистского искусства.

На общем фоне немецкой поэзии творчество Эриха Мюзама оставалось тогда редким примером иного, конкретного метода изображения жизни, остроты и четкости политической мысли.

Когда в конце 20 - 30-х годов немецкая демократическая литература пошла по пути все более широкого завоевания реальности, когда создавали свои зрелые стихи Вайнерт и Бехер, перед ними уже существовали образцы революционной поэтики Эриха Мюзама.

В становлении литературы социалистического реализма, органически соединившей лиричность звучания с широтой объективного материала, место поэзии Мюзама определено той ролью, которую поэт сыграл в развитии одной из сторон будущего синтеза: живым, конкретным воплощением передовых гуманистических идей, несколько опередившим общий процесс завоевания конкретности в творчестве других крупных демократических поэтов.

стр. 173