Издательство иностранной литературы выпустило книгу профессора цюрихского университета Макса Верли "Общее литературоведение". Она пробудила к себе интерес в среде философов, литературоведов, критиков. И это неудивительно.

Отобрав из работ, появившихся в европейском и американском литературоведении в 30 - 40-е годы (преимущественно в период 1945 - 1950 годов) несколько сотен наиболее значительных, проф. Верли создал труд, который, как сообщает издательство в своей краткой аннотации, "содержит систематический: обзор новейших зарубежных исследований по основным проблемам теории литературы".

Трудно назвать какой-либо аспект литературоведения, который бы так или иначе не был освещен в книге М. Верли. От критического освоения текстов и техники редакторской работы до самых общих проблем поэтики, социологии искусства и эстетики - все нашло в ней свое отражение.

Следует сразу отметить, что книга отнюдь не носит чисто библиографического характера. В предисловии к ней М. Верли выражает надежду, что из библиографического обзора возникнет "нечто вроде скромного введения в науку и ее проблемы, насколько это вообще имеет смысл при хаотическом состоянии литературоведения".

Коль скоро Верли, не убоявшись хаоса, все же решился взять на себя обязанности проводника и показать царство современной науки о литературе, у каждого, кто готов отправиться с Верли в путешествие, возникает естественный вопрос: а верен ли компас проводника? Знает ли проводник дорогу?

На этот вопрос нельзя ответить, не совершив путешествия - не прочитав книгу. Ее сущность и конечный вывод М. Верли выразил, процитировав Эрнста Роберта Курциуса: "Современное литературоведение, т. е. наука последних 50 лет, - призрак" (стр. 217).

Это горькое признание не составляет труда дополнить иными, более пространными, цитатами, где повторяется утверждение о кризисе и распаде современной мысли, крушении веры в самую возможность создания всеобъемлющей системы, которую можно было бы положить в основу строения философии и гуманитарных наук. Идея кризиса проникает почти во все уголки обзора. И это, конечно, в высшей степени знаменательно. Но этот факт приобретает еще большее значение, когда прослеживаешь, каким образом эта идея становится лейтмотивом всего исследования.

Политические убеждения М. Верли определяются традициями буржуазного либерализма. Самодовлеющая ценность человека, свобода его духовного существования, независимость его научного исследования - такова основа профессорского мировоззрения. Поэтому М. Верли является решительным противником тех "новшеств", которые принес с собою фашизм. В голосе ученого слышатся гневные ноты, когда он говорит о судьбах немецкого литературоведения между 1933 и 1945 годами. Он не может примириться с тем, что германистика была в этот период парализована государственным насилием и "чем-то вроде


--------------------------------------------------------------------------------

М. Верли, Общее литературоведение, Изд. иностранной литературы.



стр. 222


--------------------------------------------------------------------------------

психоза в самой науке". С сарказмом говорит М. Верли о разыгрывавшейся в эти годы "интермедии "народного литературоведения" или как оно там еще себя называет" (стр. 26), о гипнозе "политической" ориентации, о литературоведении, превратившемся в идеологический аккомпанемент политики.

Но отвергая фашизм, М. Верли все же не переходит на сторону активных защитников прогресса. В современной борьбе идей он предпочитает занимать позицию золотой середины, позволяющую, как ему кажется, не только видеть положительные и отрицательные стороны каждого принципа, направления, лагеря, но и оставаться "свободным" от "односторонности" полярных сил, по возможности сохраняя верность гармонии в этом дисгармоническом мире.

Типичный представитель буржуазного либерализма, М. Верли сохраняет известную духовную связь с немецким идеализмом классического периода. Образ человека - "носителя свободного творческого разума" он видит воплощенным в философской системе Гегеля. Вся последующая история гуманитарных наук, в которую, как признает профессор, было вписано много новых страниц, представляется ему процессом распада как идеалистических, так и позитивистских систем познания. Он со скорбью пишет о том, что грандиозные экономические, социальные и технические перевороты заставляют "свободный разум" занимать оборонительные позиции и превращаться в орудие сил, не поддающихся контролю, что идею заставляют казаться идеологией, а образ "свободного разумного существа" - человека - настолько разрушен, что теперь, после двух мировых войн, нельзя даже сказать, "примет ли он, разметанный в бесконечном пространстве, новые черты" (стр. 14).

М. Верли видит, что со второй половины XIX века декадентская литература, изменив традициям высокого реализма, "ограничивается показом сугубо внутреннего мира, раскрывающегося прежде всего в лирике, в идее чистой поэзии (poesie pure), т. е. абсолютной поэзии" (стр. 17).

И он верно оценивает это направление литературного развития: "Притязание на то, что произведение представляет собой явление в себе, чистую "форму" без стремления к высказыванию или действию, "лишь наедине с собой" (Рильке), отражение самого себя, возврат к "поэзии поэзии" - все это, несомненно, симптомы кризисного состояния мысли, отрешенной от мира и находящейся в глубоком диалектическом отношении к небытию, к бессилию, к молчанию" (стр. 18).

В свете всего изложенного, казалось бы, получает полное оправдание вывод: проф. Верли является защитником традиций классического периода буржуазной философии и искусства, идеала "свободной личности" и идеи прогресса. Но книга не позволяет остановиться на этом выводе, ибо М. Верли не проявляет ни верности, ни последовательности в защите этих традиций.

С поразительной легкостью переходит он от апологии классики - в оппозицию в ней, от оппозиции к современным реакционным течениям философии и литературоведения - к защите этих течений. И думается, эта "подвижность" маститого ученого больше, чем что-либо другое, свидетельствует и о шаткости его литературоведческих воззрений, и о тупике его науки.

Нет, пожалуй, такой проблемы, по поводу которой М. Верли не высказал бы принципиально различные взгляды. Он, например, не раз утверждает в книге, что литературное творчество нельзя представить себе вне социального аспекта

стр. 223


--------------------------------------------------------------------------------

и что каким бы самобытным ни было произведение искусства, "оно мыслимо лишь в связи с обществом, подобно тому как человеческое существо мыслимо лишь как существо общественное" (стр. 188). И вместе с тем в своем труде Верли возводит в принцип отрыв искусства от жизни, от борьбы классов. В его книге тезис об "автономности" и "суверенности" художественного произведения превращается в своего рода двенадцатую заповедь, объявляющую грехом всякую связь поэзии и политики.

Верли признает обоснованность социологического истолкования литературы - и одновременно остается на реакционнейших экзистенциалистских и фрейдистских позициях. Верли - формалист и одновременно противник формализма, критик теорий искусства для искусства - и одновременно защитник их. Он сплошь и рядом вообще отказывается от собственных оценок, предпочитая им или абсолютно обтекаемые формулы, или целые системы оговорок.

"Эстетика обычно понимается как учение о "прекрасном", причем это понятие прекрасного должно толковаться в самом широком смысле, без всякого ограничения и без определения его содержания", - пишет он (стр. 57). Остановимся на этой мысли. Если понятие о прекрасном ничем не ограничивается, если его содержание никак не определяется, то и учение о таком понятии оказывается лишенным и содержания и границ. Безграничность формулы необходима Верли, потому что он стремится найти такое определение эстетики, которое бы всех "устраивало". Верли не хочет никому возражать, он хочет подняться "над" всеми толкованиями и где-то высоко, в эмпиреях, "над схваткой", преодолеть "земную ограниченность" "односторонних" противников. И он не замечает, что формула, которая задумана, чтобы объять все, в действительности не содержит ничего.

Впрочем, в этой формуле все же есть определенное содержание. В ней выразилось бессилие Верли дать положительное решение вопроса, его буржуазный объективизм и склонность к компромиссу.

Компромисс-это неизбежное следствие буржуазно-либеральных взглядов Верли и единственный выход из бесконечных противоречий, в которые впадает профессор.

Компромиссно-объективистский характер имеет и оценка самых различных школ в литературоведении, и самый замысел книги, являющейся чем-то средним между библиографическим обзором и введением в науку, и данное М. Верли определение эстетики. Компромиссное решение находит он и для такой важнейшей проблемы искусства, как форма и содержание.

Верли начинает анализ этой проблемы с тезиса, что разделение на форму и содержание примитивно и не может удовлетворить исследователя, задача которого - проанализировать целостное явление. Неоплатоническое понятие "внутренней формы", вновь вошедшее в употребление со времени Шэфтсбери, тоже не удовлетворяет Верли, ибо дает лишь "кажущееся решение проблемы". По-видимому, ее "истинное" решение состоит в том, чтобы объявить - как это сделал Верли - вывод о конечном расщеплении произведения на форму и содержание "непопулярным в наше время" (стр. 95) и все же признать, что это расщепление "имеет, очевидно, такие глубокие корни в нашем языке и представлениях, что его едва ли можно избежать, да и не нужно избегать" (стр. 130).

Типичная либеральная "оговорочность" является, если пользоваться сло-

стр. 224


--------------------------------------------------------------------------------

вами самого Верли, "доминантой мыслительной сферы" или "первичным стилистическим элементом данного исследования".

Проблемы трагического и комического, романа и драмы, чего бы ни касался Верли, всегда он создает свои конструкции на основе магической формулы "конечно - однако". Абсолютная бесплодность такого конструирования определяется, однако, не злоупотреблением этими оборотами, а тем, что сколько бы сторон ни отмечал Верли в исследуемых им проблемах, эти проблемы всегда остаются у него нерешенными в самом существенном и главном.

Бессильным признанием завершает Верли анализ высоко ценимого им труда В. Кайзера: "В настоящее время нет еще единой и действующей системы, на базе которой можно было бы создать учебник поэтики" (стр. 78). Это признание имеет отношение не только к поэтике. Его смысл несравненно шире. Говоря поэтически, "распалась связь времен"... Или, если перевести эту мысль на язык литературоведа: "Единство мира, а следовательно и процесса бытия, представляется уже не реальностью, а только целью" (стр. 114).

Верли остановился на отрицании достигнутых европейским и американским буржуазным литературоведением результатов. По существу, он зачеркивает и собственный труд, признавая, что "синтез состоит не в суммировании и систематизации почти безграничной массы точек зрения" (стр. 224). Именно потому, что проф. Верли сознает, что синтез недоступен ни ему самому, ни его коллегам, он пишет: "Необходимость новой концепции и нового применения исторического метода составляет основную задачу современного литературоведения" (стр. 224). Но ставя перед наукой эту задачу, он не делает ни одного шага вперед, чтобы исследовать пути ее разрешения. Об этом свидетельствует отношение М. Верли к марксизму.

На первый взгляд, профессор не отвергает его. Напротив! Констатируя, что за последнее время социальная и экономическая обусловленность современной литературы обнаруживается особенно ясно, он тем самым оправдывает социологическое направление, ибо именно оно считает ключом к "тайнам" искусства понимание его "обусловленности". Проф. Верли даже признает, что, "пожалуй, свою наиболее принципиальную форму" (стр. 179) это направление находит в марксистской трактовке литературы. Сравнивая исторически конкретную трактовку литературы марксистами с "вневременными" концепциями сторонников "искусства для искусства" или искусства как абстрактной игры идей и форм, М. Верли отдает предпочтение марксизму. Но... профессор здесь не может обойтись без "но". Признавая закономерность социального подхода к искусству и видя в марксизме наиболее последовательную форму такого подхода, М. Верли все же отрицает марксистский метод.

Марксизм, заявляет он, придает социальной и экономической обусловленности литературы настолько исключительное значение, что литература будто бы "превращается в простую функцию - орган или продукт - социально-экономических закономерностей". "Обычно такие закономерности устанавливаются заранее в виде схематически упрощенных тезисов какой-либо определенной политической доктрины" (стр. 179). "Все события и процессы рассматриваются здесь исключительно с точки зрения их "прогрессивной" или "реакционной" тенденции, а "подлинная научная воля к познанию смешивается с идеологической деятельностью и ограничивается ею" (стр. 181).

стр. 225


--------------------------------------------------------------------------------

Полемизируя против превращения литературы в "простую функцию" социально-экономических закономерностей, против "схематически-упрощенных" тезисов какой-либо политической доктрины, М. Верли, на первый взгляд, выступает против вульгарно-социологического, а не марксистского подхода к искусству. Если б здесь действительно имел место лишь протест против вульгарной социологии, никто не отрицал бы правоты цюрихского профессора. Но М. Верли, подменив марксизм вульгарной социологией, возлагает на него ответственность за чужие грехи и извращает существо марксизма. Его критика поэтому служит борьбе против марксизма и в то же время ясно обнаруживает позиции самого Верли. Отказ от рассмотрения литературы в ее связях с социально-экономическими закономерностями - это не что иное, как отказ от материалистического истолкования искусства.

Отказ от "установленных заранее закономерностей", от "определенной политической доктрины" - это, в сущности, отказ от понимания законов общественного развития, законов исторического материализма.

Отказ от тенденции рассматривать все события с точки зрения "прогресса" или "реакции" - это типичный буржуазный объективизм, потеря историзма и веры в исторический прогресс: ведь только в таком случае становится безразличным вопрос о том, прогрессивно или реакционно то или иное событие. Отказ признавать связь науки с идеологической деятельностью - это недвусмысленное предложение отступить на позиции буржуазного объективизма и отречься от самого принципа партийности науки и искусства.

Вероятно, с такими поправками проф. М. Верли принял бы марксистский метод. Но хорош был бы метод после внесения в него подобных поправок!

"Общее литературоведение" великолепно показывает, к чему пришел М. Верли и что он может противопоставить марксизму: вместо цельности и единства концепции - противоречивость отдельных наблюдений и ложность общих принципов, вместо объективного историко-материалистического анализа - идеалистический метод, дошедший до состояния кризиса, вместо диалектической глубины - эклектическую поверхность, вместо энтузиазма открывателя новых земель - скепсис пресыщенного коллекционера.

Верли был совершенно прав, начав свою книгу словами: "Работы, подобные данной, возможно, и необходимы, но они не приносят полного удовлетворения ни автору, ни читателю". Но он напрасно сомневался в том, есть ли смысл разбираться в хаосе, существующем в буржуазном литературоведении. Смысл есть, и книга М. Верли помогает разобраться в этом хаосе.

Издательство иностранной литературы поступило поэтому верно, издав этот труд и при этом предупредив читателей: "Ценность работы М. Верли главным образом информационного, а не методологического характера". Однако эта оговорка не снимает вопроса об оценке методологической стороны книги. Если к тому же учесть, что опыт издания такого рода литературы у нас весьма невелик, подробнее разобраться в том, как же справилось издательство с этой обязанностью, на наш взгляд, необходимо.

По справедливости, в первую очередь должна быть отмечена переводчица книги В. Иевлева - первый критик и истолкователь Верли. Она справилась с огромными трудностями, и ее работа заслуживает специального анализа, к сожалению невозможного в рамках данной статьи.

стр. 226


--------------------------------------------------------------------------------

Автор предисловия А. Дмитриев подчеркивает положительные стороны книги М. Верли и вместе с тем отнюдь не закрывает глаза на те его положения, которые идут вразрез с нашими взглядами. Сдержанность тона, точность формулировок и строгость стиля в хорошем смысле слова - все это делает критические замечания А. Дмитриева в адрес М. Верли весьма убедительными. И все же, если сравнить обилие проблем, затронутых в "Общем литературоведении", с предельно-лаконичным предисловием к нему, приходится сделать вывод, что А. Дмитриев, по существу, отказался от анализа книги. Видимо, скованный размерами предисловия, он вынужден был ограничиться фразой: "И, разумеется, мы многое могли бы возразить автору, когда он совершенно определенно заявляет о своем отрицательном отношении к марксистской концепции исторического материализма" (стр. 6). Разумеется, могли бы, но - каковы бы ни были причины - не возразили, хотя и должны были это сделать.

И еще одно замечание. Обычным недостатком наших составителей является склонность комментировать всем известное. В какой-то степени это еще может быть оправдано в изданиях популярных, но, право же, в книге, рассчитанной на специалиста, начинать примечания с объяснений, что такое классический период немецкой мысли и кто такой Ницше - едва ли нужно.

Подведем итоги. М. Верли не смог создать введение в науку: чтобы вести, надо иметь цель и знать дорогу, надо иметь верный идейный компас, которого у Верли не оказалось. Но как подробный отчет о теоретических поисках и ошибках многих крупнейших филологов Запада его книга поучительна, а как собрание фактического материала она представляет бесспорную ценность для советских литературоведов.

стр. 227