Огромная жизнь движется и блещет перед очами художника. Она взывает к его понятиям и чувствам прекрасного, трагического или смешного, тревожит его желания, идеи, мечты и зовет воссоздать себя в художественных образах. И художник берется за свои орудия, за свои словесные краски, чтобы выразить те неповторимые художественные впечатления, обобщения, какие в нем будит зов жизни.

Во все времена писатели понимали цену того, что мы на нашем языке называем современным материалом. Еще Веневитинов, современник Пушкина, обращался к своим собратьям:



Теперь гонись за жизнью дивной
И каждый миг в ней воскрешай,
На каждый звук ее призывный
Отзывной песнью отвечай!





Но современность сегодня другая. И наши взаимоотношения с ней также другие. Главное здесь то, о чем писал когда-то Ленин: неслыханное убыстрение исторического процесса, неслыханная стремительность в изменении самих форм. И, кроме того, наступил конец былой разобщенности людей и народов. Или, как однажды хорошо сказал А. Толстой: "Отъединенная ото всех жизнь души, одно сердце в пустоте вселенной, "я" как центр мира, лишь снящегося мне, - все это миновало навсегда. Рассыпался средневековый дом человека, с железными решетками, с окованной гвоздями дверью. Сегодня мы связаны круговой порукой со всеми точками жизни на всех трехстах шестидесяти меридианах. Это растущее, все заполняющее чувство связи и зависимости и есть демон нашего искусства. Не кружок ценителей, не десяток тысяч любителей

стр. 66


--------------------------------------------------------------------------------

литературы, - завтра перед нами миллиард не знающих снисхождения и пощады"1.

Еще более властно притягивает к себе художника героика творческих дел народа на пути строительства коммунизма. Накануне XXI съезда КПСС первая в истории человечества искусственная планета с вымпелом СССР устремилась в космические пространства. XXI съезд партии принял семилетний план экономических, материально-технических и культурных преобразований. Убыстрение истории, движущейся к коммунизму, облечено в нем в такие наглядные формы и цифры, которые, так же как и новая планета, не могут не поражать воображения. Семилетка - ведь это спланированные вперед биографии десятков миллионов людей более чем пятидесяти наций и народностей. Такого еще не бывало в истории человечества. И призыв к современной теме диктуется не только стремлением теснее подключить к этому делу литературу как орудие пропаганды в целях более глубокого воспитания умов и чувств строителей коммунистического общества.

Верно, что всякое литературное произведение, хочет ли того автор или не хочет, в известном смысле является пропагандой, то есть передачей тех или иных идей и настроений. Но литература есть также орган познания, а это значит - и исследования. Значение темы современности для дальнейшего развития литературы социалистического реализма заключается прежде всего в том, что при современных темпах изменения форм бытового уклада и даже человеческой психики литература как идеологическое и эстетическое явление начнет затягиваться паутиной литературщины, если не будет находиться в постоянном взаимодействии с нашей быстро изменяющейся жизнью.

Чтобы давать познание, надо самому познавать, нужно приобретать опыт, постоянно искать контакта с живой современностью, с людьми. Факты социалистического бытия, о которых говорил Горький как о начальной основе нового искусства, - эти факты так видоизменяются, так неожиданно количество их переходит в новое качество, что все это вместе взятое предъявляет писателю наших дней гораздо более серьезные и напряженные требования, нежели когда-либо жизнь выдвигала перед писателем. В художественном и познавательном отношениях наша литература" может расти, только непрестанно оплодотворяясь самой жизнью. Вот в чем особое значение темы современности для литературы на данном этапе развития нашего общества на пороге коммунизма. Ведь реформа народного образования и вся семилетка буквально завтра, через несколько лет поставят литературу перед новым читателем, насыщенным этим новым опытом истории, этим пафосом стремительного движения вперед.

Все это, конечно, в общей форме признается и ощущается


--------------------------------------------------------------------------------

1 А. Толстой, Полн. собр. соч., т. 13, М. 1949, стр. 556.



стр. 67


--------------------------------------------------------------------------------

большинством писателей: и необходимость освоения современной темы, и бег исторического развития, и необходимость поисков новаторских художественных средств.

Трудность здесь в другом, - трудность заключается в разработке новой эстетики. Художник не движется в сфере отвлеченного. Художник всегда конкретен, язык идей и политики он неизбежно должен перевести на язык эстетических категорий. Без этого не будет искусства. У нас нередко совершают ошибку, когда ставят знак равенства между социальными понятиями, идеалами и эстетическими категориями.

Мне однажды уже приходилось по этому поводу вступать в спор с талантливым узбекским критиком Иззатом Султановым, который допустил такое отождествление, совмещая политические и эстетические идеалы. Он написал, что "эстетическим идеалом литературы социалистического реализма является коммунизм". Подобного рода крен получился и в статье литовского критика И. Ланкутиса "К вопросу о новаторстве социалистического искусства". В этой статье, построенной на анализе произведений литовских писателей, автор в качестве отличительного признака социалистического реализма в советской литовской литературе называет внимание писателей к изображению борьбы народа за свободу. Общеидеологические категории он уравнивает с эстетическими.

Разумеется, наши эстетические понятия, представления о том, что прекрасно, безобразно, изящно, красиво, трагично и т. д., - все это теснейшим образом связано с философскими, идейными позициями человека. А они в свою очередь формируются самой жизнью, социальными условиями, участием человека в жизненной борьбе. Естественно, что народ, его созидательный труд, его жизненный уклад, его борьба за коммунизм, за процветание своей родины - все это стало в литературе социалистического реализма предметом поэтизации, поднято на уровень прекрасного. Но как, какими средствами достигается решение такой художественной задачи, что специфически нового, современного вносит в эстетику писатель наших дней?

Эстетические задачи, вопросы языка, стиля, построения сюжета, трактовки характеров, вопросы сочетания внешнего материала с внутренним, принципы изображения психологии людей - все это сейчас приобретает весьма существенное значение. Это и естественно: новое содержание будет искать для себя и новой формы. Освоение темы современности в ее новом аспекте не может не повлечь за собой эстетического новаторства, не может не вызвать творческой активности в сфере эстетики.

Это относится ко всей нашей многонациональной литературе. Осваивая темы современности, она должна изображать все сферы народного бытия, и в том числе интеллектуальную жизнь общества. Психологическая глубина - вот что особенно необходимо произведениям прозы и драматургии, показывающим станов-

стр. 68


--------------------------------------------------------------------------------

ление и рост нового человека. Если же говорить о поэзии, то наряду с углублением интеллектуального содержания она все более освобождается от элементов риторики и декларативности, утверждает лиризм как вид художественного анализа и выражения душевной жизни человека.

Сказанное не ново и является атрибутом всякого большого искусства (к чему ниже мы еще вернемся). Можно, например, напомнить, что советская литература имеет свою традицию социально-психологического романа. Назову "Разгром" А. Фадеева, в котором великие идеи века и борьба народа за свое счастье показаны сквозь души людей. М. Горький считал, что в основе сюжетосложения должен лежать человеческий характер, а не просто рассказ о событиях. Известно, что путь к решению этой эстетической задачи никогда не был легким и прямым. Более того, создание типа, человеческого характера не обеспечивается одним только талантом художника. Каждый писатель - русский, татарин, латыш, эстонец - всегда опирается на свою национальную литературную традицию. Каждый писатель неизбежно отправляется от той данности, которую он застает в своей родной литературе и языке.

Но благодаря тому, что советская литература многонациональна, картина художественных исканий и решений на почве социалистического реализма открывается нам как нечто исключительно многообразное. Здесь переплетается множество различных традиций, влияний, стилистических приемов и т. д. Социалистический реализм не имеет раз навсегда заданной нормативной эстетической системы, нормативного стиля и поэтики. Его эстетические основы создаются в процессе идейной борьбы и художественной практики. Причем в этом процессе воздействует, как сказано, множество национальных традиций, наконец, вливается сюда опыт мировой литературы.

Необходимый материал для исследователя здесь дают, конечно, в первую очередь, произведения русских писателей - начиная с "Тихого Дона" Шолохова и кончая романами последних лет, такими, как "Русский лес" Леонова, "Братья Ершовы" Кочетова, "Битва в пути" Николаевой и др. Касаясь в данной статье этих проблем на материале литератур других национальных республик (в первую очередь эстонской), хотелось бы указать, что для их развития на нынешнем этапе характерно состояние поисков нового в области стиля, в области эстетики.

У нас есть литературы, которые не прошли стадии критического реализма, не имеют в своем прошлом ни социально-психологических романов, ни вообще развитого реалистического искусства. В таких литературах - например, туркменской, узбекской, киргизской, таджикской, каракалпакской - еще очень сильна та поэтика, которая предполагает как бы увеличенные пропорции в изображении героев, выявление их социальных функций порой без всяких психологических полутонов, самым прямым, непосредственным об-

стр. 69


--------------------------------------------------------------------------------

разом (плохой или хороший человек). Но характерно, что все яснее ощущается необходимость и для поэтики такого рода сделать серьезный шаг к психологически углубленным характеристикам.

Об этом свидетельствуют и некоторые посвященные современности произведения самого последнего времени, как, например, интересный роман III. Рашидова "Сильнее бури". Здесь перед нами, с одной стороны, "идеальная героиня" - председатель сельсовета Айкиз, которая возглавляет борьбу за освоение колхозниками целинных земель. Таковы же секретарь райкома Джурабаев, отец Айкиз Умурзаков и другие. С другой стороны, те, кто мешает передовым, хорошим людям: председатель колхоза Кадыров, председатель райисполкома Султанов и т. д. Самый стиль повествования построен на традиционном рисунке. Так, например, об Айкиз говорится, что "горный ветерок и журчащая арычная струя словно подпевали ее мыслям, прозрачным и чистым, как вода в арыке, на дне которого ясно виднелись разноцветные камешки". Или о любви Айкиз к своему мужу говорится так: "Любовь подобна светлому роднику, бьющему из глубин земли: он превращает пустыню в сад, наливает соками цветы и деревья, он творит весну..."

Наоборот, о плохом человеке, который и по внешности очень несимпатичный, с багровой шеей, сказано так: "Льнули к Кадырову и отпетые лодыри, и сладкоголосые подхалимы, они не отталкивали руку благодетеля, - ведь они и подхалимничали ради его милостей. Так в погоне за поддержкой, за авторитетом Кадыров приблизил к себе людей темных, лукавых, ленивых".

Вообще поучительно сравнить разные манеры изображения душевной жизни, обусловленные в значительной степени различиями в эстетических национальных традициях. Вот, например, письмо Маре к ее мужу Сандеру из второго тома романа эстонского писателя Ааду Хинта "Берег ветров".

Так же, как и Айкиз из романа "Сильнее бури", Маре (хотя действие романа "Берег ветров" относится к периоду первой русской революции 1905 - 1907 годов) размышляет о разных сторонах своей жизни: она делится с мужем и тем, как она тратит деньги, рассказывает об устройстве кооператива, об уплате помещикам за купленный клочок земли. А рядом - строки о самом личном:

"Я буду ждать тебя одинаково и сегодня, и завтра, и через год; ведь ты, Сандер, первый и единственный в целом свете, для кого мое сердце забилось любовью и будет биться для тебя до тех пор, пока я жива. В этот раз я пишу тебе о моих горестях, но это не значит, что я не понимаю своего счастья, которое дает мне твоя любовь. Ведь у меня ребенок, и дом, и кров над головой, и кусок хлеба, и муж, который, правда, далеко, но порой во сне так близок, что я словно чувствую тебя, Сандер, рядом с собой и, проснувшись, никак не могу понять, почему постель рядом со мной пуста, а ты далеко за морями. И тогда я встаю, зажигаю огонь и сажусь за швейную машинку; ведь если ты, мой милый Сандер, в шторм

стр. 70


--------------------------------------------------------------------------------

порой и ночи и дни проводишь без крова над головой, то разве я, сидя в теплой комнате на твердой земле, не могу урвать часок-другой у сна; ведь я знаю, что даже самый малый грош, который я приработаю к твоим рублям, все-таки больше, чем ничего, и он поможет тебе хоть чуточку раньше вернуться домой".

И когда Маре слишком много говорит о хозяйственных делах, она спохватывается, и голос ее сердца вплетается в голос житейской прозы: "Ох, Сандер, рука моя пишет на бумаге про эти рубли и копейки, а сердце мое зовет тебя, рвется к тебе и спрашивает, скоро ли, наконец, наступит час, когда я снова прижму тебя к своей груди. Ведь с долгами и податями за этот год мы расплатились, и ты мог бы ненадолго вернуться домой. Но поступай как сам знаешь, как находишь лучшим, не хочу я со своей любовью быть для тебя лишним грузом, и сколько бы нам ни пришлось жить в разлуке, я буду ждать тебя терпеливо".

Весь колорит писем Маре к мужу, задушевный, даже интимный тон этих писем хорошо рисуют нам ее самое. Без преувеличений можно сказать, что образ Маре - один из самых обаятельных женских образов нашей современной советской литературы.

Иной характер носит обращение к мужу Айкиз. Литературная традиция диктует здесь писателю необходимость показать человека не столько с внутренней, сколько с внешней стороны. В письме к Алимджану Айкиз писала:

"В кабинете, кроме членов бюро, собрались председатели алтынсайских колхозов, директор и агроном МТС, инженеры-проектировщики, работники водхоза.

О плане освоения целины докладывал Смирнов. После первых же его слов в руках у собравшихся зашелестели блокноты; выступление Смирнова всех заинтересовало.

Ты знаешь его манеру выступать: он говорит так, будто спорит с кем-то. Так и теперь: протерев белоснежным платком очки, инженер принял воинственный вид и ринулся в наступление.

- Товарищи! Почему мы пришли к вам с этим планом именно сегодня? Почему не думали о целине раньше, несколько лет назад? Да в том-то и дело, что думали, но думы наши, как зимнее солнце: светили, а не грели. Район наш, - и вы это прекрасно знаете. - страдал от безводья. И только недавно мы с боем отвоевали у горных рек воду для наших полей..."

Здесь авторская речь, авторское повествование по сути дела ничем не отличается от того языка, каким говорит героиня романа. Но и в тех литературах, где глубоки традиции эпического повествования, опирающегося на психологический анализ, в тех литературах, которые уже прошли стадию критического реализма, есть свои трудности в освоении современной темы. Разберем некоторые из этих проблем на примерах из той литературы, где вышеназванные эпические и психологические традиции имеют давнее и глубокое залегание.

стр. 71


--------------------------------------------------------------------------------

Со словами "литература Эстонии" невольно сочетается представление о "стране эпоса". Эпическое повествование, повествование спокойное, охватывающее множество жизненных и бытовых подробностей и деталей, повествование, в основе которого - обстоятельное изображение жизни народа и прежде всего эстонского крестьянства, - вот, пожалуй, то, что хочется отметить как национальную специфику литературы.

Вильде и особенно Таммсааре создали традицию крестьянского реалистического романа. В ее идейной основе - горячее сочувствие трудящимся - эстонскому земледельцу с его невероятно упорной энергией, огромным трудолюбием, с его скромностью, порядочностью, молчаливой замкнутостью, за которой таится порой грубоватая, но верная, настоящая человеческая душа. В образе Варгамяэ Андреса (из романа "Правда и право"), который вступает в неукротимое единоборство с природой, мы видим как бы олицетворение этого эстонца прежних времен. От галереи подобных характеров, таких, как Каарель из повести "Старые и молодые", Катку Виллу из романа "Хозяин усадьбы Кырбой", созданных Таммсааре, веет человеческой силой, поэзией упорного, настойчивого труда.

Эстонские классики выработали своеобразный стиль эпического повествования, в который как будто перешла вот эта тяга к описательности, это стремление говорить обиняками или в подтексте, а главное - больше описывать, чем определять, больше констатировать, чем восхищаться или возмущаться. Субъективный элемент повествования, реализуемый не столько в диалогах героев, сколько в авторской речи или публицистических отступлениях, почти отсутствует.

Одним из признаков подобного эпического стиля, который получил большое развитие и в других прибалтийских литературах - в Литве и особенно в Латвии (например, в романах-эпопеях А. Упита), является замедленное развитие сюжета. Экспозиция всегда обширна, описания подробны, а сюжет иногда словно останавливается, как речка на широких просторах низкого заливного луга. Эстетика такого романа, естественно, оказала большое влияние при решении советскими эстонскими писателями идейных к художественных задач нашего времени.

Есть своя закономерность в том, что за последние годы роман в Эстонии приобрел в некотором смысле первенствующее значение в развитии всей литературы, причем именно роман типа эпопеи, то есть такой, в центре которого оказываются судьбы народа на его путях борьбы за свое освобождение, на путях от капитализма к коммунизму.

Мне не раз уже приходилось писать на эти темы. Подобная

стр. 72


--------------------------------------------------------------------------------

эпическая форма постулируется как бы самим историческим процессом, его пафосом, характером общественного самосознания. Во многих литературах - русской, азербайджанской, казахской, латышской, татарской - мы видим произведения, в которых писатели стремятся осмыслить в художественных образах как бы самый исторический процесс, показав путь борьбы народа за свое освобождение.

Вряд ли плодотворно то жанровое подразделение, которое пришлось встретить в одной из статей о романе "Земля и народ" Сирге. В ней утверждалось, будто в центре романа стоит судьба личности, а в центре эпопеи - судьба народа. Не только судьбы народа, но и отдельных личностей интересуют и Лациса, и Крустена, и Сирге, или, допустим, Фадеева в романе "Последний из удэге". Романы всех этих художников действительно отмечены новыми чертами, которые не встретишь в семейных романах прошлого, или даже в таких произведениях широкого общественного плана, как "Сага о Форсайтах" Голсуорси либо "Семья Тибо" Роже Мартена дю Тара. Новое заключается в изображении тех процессов в жизни народа, тех социальных сил, которые толкают и толкали жизнь по пути к социализму.

Закономерно, что авторы эстонского романа-эпопеи, осваивая метод социалистического реализма, обратились к своего рода художественному изучению исторических подступов эстонского народа к сегодняшнему дню, к великим изменениям экономического и культурного облика страны в условиях социализма. Такой характер и носят эстонские романы последних лет: Ааду Хинта "Берег ветров", Рудольфа Сирге "Земля и народ", Эрни Крустена "Сердца молодых", в известной мере роман Иоганнеса Семпера "Красные гвоздики". Это все художественно значительные произведения, которые не случайно нашли широкое признание и всесоюзного читателя. Они интересны и в познавательном отношении, ибо помогают нам понять те сдвиги в психологии людей и те процессы, какие происходили в Эстонии в годы русской революции 1905 - 1907 годов и в период двадцатилетнего господства буржуазной фашистской власти. В центре большинства романов - по-прежнему деревня (за исключением "Красных гвоздик"). И это понятно: в деревне писатели находят яркое выражение национальных традиций.

Несомненно, что национальное содержание оказывает воздействие на характер национальной формы, на самый стиль повествования. Вот, например, роман Рудольфа Сирге "Земля и народ". В моем представлении это подлинно национальный эстонский роман на его современном этапе, то есть на этапе социалистического реализма. Это эпическое повествование, где автор оперирует не только описаниями, но и психологическими социальными характеристиками. Замечательно рельефно выражено в нем творческое лицо людей из народа, которые почувствовали свои силы и возможность смести с пути эксплуататоров. В романе есть лирические

стр. 73


--------------------------------------------------------------------------------

места, показывающие изобразительную силу художника, его тонкое чувство внешнего мира. Вот один из примеров:

"Песня и гармошка, монотонный, глуховатый крик ночных птиц, шорохи, шепот невидимых собеседников, тусклый свет луны-все это составляло похожую на сон жизнь августовской ночи: чуть ленивую, источающую горьковатый запах, нежно печальную жизнь, какой она бывает в самую зрелую пору лета, когда в ней уже ощущаются зародыши увядания, разрушения и смерти.

Люди видели и чувствовали это тысячи раз. Тысячи раз в августовские вечера молодежь, из поколения в поколение, собиралась, чтобы петь и танцевать, неся в себе те же извечные инстинкты роста и созревания, в которых неизбежно проглядывает грусть утраты и блеклость увядания. Не потому ли в народе эти ночи называют "прекрасными августовскими ночами"?..

И в области психологического анализа Сирге, став на путь социалистического реализма, также во многом вырос как художник по сравнению, например, с романом дореволюционного времени "Мира! Хлеба! Земли!".

Но, отдавая все должное действительно большим достижениям Сирге, или Крустена, или Хинта на пути идейно-художественного преобразования эстонской прозы в духе новых задач социалистического реализма, все же видишь: само звучание этих произведений могло стать актуальнее, острее, если бы авторы сумели при изображении людей и событий шире раздвинуть рамки традиционной эстетики эстонского классического романа, найти новые эстетические формы, если бы они, выражаясь языком поэта, держали руку на электродах времени, лучше чувствовали горячее биение его.

Традиционная форма эстонского романа отвечала потребности изображения жизни неразвитой, медлительной. Она соглашалась на медленно развивающийся сюжет, на длинные описания и т. п. Одно соответствовало другому - так же, как однопарный рессорный шарабан годился для того, чтобы съездить к соседу на мызу по мягкой летней дороге, не заботясь о том, что пыль позади долго будет оседать на влажной придорожной траве. Но ведь время сегодня другое. И не старая тележка или тарантас трусят сегодня на дорогах жизни. История мчит сегодня все убыстряющимся темпом. И техника и люди - все сегодня другое. Я далек от того, чтобы прямолинейно, примитивно, как когда-то делали футуристы, переносить новые ритмы жизни, чуть ли не копируя технику, на бумагу, но в этой связи трудно не вспомнить Маяковского, который писал: "Телеграммой лети, строка".

Литература должна искать свои средства, которые передали бы то новое, что вошло в жизнь, передали бы ощущение взаимосвязей человека со всем миром, ощущение огромной стремительности в развитии истории. Вот этого часто нет или почти нет во многих, даже лучших произведениях эстонских писателей. То, что происхо-

стр. 74


--------------------------------------------------------------------------------

дит в романе Сирге "Земля и народ", ограничено по преимуществу эстонским деревенским кругом. В самом описании много традиционной крестьянской медлительности. Вспомним хотя бы, как подробно обрисована внешность и одежда Петера, логинасского хозяина:

"К его характеру и фигуре вполне подходит также и полотняная рубашка с расстегнутым воротом и надетый поверх нее черный жилет. У жилета спинка из блестящей материи и четыре бросающиеся в глаза кармана: два на груди и два на животе - чуть повыше сползающих на бедра штанов. К такой шляпе, черному жилету и белой рубашке, разумеется, подходят запыленные сапоги с короткими голенищами, в которые заправлены серые штаны. В полном согласии с тихим нравом хозяина эти тупоносые сапоги передвигаются одинаково размеренно и неторопливо как в высокой траве на меже, так и в густых хлебах, если хозяину из-за какого-нибудь камня или кустика приходится ступить на поле".

Сама эта зарисовка, как многие другие, "изобличает" в авторе романа зрелого мастера. Но обилие таких описаний сказывается на развитии действия, замедляя его. На мой взгляд, одним из недостатков нашей литературы, в частности прозы, является не просто обилие описательное™, но малый интеллектуализм описаний, недостаточная насыщенность повествовательной ткани нитями мыслей, ассоциациями, сравнениями, параллелями и т. п. - словом, всем тем, в чем находит выражение философская глубина, широта кругозора.

Что обращает на себя внимание у Шекспира, Гёте, Пушкина, Толстого, Горького? Интеллектуальность их произведений, насыщенность мыслью, которая находит себе выход решительно во всех компонентах художественного произведения. А многие наши писатели совсем не пользуются даже такой естественной формой высказывания своих авторских мыслей в романе, как "авторская речь" или "авторские отступления". Я имею в виду все виды авторских отступлений: и публицистические, и философские, и историко-ретроспективные, и лирические, и всякие иные.

Известно, что авторская речь как жанровое явление возникла сравнительно поздно, в эпоху Возрождения, то есть примерно в ту же эпоху, что и реалистическое повествование типа романа. Авторскую речь нельзя смешивать вообще с повествованием от первого лица, которое, как известно из исторических хроник, восходит к папирусам и ассиро-шумерийским надписям. Авторская речь, вводящая в роман самого автора как действующее лицо, получила особенное развитие уже в наше время. Очевидно, что местоимение "я" или нечто заменяющее это местоимение в виде определения или оценки, идущих от автора, а не от изображаемого героя, - вовсе

стр. 75


--------------------------------------------------------------------------------

не связано с индивидуализмом. Это "я" может быть очень широким и сливаться с позицией и чувством всего народа (как это было, например, у Маяковского в его стихотворениях последнего периода). Богатство предметного мира, разнообразие и, более того, усложнение человеческих отношений - все это способствует развитию самой человеческой личности, ее обогащению. В "Опытах" Монтеня еще в XVI веке с изумительной внутренней свободой заявила о себе эта новая личность, обогащенная всем ходом исторического процесса. В романе, в драме этот процесс социального развития привел к постепенному формированию критического реализма. Критический реализм с структурной точки зрения внес очень важный элемент в повествование. А именно - он заставил нести оценку действительности не только психологические характеристики людей, но и сюжет.

Впрочем, было бы неправильным считать введение всякого интеллектуального момента особенностью только критического реализма. Все это вошло в литературу гораздо раньше. Как я сказал, Шекспир насквозь интеллектуален. Но важно то, что вместе с критическим реализмом, во-первых, пришла широкая социальная оценка, во-вторых, произошло углубление и развитие аналитического момента в искусстве слова. И это относится не только к произведениям чисто реалистического стиля, но и к таким, например, произведениям Бальзака, как философские повести, которые следует отнести к образцам романтического стиля. И здесь мысль все время движется в сфере почти исследовательской.

Вообще приемы художественного анализа очень широко разработаны за последнее столетие и в русской и в европейской литературе. Вот, например, как в "Саге о Форсайтах" воспроизведен материал, который, казалось бы, должен иметь чисто описательное назначение, - хотя бы облик столовой Суизина. Писатель, не искушенный в художественном анализе, выработанном современной литературой, вероятно, пошел бы к своей задаче напрямик, то есть стал бы описывать подряд все, что находится в комнате. Для Голсуорси "содержимое" столовой интересно прежде всего как материал для психологической или философской характеристики. Он пишет: "Круглый стол в оранжево-голубой столовой Суизина, выходившей окнами в парк, был накрыт на двенадцать приборов.

Хрустальная люстра с зажженными свечами свешивалась над столом, как громадный сталактит, озаряя большие зеркала в золоченых рамах, мраморные доски столиков вдоль стен и громоздкие позолоченные стулья, расшитые шерстью".

Неискушенный писатель, вероятно, и остановился бы на этом описании, которое само по себе достаточно эффектно. Но Голсуорси идет дальше. Он дает характерный авторский комментарий: "Каждая вещь говорила о любви к красивому, так глубоко коренящейся во всех семьях, которые пробивают себе дорогу в изысканное общество из самых недр естественного бытия". Как

стр. 76


--------------------------------------------------------------------------------

видим, писатель стремится дать всему этому и социологическое объяснение. А следующая фраза уже является чисто психологической характеристикой: "Суизин не признавал простоты и очень любил позолоченную бронзу, что всегда выделяло его среди остальных членов семьи как человека с большим, хотя и несколько причудливым, вкусом, и сознание того, что всякий входящий в его комнаты сразу же видит в нем человека со средствами, неизменно доставляло ему такую радость, какую он вряд ли мог почерпнуть из других обстоятельств своей жизни".

Несомненно, что многие достижения литературы конца прошлого и начала нынешнего века в области художественного обобщения и в сфере художественного анализа восходят к Льву Толстому. Нельзя сказать, что дю Гар или Голсуорси подражали Толстому. Но что именно Лев Толстой первый сумел насытить современный роман не только мощью пластического изображения, но и поразительными наблюдениями над противоречиями бытия, заключенными в каждом явлении, в каждой его частице, - это неоспоримый факт.

Остановимся хотя бы на одном примере. В повести "Холстомер" рассказывается о том, как богатый и родовитый дворянин Никита Серпуховской, промотавший двухмиллионное состояние, приходит продавать свою знаменитую лошадь молодому красавцу из помещиков: "Хозяин был красавец, лет 25-ти, свежий, холеный, расчесанный. Он дома был одет в свежую широкую толстую пару, сделанную в Лондоне. На цепочке у него были крупные дорогие брелоки. Запонки рубашки были большие, тоже массивные, золотые, с бирюзой. Борода была a la Наполеон III, и мышиные хвостики были напомажены и торчали так, как только могли это произвести в Париже".

Само это описание дает весьма точный в информационном отношении рисунок. Но Толстой не ограничивается, как то делает вслед за ним и Голсуорси, только информационным рисунком. Он дает и некий авторский комментарий, в котором содержится и социальная характеристика, и меткая ирония, и даже художественное любование -все вместе взятое: "Хозяин был рысистый охотник, крепыш-сангвиник, один из тех, которые никогда не переводятся, ездят в собольих шубах, бросают дорогие букеты актрисам, пьют вино самое дорогое, с самой новой маркой, в самой дорогой гостинице, дают призы с своим именем и содержат самую дорогую..." В этом отрывке, пожалуй, самое любопытное оброненное автором замечание, что "такие никогда не переводятся".

Что касается многоточия, которым заканчивается эта фраза, то в связи с этим многоточием двумя страницами ниже Толстой дает великолепнейший образец раскрытия жизненных противоречий, образец тонкого художественного анализа, предстающего как будто в виде внутреннего монолога Серпуховского, но на самом деле содержащего элементы и авторской речи. Рядом с удачливым,

стр. 77


--------------------------------------------------------------------------------

свежим и богатым покупателем была и дама, уже беременная, но дама без положения и прав на такое состояние - словом, многоточие. И вот как тонко анализирует Толстой всю гамму чувств и противоречий, которые проносились в душе владельца Холстомера:

"Вид счастья молодого хозяина унижал Никиту и заставлял его, вспоминая свое безвозвратное прошедшее, болезненно завидовать.

- Что вам ничего сигары, Мари, - сказал он, обращаясь к даме тем особенным неуловимым и приобретаемым только опытностью тоном - вежливым, приятельским, но не вполне уважительным, которым говорят люди, знающие свет, с содержанками в отличие от жен. Не то чтобы он хотел оскорбить ее, напротив, теперь он скорее хотел подделаться к ней и ее хозяину, хотя ни за что сам себе не признался бы в этом. Но он уж привык говорить так с такими женщинами. Он знал, что она сама бы удивилась, даже оскорбилась бы, ежели бы он с ней обходился, как с дамой. Притом надо было удержать за собой известный оттенок почтительного тона для настоящей жены своего равного. Он обращался с такими дамами всегда уважительно, но не потому, чтобы он разделял так называемые убеждения, которые проповедуются в журналах (он никогда не читал этой дряни) о уважении к личности каждого человека, о ничтожности брака и т. д., а потому что так поступают все порядочные люди, а он был порядочный человек, хотя и упавший.

Он взял сигару. Но хозяин неловко взял горсть сигар и предложил гостю".

Как много оттенков отношения выявлено в этом анализе: и неполная уважительность, и необходимость почтительности, и привычка обращаться с такими дамами по-иному, чем с женами, и гуманизм, обязывающий к полному уважению, и еще множество противоречивых чувств.

Если в свете сказанного мы вернемся к эстонским романам, то будут отчетливо видны те недостатки, которые еще предстоит преодолеть. Мы отчетливее поймем, в чем заключается главный из них, - в слабости, в неразработанности художественного анализа. В данном случае это не упрек, адресованный писателям, а скорее констатация обстоятельств, многие из которых еще не осознаны. Если говорить о прошлом, то никак нельзя упрекнуть Таммсааре в недостатке психологического анализа или Вильде в отсутствии публицистической остроты. Нет, то и другое есть у них. Но печать некоторой эстетической узости или даже однотонности, несомненно, налицо. И особенно это относится к ряду современных романов. Нельзя, к примеру, сказать, что автор романа "Земля и народ" не прибегает к авторской речи как к худо-

стр. 78


--------------------------------------------------------------------------------

жественному приему, вносящему в повествование новый аспект. Но авторская речь здесь как раз наименее выразительна. Почему? Да потому, что она не всегда служит художественному анализу.

Я уже показывал выше, как тонко умеет Сирге воспринять и передать словом многие явления природы. Авторские же "зачины" в начале каждой главы выглядят недостаточно оправданно, не углубляют мысль романа, не обогащают психологического содержания образов. Вот одно из таких авторских отступлений. "Воспоминания неотвязны как осенний дождь: уже если он зарядил - конца не жди: то вдруг хлынет как из ведра, то моросит с утра до ночи, не давая передышки ни на час; ему все равно, что солнечный день, что лунная ночь - знай себе налетает, хлещет и льет, льет даже с безоблачного неба в ясный день.

Воспоминания еще злее, чем осенний дождь. Они не дают ни минуты покоя, сопровождают тебя с утра до вечера, звенят в ушах, мелькают перед глазами, за работой и в часы отдыха, садятся вместе с тобой за стол, вплетаются в кольца дыма, когда ты куришь папиросу, провожают тебя вечером в постель и даже по ночам донимают тревожными снами - ни отдохнуть, ни выспаться, ни набраться сил для нового дня".

Стоит вдуматься хотя бы в то, что воспоминания сравниваются с осенним дождем, как уже видишь случайность и неточность этого сравнения. Автор же превращает его в целую развернутую метафору, которая, в сущности, скорее отвлекает читателя от сути романа, нежели помогает понять ее. Или возьмем другой пример авторской речи - вступление ко второй части романа "Пни". Автор романа пишет о буржуазной политике: "Утверждение, что глас народа - глас божий, - ложно, но выгодно и звучит пышно, а по существу оно подобно противоречивому уравнению с двумя неизвестными, где каждое случайное число равняется другому случайному числу, например, двенадцать - пятнадцати. Какой эффект, как поразительно! А истина?.. Истина в политике излишня".

Здесь нет необходимой глубины анализа предмета, содержательности авторской речи. Можно не соглашаться - и большинство читателей действительно не соглашается - с большим авторским отступлением Толстого в конце романа "Война и мир", где приводятся рассуждения о роли массы, вождя и роли случайности, закономерности и т. д. Мысли, которые развивает здесь Толстой, конечно, ложные мысли, но автор придал им такую форму, что, и не соглашаясь с ним, вы можете разобраться в ходе его размышлений, в их содержании. Что же должна означать фраза о том, что политика есть глас народа, и это уравнение с двумя неизвестными? Если уже браться за осуждение буржуазной политики, то это следовало бы сделать более углубленно и аргументированно.

Р. Сирге в авторской речи, как правило, прибегает к ее мета-

стр. 79


--------------------------------------------------------------------------------

форизации. Сам по себе этот прием не может быть осужден или признан неподходящим. Наоборот, Бальзак широко прибегает к метафоризации своих мыслей. Но это должно не мешать, а помогать раскрытию существа высказанных мыслей, отвечать задачам, которые автор себе ставит в романе в целом. Все эти критические замечания в адрес Р. Сирге могут рассматриваться не столько как упрек, сколько как объяснение необходимости совершенствования и обновления эстетических приемов, о которой я уже говорил.

Форма эпического повествования, какая сложилась сегодня в эстонском романе, словно вытесняет все другие подходы к предмету изображения, кроме спокойного эпического анализа. И в этой суженности эстетических приемов, безусловно, лежит одна из причин того, почему наша современность с ее огромным размахом исторических событий, с ее насыщенностью героическим и трагическим, с ее убыстренным ритмом, с ее ощущением взаимосвязанности происходящего во всех точках земного шара, - почему такая современность представлена в романе несколько односторонне, обедненно. Нередко художественную ценность романа снижает обилие лишнего, описательного материала.

В статьях эстонских критиков часто встречаешь сетования на то, что композиция - слабое место романистов и растянутость произведений является как бы "вечно молодой" болезнью эстонских прозаиков, как выразился в одной из статей критик Рихард Алекырс. Но что значит композиционная слабость и растянутость? Не есть ли это не что иное, как некритическое перенесение традиций старого эстонского "деревенского романа" на современную почву? Во всяком случае, подобные вопросы заслуживают обсуждения.

Освоение современной темы в дальнейшем, несомненно, будет связано с обновлением эстетического арсенала эстонских писателей. Однако традиция эстонского классического романа еще долго будет оплодотворять развитие эстонской литературы. О такой диалектике литературного развития свидетельствует особое внимание, с каким встречаются некоторые новаторские явления в эстонской прозе.

Здесь в первую очередь следует назвать ярко талантливую книгу Юхана Смуула "Письма из деревни Сыгедате". По-русски надо было бы перевести название книги "Письма из деревни Глуповки", потому что в этом несоответствии названия деревни (Сыгедате - Глуповка) - глубочайший смысл изменений, которые произошли при социализме. Совсем по-новому освещены здесь характеры людей, качественно обогатились такие их черты, как мужество, остроумие, трудолюбие, мудрость. Эстонские рыбаки-колхозники у Смуула раскрываются не только в своем человеческом богатстве, в своей верности идеям социалистического труда. Они в нашем представлении становятся выше, значительнее, потому что "вставлены в раму жизни" всей страны. Автор все время рядом со своими героями, причем он не только портретирует, но и

стр. 80


--------------------------------------------------------------------------------

рассуждает о них, окружает лирической атмосферой, согревает дыханием своей любви к родной Эстонии и ко всей своей социалистической отчизне.

Книга Юхана Смуула невелика. А в то же время она дает ощущение простора, взаимосвязи со всем, что творится в мире. Что же - тот философский или лирический момент, который автор вносит в свое повествование как бы от своего лица, что же это - отход от национальной эстонской традиции эпического повествования, где автор остается незримым, где он не вмешивается в ход вещей, а только бесстрастно их изображает? Это поиски новых путей. Ограниченное использование одних и тех же эпических средств не дает писателю возможности передать ритм жизни, вскрыть глубинные пласты психологии нашего современника, он должен обращаться и к другим средствам, в частности, к введению субъективного элемента в повествование. Этот элемент может стать формой выражения всеобщего, именно так и получается у Смуула.

От лаконичной и точной зарисовки Смуул переходит к лирическому отступлению, от него к очерковой записи, затем к размышлениям или воспоминаниям. Личность поэта не только сливается с героями, но как бы сшивает воедино всю повествовательную ткань. Спорят о том, к какому жанру нужно отнести "Письма из деревни Сыгедате". Что это - сборник новелл, очерков или эссе? Пожалуй, то и другое вместе. В этих поисках художника, очевидно, не все нас может устроить. Нельзя не заметить незаконченности некоторых фигур, слабости сюжетного развития, статичности авторских зарисовок. Но, как мне представляется, единодушное признание эти "Письма" получили потому, что литературная критика почувствовала в них выход к новым возможностям эпического повествования.

Очевидно, в наше время недостаточно, чтобы роман был многоплановым. Он должен быть и многоаспектным, то есть показывать жизнь с нескольких точек зрения. Это придаст изображению стереометричность, как в панорамном кино. Конечно, плохо, когда автор с подсказкой и указующим перстом стоит рядом со своими героями, договаривая за них то, что они не сумели сами, вернее, что за них не сумел сказать сам писатель. Но "субъективная партия" автора может зазвучать как аккомпанемент к главной теме, выражаемой в объективных художественных образах.

В этом смысле, тоже как новое, не традиционное решение художественной задачи, хочется отметить повесть Антса Саара "Человек искал счастья". Автор здесь тоже рядом со своим героем. Он его советчик, своего рода исповедник и в то же время то лицо, которое дает читателю возможность увидеть героя в новом освещении. Такой эстетический прием тоже дает возможность художнику выйти за рамки одноаспектного эпического повествования, внести в объективное изображение некий "согревающий" субъективный элемент.

стр. 81


--------------------------------------------------------------------------------

Приводя все эти примеры, я отнюдь не хочу сказать, что путь Крустена или Сирге менее перспективен с точки зрения освоения современной темы, нежели путь Смуула или Саара. Все на деле обстоит гораздо сложнее. За эстонским эпическим повествованием стоит большая культура психологического исследования человека, и надо надеяться, что в поисках нового писатели не утратят эту культуру.

Итак, общий вывод, к которому приходишь, знакомясь с произведениями современных прозаиков из разных национальных литератур, таков: эстетика социалистического реализма не стоит на месте, она развивается и должна еще смелее искать новых путей. В идейном и художественном обновлении, в росте национальных литератур властно заявляет о себе тема современности. Она как бы движет изнутри, подталкивает нашу литературу вперед. На XXI съезде КПСС в выступлениях ряда делегатов съезда прозвучала мысль, что литература в целом как-то не поспевает (при всех своих успехах) за ходом современной жизни. И дело, разумеется, не в сопротивлении писателей теме современности, не в их нежелании повернуться лицом к жизни.

Среди важных причин, по-моему, надо назвать, в частности, недостаточную разработанность тех эстетических средств, которые служили бы писателю для создания произведений, отвечающих запросам именно современного читателя. Сегодняшний читатель ищет как целостных картин нашей жизни, так и психологического проникновения в те сферы, которые умел гениально раскрывать и обобщать, например, Л. Толстой. В современном произведении ищешь больше мыслей, больше глубокого постижения духовного облика советского человека. Совершенствование эстетических средств и приемов нашей литературы неотделимо от ее обогащения мыслями о самой жизни, от повышения интеллектуализма самой литературы; настоятельно нужно умение глубже, жизненнее раскрывать диалектику исторического процесса и диалектику души человеческой. Ведь человек был и остается центром искусства, и если люди в романе не интересны, то этот роман и неинтересно читать.

Жизнь удивительно прекрасна и полна смысла, идей. Она переполнена богатством человеческих судеб. Она сияет нам в лицо красотой наших простых советских людей. И так хочется, чтобы наши современники и потомки, которые будут читать произведения о героическом времени строительства коммунизма, невольно воскликнули бы вместе с художником: "Как все это было остро, сложно и как все это было прекрасно!"

стр. 82