Вышли в свет два новых издания стихотворений Ф. И. Тютчева. В сборник, выпущенный Гослитиздатом, кроме стихотворений, включены также письма поэта, представляющие большой историко-литературный и биографический интерес.

Разные ключи подбирали исследователи для того, чтобы раскрыть необыкновенное единство и столь же необыкновенную противоречивость творческого облика поэта. Может быть, не единственно возможный, но очень удачный ключ выбрал автор вступительной статьи к одному из названных изданий (Гослитиздат) К. Пигарев: "Много писалось об идеалистичности взгляда поэта на мир, о романтичности его философского восприятия природы, - утверждает он. - Гораздо важнее, однако, та художественная правда, с которой передавал поэт свои впечатления и переживания" (стр. 23).

В 1836 году Тютчев писал о только что вышедших "Стихотворениях" В. Бенедиктова: "В них есть вдохновение и, что служит хорошим предзнаменованием будущего, наряду с сильно выраженным идеалистическим началом, наклонность к положительному, вещественному и даже чувственному. Беды в этом нет... Чтобы поэзия процветала, она должна иметь корни в земле". Эти слова поэта К. Пигарев использует для определения особенностей его собственного творчества: "Поэзия самого Тютчева, раскрывающая "целый мир" мыслей и чувств, корнями своими связана с "землей" - и в этом ее сила" (стр. 19).

Исследователь показывает сложную, иногда почти парадоксально противоречивую психологическую природу тютчевского творчества. Любовь к "земному", к жизни, почти физическое ощущение "преизбытка жизни" - и еще более острое от этого осознание мимолетности человеческого бытия, в сравнении с которым единственной живой реальностью представляется Тютчеву природа;, ощущение "внутренней тревоги", чувство "тоски и ужаса" перед временем, пространством, разделяющим людей, перед смертью и самое главное - перед "минутами роковыми" истории, перед революцией, которая столь же сильно влечет к себе поэта, как и отталкивает, - таково "страшное раздвоение" человека, посетившего "сей мир в его минуты роковые". Это "тревожное, мятущееся мироощущение поэта", по мнению К. Пигарева, как бы противостоит его консервативному мировоззрению. Недаром резкими творческими взлетами отмечены для Тютчева и 1830 и 1848 - 1849 годы. Именно такой подход к поэту позволяет понять, как могли совмещаться в его сознании резкое осуждение "самовластья" с устойчивыми монархическими убеждениями или ироническое презрение - к "свету" и светской жизни с постоянным влечением к ней.

Не конструирование философской системы поэта на основании его стихотворений, а выяснение художест-


--------------------------------------------------------------------------------

Ф. И. Тютчев, Стихотворения. Письма, Гослитиздат, М. 1957, 615 стр.

Ф. И. Тютчев, Полн. собр. стихотворений, "Библиотека поэта" (Большая серия), "Советский писатель", Л. 1957, 412 стр.



стр. 217


--------------------------------------------------------------------------------

венной правды его поэзии - такой путь избирает для себя исследователь. Не случайна поэтому самая высокая оценка, данная им лирике Тютчева 50 - 60-х годов, так называемому "денисьевскому циклу": "В этих стихотворениях, заключающих гениальные по своей психологической силе обобщения личного душевного опыта, поэт достигает полного "равновесия" художественной правды и чувства "глубокой человечности", столь ценимого им самим в искусстве".

О "трудном", двойственном и противоречивом характере Тютчева-человека говорит Б. Бухштаб, автор вступительного очерка "Ф. И. Тютчев" в издании "Библиотека поэта". Вся жизнь поэта - история его увлечений и страстей, отношение к службе, вся его поэзия с ее тягой к "страшным переворотам", к "страшному крушению мира" в революциях, его интерес к философии Шеллинга, по справедливому утверждению Б. Бухштаба, - все это подтверждает мнение о Тютчеве, высказанное когда-то его дочерью в своем дневнике: "Он совершенно вне всяких законов и правил. Он поражает воображение, но в нем есть что-то жуткое и беспокойное".

Противоречивый и двойственный облик поэта действительно должен был ставить его "вне всяких законов и правил" света, с которым он был так тесно связан по своему образу жизни. Парадоксальными кажутся поэтому и его охранительные славянофильские теории, и защита православия, и другие социально-политические идеи. "Несоответствие между социально-политическими идеями, которые Тютчев проповедовал устно, письменно и печатно, и всем его внутренним обликом требует ответа на вопрос: каково же значение этих идей в духовном мире Тютчева? Думается, что эти идеи были для него, так сказать, убежищем от самого себя, от мучительного сознания раздвоенности, разорванности, хаотичности своего существа", - к такому выводу приходит Б. Бухштаб.

Как и К. Пигарев, Б. Бухштаб не хочет трактовать стихи Тютчева "как звенья некой философской системы". "Нужно другое: понять, какие впечатления и чувства стоят за его, иногда "тезисообразными", поэтическими мыслями", - пишет он.

Однако при анализе поэзии Тютчева исследователь фактически отходит от этого своего принципа, воссоздавая на материале тютчевских стихов если и не философскую систему, то во всяком случае систему тематических и эмоциональных "комплексов"; при этом поэзия Тютчева рассматривается вне ее эволюции, как некое раз и навсегда сложившееся статичное целое. В поэзии Тютчева обнаруживаются "три основных эмоциональных комплекса, реализованные в трех картинах мира: это, условно говоря, "блаженный" мир, "мертвый" мир и "бурный" мир. Первые два всегда даны с одними и теми же эмоциональными ореолами, последний - в сложном сочетании притяжения и отталкивания". Эта часть статьи Б. Бухштаба получилась наиболее интересной, однако эволюция тютчевского творчества исчезла из поля зрения исследователя.

Можно упрекнуть автора еще и в том, что объяснение особенностей поэзии Тютчева только двойственностью его психологического мироощущения и социального мировоззрения ведет к изолированию творчества Тютчева от живого историко-литературного процесса, от истории развития русской поэзии 20 - 60-х го-

стр. 218


--------------------------------------------------------------------------------

дов XIX века. Собственно, этот упрек относится и к К. Пигареву, который сам спорит в своей статье с утверждением о "полном отрыве" поэта от родины в какой бы то ни было период его жизни. Многочисленные высказывания Тютчева о современных ему явлениях русской литературы, которые приводятся в статье, еще раз подтверждают неправомерность такого изолированного рассмотрения тютчевской поэзии.

Мало того, говоря о формировании политического мировоззрения Тютчева, оба исследователя явно недооценивают роль декабристских настроений и самого декабрьского восстания. "Политические взгляды Тютчева складываются, очевидно, в 30-е годы", - говорит Б. Бухштаб и анализирует их на основании статей Тютчева 40-х годов. Между тем в мемуарной литературе есть одно свидетельство о взглядах Тютчева в 1823 году, до сих пор не использованное исследователями его творчества.

Д. Н. Свербеев, посетивший Мюнхен осенью 1823 года, сообщает в своих "Записках": "В Баварии царствовал ультрамонтанский католицизм, господствовали бароны-феодалы и добрый, конечно, нисколько не либеральный, но очень популярный первый король. Все это узнал я, проспоривши вместе с Тютчевым целый вечер с одним из второстепенных, хотя и замечательных депутатов Баварских штатов. Наши с Тютчевым религиозные убеждения и политические мнения приводили его в неистовство, а политическое мнение о том, что не только народная интеллигенция, но и весь народ имеет право участвовать в правительстве, представлялось этому барону-феодалу католику равносильным с учением французского террора; он отстаивал вопреки нам наше крепостное право. Наша же веротерпимость казалась атеизмом"1.

Итак, идеи демократической государственности, отрицательное отношение к крепостному праву, веротерпимость - таковы, по Свербееву, взгляды Тютчева начала 20-х годов. Этот либерализм Тютчева связан, по-видимому, с тем общим московским либеральным духом, либеральным "общим мнением", создать которое ставили своей целью члены ранних декабристских обществ. Кстати, когда говорят о личном знакомстве Тютчева с декабристами, называют обычно С. Е. Раича и А. В. Шереметева. Так делает, в частности, и К. Пигарев. Между тем в 20-х годах Тютчев был близко знаком также с декабристами Д. И. Завалишиным и Валерианой Голицыным2.

Значение русского общественного движения конца 10-х - начала 20-х годов в формировании убеждений Тютчева не следует недооценивать. Возможно, что именно события 1825 года - восстание, не ставшее революцией, - легли в основу будущих взглядов Тютчева на Россию как на силу, противостоящую революции, а также породили образ России - "вечного льда", "холода", образ, который, восходя к стихотворению "14 декабря 1825", повторяется затем в ряде позднейших стихотворений.

Однако эти замечания, касающиеся вступительных статей, не снимают общей высокой оценки той большой работы, которая была про-


--------------------------------------------------------------------------------

1 "Записки Д. Н. Свербеева (1799- 1826)", т. 2, М. 1899, стр. 143.

2 См. Д. И. Завалишин. Записки декабриста, 2-е русское изд., СПб, 1910, стр. 174 - 176.



стр. 219


--------------------------------------------------------------------------------

делана К. Пигаревым при подготовке текстов и составлении комментариев для обоих сборников. Исследователь справедливо полагает, что "обычный текстологический принцип, согласно которому за основу текста писателя принимается текст последнего прижизненного издания его сочинений, не может быть применен к стихам Тютчева" (Гослитиздат, стр. 494), ибо последнее прижизненное издание (1868) было подготовлено И. С. Аксаковым без участия поэта и по выходе получило отрицательную его оценку.

Заметим лишь, что в одном случае К. Пигарев не учитывает этого обстоятельства. Стихотворение "Певучесть есть в морских волнах" он печатает по списку, имеющемуся в альбоме М. Ф. Тютчевой-Бирилевой и совпадающему с текстом издания 1868 года. В обоих случаях стихотворение не имеет четвертой строфы, с которой оно напечатано Тютчевым впервые в "Русском вестнике" (т. VIII, август 1865 г.). Г. Чулков в Полном собрании сочинений Тютчева (1934, т. 2, стр. 405) указывает, что в архиве Георгиевских имеется автограф этого стихотворения, где оно состоит из четырех строф. Интонационно и синтаксически четвертая строфа является развитием вопросительной формы третьей:



Откуда, как разлад возник?
И отчего же в общем хоре
Душа не то поет, что море,
И ропщет мыслящий тростник?

И от земли до крайних звезд
Все безответен и поныне
Глас вопиющего в пустыне,
Души отчаянный протест?





Нет никаких оснований предполагать, что Тютчев сам снял последнюю строфу. Между тем известно из письма И. С. Аксакова от 2 октября 1865 года к А. Ф. Тютчевой, что именно ему не все нравилось в последней строфе этого стихотворения: "В "Русском Вестнике", в последней книжке, напечатаны стихи Федора Ивановича. Прекрасные стихи, полные мысли; не нравится мне в них одно слово, иностранное: протест"1. И именно Аксаков первый напечатал стихотворение без четвертой строфы в издании 1868 года. Возможно, здесь мы встречаемся со случаем правки стихотворения Аксаковым, следствия которой столь тщательно устраняет К. Пигарев во всех остальных случаях.

Исследователь внимательно пересматривает вопрос о так называемом "редакторском произволе" Тургенева в издании стихотворений Тютчева 1854 года и приходит к выводу, что "в большинстве приписываемых ему исправлений тютчевских стихов Тургенев неповинен. Есть все основания полагать, что основным рукописным источником тургеневского издания послужил альбом с писарскими копиями стихов Тютчева, ныне хранящийся в ЦГАЛИ, или же какой-либо иной текст, тождественный тексту данного альбома. Списки в этом альбоме близки к тексту... Сушковской тетради. Доказательств того, что текст этой тетради был в целом авторизован Тютчевым, мы не имеем, но в двух случаях (в стихотворениях "Не то, что мните вы, природа..." и "Ты, волна моя морская...") есть его собственные поправки. На полях Сушковской тетради сделано также довольно большое количество редакторских исправлений, принадлежащих Н. В. Сушкову" (Гослитиздат, стр. 495). Изучение этих тетрадей


--------------------------------------------------------------------------------

1 "Тютчевский сборник", Пг. 1923, стр. 27.



стр. 220


--------------------------------------------------------------------------------

позволяет определить, какие именно исправления сделаны в стихотворениях самим Тютчевым, то есть установить подлинно тютчевский текст. Трудно согласиться с К. Пигаревым, когда стихотворение "С чужой стороны (Из Гейне)" он печатает по изданию 1854 года. Текст автографа ЦГАЛИ особенно отличается от издания 1854 года последней строфой. В автографе:



Про юную пальму снится ему,
Что в краю отдаленном Востока
Под мирной лазурью, на светлом
холму
Стоит и растет одинока.





Здесь перед нами характерное тютчевское противопоставление: "на севере мрачном, на дикой скале" стоит кедр, сон которого лелеет "буря" ("вьюга"), а юная пальма - "под мирной лазурью, на светлом холму..." В издании 1854 года, которое берет за основу К. Пигарев, изменена 7-я строка: "Под пламенным небом, на знойном холму..." Это ближе к подлиннику, но тютчевское противопоставление исчезает. Современный немецкий исследователь полагает, что Тургенев заметил дополнительный мотив, введенный Тютчевым в маленькое стихотворение Гейне, и устранил его1. Исправление сделано сравнительно простое, ибо эпитеты "пылающий", "знойный" по сути дела восходят к гейневскому "brennender".

Достоинство новых изданий - верность основных текстологических принципов и ряд интересных решений в чтении автографов, в осмыслении и датировке стихотворений. Вызывает иногда возражения лишь расположение материала. Так, в "Галатее" (1830) Тютчев напечатал свой перевод стихотворения Гейне "Fragen". Но по сравнению с подлинником в переводе Тютчева (в "Галатее") есть лишняя строфа, - Тютчев дает свой ответ на один из вопросов юноши: "Скажите мне, что значит человек? Откуда он, куда идет и кто живет под звездным сводом?":



За нашим веком мы идем,
Как шла Креуза за Энеем:
Пройдем немного - ослабеем,
Убавим шагу - отстаем.





Эта мысль очень характерна для Тютчева. Однако в издании "Библиотеки поэта", печатая стихотворение без последней строфы, составитель дает ссылку на "Галатею", вообще не указывая, что в стихотворении имеется эта последняя строфа, и она печатается здесь на стр. 113 как совершенно отдельное стихотворение. Представляется ошибочным и то, что в издании Гослитиздата К. Пигарев печатает основной текст стихотворения в разделе "Переводы", а последнюю строфу переносит непонятно почему в раздел "Эпиграммы", к которому она явно не имеет никакого отношения.

Есть и другие случаи не вполне удачного расположения материала в рецензируемых изданиях. Так, стихотворение "Еще шумел веселый день" помещено среди произведений 20-х годов, но не в ранней редакции, а в той, которая, по утверждению К. Пигарева, появилась в конце 40-х - начале 50-х годов и которая значительно отличается от ранней. Правильнее было бы поместить его среди стихотворений 40-х годов, как это делалось раньше.

Спорным представляется нам также решение вопроса о тексте стихотворения "На возвратном пути" (1859). К. Пигарев печатает его по


--------------------------------------------------------------------------------

1 A. Kernde. Studien uber Heine in Rubland, t. II. Zeitschrift fur Slavische Philologie, Bd. XXIV, Hf. 2, 1956.



стр. 221


--------------------------------------------------------------------------------

автографу в письме поэта к дочери Д. Ф. Тютчевой (I - "Грустный вид и грустный час...", II - "Родной ландшафт..."). Между тем в тетради Екатерины Федоровны Тютчевой (ЦГАЛИ) это стихотворение приведено в ином порядке: I - "Родной ландшафт...", II - "Грустный вид и грустный час...". После второго стихотворения следует дата: "23-го ноября 1859 г. Москва" ("Москва", по-видимому, ошибка, так как Тютчев в ноябре был в Петербурге). Именно в таком порядке стихотворения были впервые напечатаны самим Тютчевым в газете "Наше время" (17 января 1860 г., N 1, стр. 12), и этим, как нам кажется, следовало руководствоваться.

Нуждается в уточнении одна деталь, связанная со стихотворным обращением Тютчева "К Ганке". К. Пигарев считает, что оно написано в альбом Вацлава Ганки. Между тем автограф этого стихотворения хранится в Национальном музее в Праге, а в альбоме Ганки имеется лишь список - точная копия с этого автографа. Скопировано и стихотворение и приписка Тютчева: "Вам, милостивый государь, душевно преданный и за радушный прием ваш признательный, Ф. Тютчев". В альбоме этому списку предшествует запись 1858 года, за ним следует запись 1857 года. Список открывается " "24 августа / 6 сентября 1841 года - той же рукой, что и списано все стихотворение. Заканчивается рукой В. Ганки: 25 августа / 6 сентября 1843. Федор Иванович".

Все эти замечания, безусловно, носят частный характер. Тщательная подготовка текстов в обоих сборничках и интересное осмысление тютчевского творчества во вступительных статьях позволяют назвать новые издания Тютчева шагом вперед в изучении наследия поэта.

стр. 222