Интересно было бы совершить сегодня "маяковское" путешествие. Поехать по городам страны: Москва - Ленинград - Киев - Харьков - Одесса - Минск - Саратов - Смоленск - Севастополь - Ялта - Евпатория - Казань - Краснодар - Свердловск... Взглянуть на эти города, поэтически увиденные Маяковским в 20-е годы, - сегодняшними глазами и заново ощутить, как "республика наша строится, дыбится".

Путешествие в пространстве соединилось бы с движением во времени.

В сущности, вся поэзия Маяковского - поход в будущее. Самые названия стихов - "Левый марш" или "Мы идем" - связаны со сквозным, вместе с временем движущимся образом - пути революции, ее крутой, немощеной дороги, уходящей в "солнечный край непочатый".

Люди разных поколений будут перечитывать - каждый раз по-новому - строки поэта: "Мистерия-буфф" - дорога. Дорога революции. Никто не предскажет с точностью, какие еще горы придется взрывать нам, идущим этой дорогой. Сегодня сверлит ухо слово "Ллойд-Джордж", а завтра имя его забудут и сами англичане. Сегодня к коммуне рвется воля миллионов, а через полсотни лет, может быть, в атаку далеких планет ринутся воздушные дредноуты коммуны".

Надо было быть Маяковским, чтобы в тяжелейшем 1921 году разглядеть - сквозь "горы горя" - наш сегодняшний 1959-й - сорок второй год революции, когда "в атаку далеких планет ринулись воздушные дредноуты коммуны", когда к солнцу, к этому давнему другу поэта, пожаловала в гости советская ракета.

В ранние годы Маяковский тоже устремлялся к будущему - рвался к нему сквозь грохот мировой войны. Сразив "отчаяния лавину", в мечтах, в поэтических сновидениях воздвигал города грядущего, такие светлые, сверкающие, что -



у капельной девочки,
на ногте мизинца
солнце больше,
чем раньше на всем земном шаре.





стр. 25


--------------------------------------------------------------------------------

Но когда мы читаем эти почти детски-восторженные строки о благодатном мире будущего, где все возрождается к жизни, к цветению - и сады и человеческое сердце, - мы где-то в самой глубине строк чувствуем тоску, неизбывную боль от сознания, что все это мечта, и в то время, когда пишутся счастливые стихи о завтра, вот сейчас - идет война, и медные морды батарей, прыгая по трупам городов и сел, "жрут все".

По-маяковски сложна интонация фантастического финала "Войны и мира". Молодая вера в завтрашний день, в счастье, которого хватит всем и каждому, - все это слито со смертной иронией, с горечью: а ведь это я выдумал, я хочу этого, живу надеждой, но и сам не знаю, когда и как все это будет.

Вместе с революцией поэт поднялся на такую вершину, с которой стало видно далеко вокруг и далеко вперед, с которой он увидел дорогу в будущее.

Туда, в завтрашний день, уходили все мысли, образы, представления поэта - о новом строе жизни, о технике, о поэзии, о любимой женщине.

В финале "Мистерии-буфф" он рисует чистое и светлое царство коммуны, которое добыли и завоевали "нечистые". Герои бросаются навстречу вещам, инструментам, книгам, труду. В авторской ремарке сказано: "Нечистые, вещи и машины кольцом окружают солнечный сад..."

Разве не та же мечта о солнечном саде сквозит в финальных строках "Про это", доверительных, как личное письмо, и вместе с тем лишенных какой бы то ни было душевной "отгороженности":



Может,
может быть,
когда-нибудь
дорожкой зоологических аллей
и она -
она зверей любила -
тоже ступит в сад,
улыбаясь,
вот такая,
как на карточке в столе.
Она красивая -
ее, наверно, воскресят.





Недаром после этих "интимных" строк сразу же, как будто все о том же, идет обращение к товарищам-потомкам:



Ваш
тридцатый век
обгонит стаи
сердце раздиравших мелочей...





И разве не той же дорогой пришел Маяковский к стихам о "городе-саде", не далеком "солнечном саде", но реальном, близ-

стр. 26


--------------------------------------------------------------------------------

ком - через четыре года! - уже начатом работой и стройкой, явственно различаемом сквозь "свинцовоночие".



Я знаю -
город будет,
я знаю -
саду
цвесть... -





это окрепшая, возмужавшая мечта, это само будущее, которое идет навстречу и смыкает руки с настоящим.

Образ будущего в поэзии Маяковского - не только историко-литературная тема. Это наше, кровное, неотделимое от сегодня и завтра. Одно дело, одна судьба и дорога связывают то, чем живем мы, и то, чем жил поэт.

В последние годы жизни он написал две непримиримо грозные и вместе с тем заразительно веселые комедии - "Клоп" в "Баня". Обе они встали в строй современности, помогают одолевать воинствующих обывателей, всевозможных "бывших", лирических самоснабженцев, любителей надсадного, надрывного "романсоголосия" и - главначпупсов, людей, подобных тому бюрократу, о ком Маяковский сказал на одном диспуте: это "не человек, а предмет, у которого отец входящий и мать исходящая".

В последние годы наши газеты непрерывно приносили сообщения о постановках "Клопа" в Пскове, в Москве, на Украине, в Челябинске. И вместе с усилившимся интересом к комедии бесчисленных сегодняшних друзей Маяковского - читателей, слушателей, зрителей - обострилось и внимание к нему наших врагов, ведущих сегодня идеологическое наступление, своего рода "психологическую атаку" против социализма, против страны Советов.

Это не случайно. Наши противники стремятся использовать против нас не только таких поэтов, которые до конца жизни не могли освободиться от неверия, пессимизма, но и тех, кто неразрывно связал всю свою работу с Октябрем. Не так давно в одну из московских редакций пришло письмо из далекого Вьетнама. "В течение трех лет, - читаем мы здесь, - группа литературных саботажников "Нан Ван Жие Фам" извращенно трактовала творчество и жизнь советского поэта Маяковского с целью воспользоваться как тем, так и другим в своей борьбе против партии и нового строя. Для этого они использовали те произведения Маяковского, в которых он выступает против бюрократизма и подхалимства, и, маскируясь, ссылаясь на эти произведения, вели борьбу против партии трудящихся и народного правительства Вьетнама".

стр. 27


--------------------------------------------------------------------------------

И далее говорится о том, как цеплялись враги нового Вьетнама за Маяковского, пытаясь доказать, что он, "жертва коллективизма", якобы поддерживает их в борьбе против новых форм жизни. Весьма характерное письмо, помогающее понять сегодняшнюю тактику идейных врагов социализма.

Маяковский сам так определил важнейшую черту своей поэзии: "Если встанет из гроба прошлое - белые и реставрация, мой стих должны найти и уничтожить за полную для белых вредность". Использовать Маяковского для борьбы против революции, советской власти, против "коммунистического далека" - вещь не просто трудная, но невозможная.

Для того, чтобы все же создать видимость решения этой невозможной задачи, остается одно: вместо живого, настоящего Маяковского, каким он был и есть, каким мы его знаем и любим, сотворить другого, лже-Маяковского. И тут уже вместо науки о литературе начинается буйное мифотворчество. Бодро и неутомимо изготавливаются самые фантастические "версии" и легенды.

Особенно обильно пишут о "Клопе". Эту комедию просто облюбовали, чтобы, якобы опираясь на нее, "отлучить" Маяковского ото всего, во что он верил, во имя чего жил и служил своим поэтическим словом. Для того, чтобы так истолковать пьесу, требуется, конечно, перевернуть ее на голову, поставить, так сказать, "Клопа" на попа.

В 1957 году в Кельне вышла книжка Юргена Рюле - бывшего участника гитлеровского похода против Советской России, бывшего военнопленного, ныне литературоведа. Названа она с трогательной откровенностью - "Театр в оковах. От революционного театра к социалистическому реализму". "От" в том смысле, что советский театр ушел, дескать, от революционного искусства куда-то вбок, в сторону, в социалистический реализм, - что для Рюле звучит примерно, как в "тартарары".

Основная мысль этого сочинения (на заданную тему) такова: дорога революции - это не дорога вовсе, а тупик. И ему, Рюле, ужасно жалко тех, кто этого не понимает. И Маяковского ему тоже жалко. Рюле не столько пишет про наше искусство, сколько причитает и оплакивает. А уж как доходит до "Клопа" и "Бани", тут и отдельных слов не разберешь, слышатся одни только стоны: и революция не удалась, и Маяковский в ней изверился, и будущее беспросветно и т. д. и т. п. Со стороны посмотреть - и впрямь человек расстраивается.

Юрген Рюле - не первый и, наверное, не последний плакальщик. Такие плачут не оттого, что хоронят, а, наоборот, оттого, что никак - вот уже пятое десятилетие - не могут похоронить...

Когда на сцене Московского театра сатиры с большим успехом был поставлен "Клоп", итальянский театральный критик Джаренцо Мортео тоже очень заволновался. Этот не причитал,

стр. 28


--------------------------------------------------------------------------------

а скорее предупреждал, бил в набат и вообще, как говорится, снимал с себя всякую ответственность.

"Клоп", - восклицал он, - горькая и безутешная сатира, исполненная отчаяния даже в самом веселье, как часто бывает у славян... Вряд ли является хорошим предзнаменованием для коммунизма тот факт, что наибольший успех в театральном сезоне пришелся на вещь, безнадежно глядящую в будущее".

Вот вам еще один рыдатель по коммунизму: "горькая", "безутешная", "безнадежно глядящая"...

Фраза насчет безнадежного взгляда в будущее звучит трагическим, так сказать, итоговым воплем, венчающим всю скорбную тираду.

Герой "Клопа", как мы помним, очень неуютно чувствовал себя, оказавшись на пятьдесят лет "тому вперед". Его угнетала чистота, полнейшее отсутствие той родимой грязи, которая для него - как живительная плазма для микроба. Он задыхался от свежего воздуха. Его томили позывы "опохмелиться". Найденный клоп - клопик, клопуля! - стал его единственной отрадой и утешением.

Зарубежные критики, о которых идет речь, унаследовали эту черту - их просто мутит, когда речь заходит о картинах будущего, нарисованных в стихах, поэмах, пьесах Маяковского. Уверял же югославский критик И. Чирилов, что смерть Маяковского объясняется тем, что он, изобразив в "Клопе" социалистическое будущее, сам испугался его "чистоты". Смешно... Впрочем, как сказала бы Поля, жена Победоносикова, нет, не смешно.

И это Маяковский - с первых лет и навсегда проклявший старый нечистый мир, "блохастое грязненько", заносящий в записную книжку слова, полные радостного ощущения мира, освобожденного от вековой грязи:



Нам, грязным, что может
казаться привольнее -
сплошною ванною
туча и вы в ней
в холодных, прозрачнейших
пахнущих молнией
купаетесь в душах
душистейших ливней, -





называющий революцию то "прачкой святой", которая с мылом смоет всю грязь с лица земного, то "октябрьской метлой", выметающей с родной земли весь мусор и нечисть прошлого, "ушедшего рабьего"!

Поэт, для которого "наша сила" и "чистота" нераздельны, - недаром он называет критику лучшим из доказательств "нашей чистоты и силы"; неразложимо цельный, абсолютно чистый во всех значениях этого слова человек - Маяковский, видите ли, испугался чистоты!

стр. 29


--------------------------------------------------------------------------------

Вот уж поистине присыпкинская точка зрения.

Впрочем, Присыпкин - это не для всех обидно. У Присыпкина 20-х годов были свои поклонники. Есть они и сегодня. Напомним хотя бы, что говорилось о Присыпкине на страницах французского еженедельника "Пари-матч" (об этом писала Н. Сергеева в "Новом времени", 1957, N 14).

"Конечно, он пускается на некоторые мелкие жульничества, на мелкие подлости, но он от этого не менее симпатичен. Это, конечно, не святой, но и не негодяй... Это самый настоящий представитель человеческого рода..." Так, ласково пожурив за грешки, расписывался французский журналист в симпатии к Присыпкину.

Недавно в Париже состоялась премьера "Клопа". Парижане получили возможность не только представить себе, но и увидеть на сцене Присыпкина, роль которого исполнял артист Ив Арканель. Судя по многочисленным рецензиям и фотографиям французских газет, Арканель и режиссер Андре Барсак задались целью "реабилитировать" Присыпкина, доказать, что он - единственное милое человечное существо в мрачном, механически безжизненном мире будущего. Об этом много говорит Барсак, выступивший в нескольких газетах с широковещательными статьями и интервью. Острие сатиры Маяковского, снайперски метко и точно нацеленное на присыпкиных, Барсак хочет повернуть... на завтрашний день, на мир коллективного будущего. В представлении Барсака это - мир без страстей, без любви - она низведена до "простого воспроизведения человеческого рода".

Помните разговор профессора с Зоей Березкиной, бедной Зоей Березкиной, имевшей несчастье полюбить Присыпкина и едва из-за него не погибшей?

"- Вы стреляли в себя? Приговор? Суд? Ревтрибунал?

- Нет... я сама.

- Сама? От неосторожности?

- Нет... От любви.

- Чушь... От любви надо мосты строить и детей рожать... А вы..."

В последней-то фразе и услышал Барсак полное отрицание любви, низведенной до воспроизведения рода. Что ж, все зависит оттого, с какой точки зрения смотреть на художественный текст. Точка зрения - великая вещь. Фейербах даже говорил, что человек отличается от обезьяны именно и прежде всего точкой зрения.

Если взглянуть на разговор профессора с Зоей Березкиной с большой, маяковской высоты, а не через "уменьшительное стекло" дурной предвзятости, то станет ясно, что никакого "низведения" любви здесь нет. Многое роднит слова профессора с финальными строками "Про это": о любви-деянии, огромной, вселенской, с письмом-дневником ("Любовь - это жизнь, это главное.

стр. 30


--------------------------------------------------------------------------------

От нее разворачиваются и стихи, и дела, и все пр. Любовь - это сердце всего"), с "Письмом из Парижа":



Нам
любовь
не рай да кущи,
нам
любовь
гудит про то,
что опять
в работу пущен
сердца
выстывший мотор.





Любовь, утверждает Маяковский стихами, поэмами, пьесами, - не какой-то один душевный участок, отгороженный от других "отсек". Любовь - душа жизни, деяний, трудов, подвигов.

А для господина Барсака любовь в "Клопе" - своего рода монополия Присыпкина, единственно живого человека в царстве унылой и пресной скуки. Если верить зарубежным критикам, нарисованные в "Клопе" картины завтрашнего дня - это и есть царство коммунизма в его, так сказать, окончательности.

Но это не так. Время действия второй части "Клопа" - 1979 год. Работая над "Комедией с убийством" (1925 - 1927), которая гораздо больше связана с "Клопом" и "Баней", нежели это можно узнать из имеющихся работ и исследований, над киносценарием "Позабудь про камин" (1927 - 1928), который, как известно, явился своего рода кинонаброском будущей комедии "Клоп", Маяковский колебался: каким годом "датировать" изображаемый завтрашний день. Сначала он думал рассказать о том, что будет спустя пятнадцать лет, затем - двадцать и, наконец, - пятьдесят лет; в сознании поэта это даже не пятьдесят лет, а десять пятилеток, - наше движение в коммунистическое завтра он мерил не календарными годами, а пятилетками. Недаром и последняя его поэма задумывалась как поэма о первой из этих пятилеток.

Маяковский не стремился во второй части "Клопа" изображать самое "коммунистическое далеко". Нет, он брал только определенный момент нашего движения к коммунизму, похода "в завтра, вперед".

Выступая на обсуждении пьесы 30 декабря 1928 года, Маяковский сказал об этом с полной определенностью: "В пьесе - не социализм, а десять пятилеток, а может быть, это будет и через три пятилетки. Конечно, я не показываю социалистическое общество".

Не надо забывать еще об одной простой вещи: "Клоп" - комедия. И неверно рассматривать картины жизни и быта 1979 года, исполненные веселья, добродушной иронии (а ирония может быть жизнеутверждающей, она вовсе не обязательно сводится

стр. 31


--------------------------------------------------------------------------------

к разъедающему скепсису), - как серьезную, тщательно разработанную "утопию", являющуюся венцом мечтаний, идеальных представлений поэта.

Маяковский не зря сказал о себе: "Дело мое меня интересует, только если это весело", И еще: "Я хочу, чтоб агитация была веселая, со звоном".

Что же делают буржуазные критики "Клопа"? Сначала они вываривают, "выкипячивают" из пьесы все веселое, озорное, ироничное, превращают ее чуть ли не в социологический трактат о коммунизме, а затем... жалуются на скуку.

Все зависит оттого, как читать поэта. Можно, например, прочесть строки:



...И кроме
свежевымытой сорочки,
скажу по совести,
мне ничего не надо, -





и авторитетно заявить: "Смотрите, какая духовная бедность! Никаких запросов, ничего не надо, кроме какой-то рубашки".

Примерно по такому принципу "анализирует" комедии поэта некто Петр Ершов, пользуясь выражением Маяковского - "американский русский". В 1956 году он выпустил в Нью-Йорке книжку "Комедия в советском театре". Он не столько разбирает "Клопа" и "Баню", сколько его самого разбирает, когда о них заходит речь. Обе пьесы, заявляет он, направлены против... советской власти! Победоносиков для Маяковского - это, мол, и есть советская власть. Доказательство: в приемную Оптимистенко пришла просительница жаловаться на мужа ("Не согласно мы живем, нет, пьет он очень вдумчиво"). А муж - партийный. Стало быть, радуется Ершов, "несогласно" живут не просто муж с женой, а "партийное руководство" и "обычные люди". Вот уж действительно затейник! Если бы, например, жена закатила мужу сцену - Ершов тут же авторитетно разьяснил бы, что речь идет о народных волнениях в Советском Союзе.

Уже знакомый нам г. Барсак в одном из интервью мимоходом, как говорят французы, en passant, обронил такую фразу: "Баня" - это "мощная сатира на советскую демократию".

Маяковский пишет о "Бане": "Политическая идея - борьба с узостью, с делячеством, с бюрократизмом, за героизм, за темп, за социалистические перспективы".

Крепко связаны здесь "плохо" и "хорошо", говоря словами октябрьской поэмы - "строить" и "месть". А г. Барсак занимается тем, что выковыривает одно только "плохо" и "месть", как-то странно заглатывая все то, что связано с "хорошо" и "строить".

Буржуазные критики не понимают, что грозное маяковское "плохо", обращенное в "Клопе" и "Бане" к присыпкиным и:

стр. 32


--------------------------------------------------------------------------------

победоносиковым, неразрывно слито с "хорошо", которое могучим течением проходит сквозь обе пьесы, вырываясь к финалу радостным, бурлящим потоком.

Выступая на обсуждении "Бани" в рабочем клубе "Пролетарий", поэт говорил о том, как он своей комедией помогает выметать из наших рядов всех, кто забюрократился, замошенничался: "Моя пьеса - не новая вещь. Партия и сама знает это. Моя вещь - один из железных прутьев в той самой железной метле, которой мы выметаем этот мусор. На большее, я и не рассчитываю". А г. Барсак пытается выдернуть из железной октябрьской "метлы" один прут. Но как ни старайся - не выдергивается.

И еще одно обвинение в адрес "Клопа", вернее второй его части. Буржуазных критиков шокирует, что Маяковский изображает деревья, которые то приносят груши, то "мандаринятся". Все это проза - и чистота, и техника, и сытость - не "для души".

Любопытно, что когда Маяковский в 1918 году в "Мистерии-буфф" впервые набрасывал фантастическую картину будущего, ему были предъявлены те же самые обвинения.

В последней сцене "нечистые", пробившись сквозь чертов ад и богов рай, приходят к обетованной земле коммунизма - сказочной, неправдоподобно прекрасной. Ошеломленные, смотрят они через ограду.



...Дерево цветет,
да не цветком, а булкою...





Это писалось в 1918 году, в дни лютых лишений, голода, тифа, блокады, когда самое слово "булка" звучало почти экзотически, как "ананасы" (пройдет десять лет, и Маяковский в "Клопе" заменит дерево, цветущее булкой, - удивительными деревьями, которые "мандаринятся" по желанию людей).

Кадет Н. Устрялов, бежавший после разгрома Колчака в Харбин, прочитал там "Мистерию-буфф". И рассердился. "Воистину, эта "земля обетованная" - не венец великого пути, а мираж отчаяния измученных путников... - возмущался он. - Для того, что именуется ныне Россией, - "когда мысль только о хлебе", так естественны мечты о булькающих бутылках и созревших булках. Но возводить их в последний идеал мироздания, - что за кричащая фальшь, что за искусственная бескрылость души!"

Маяковский и не думал возводить "созревшие булки" в "последний идеал мироздания". Но он думал о тех, кто всю свою жизнь видел лишь издалека эту самую "созревшую булку", о которой Н. Устрялов писал с таким барским презрением. В голодном и героическом 1918 году тема "хлеба насущного" меньше

стр. 33


--------------------------------------------------------------------------------

всего звучала у поэта революции как тема сытости - низкая, прозаическая, "продуктовая". Она была выстраданной, лирической темой, подобно тому как чудесные две морковинки с зелеными хвостиками в "Хорошо! "- не просто "овощи".

Рассердился на Маяковского за финал "Мистерии-буфф" и другой критик - Р. Иванов-Разумник, автор "Истории русской общественной мысли", в которой Плеханов не без основания увидел "идеологию мещанина нашего времени". Вся русская культура оценивалась в этой "Истории" с точки зрения извечной борьбы избранных личностей - интеллигентов со "стадностью".

Прочитав в 1918 году пьесу Маяковского, Иванов-Разумник тогда же написал и несколько позже, в 1922 году, выпустил в Берлине книжку "Владимир Маяковский ("Мистерия" или "буфф")". Автор метал громы и молнии на Маяковского и на революцию и обрушивался на изображенную в пьесе "обетованную землю" будущего.

Приведя слова "простого человека" о земном рае:



...Здесь век корпит огородника опыт -
стеклянный настил, навозная насыпь,
а у меня
на корнях укропа
шесть раз в году росли ананасы б! -





Иванов-Разумник горестно восклицал: "До какой же подлинной нищеты духа надо дойти, чтобы "землю обетованную" представлять в виде такого ананасного рая!.." "Тут все есть, коли нет обмана. Одного только нет: зерна духа живого. Нет человека".

До чего же бездушен, бесчеловечен такой подход к человеку, когда голод миллионов считается всего лишь "деталью", и как это напоминает сегодняшние писания буржуазных критиков, что социализм - не для души, что накормить людей он еще может, но не в этом счастье.

Думается, не случайно, что финал "Мистерии-буфф" атаковали эсерствующий народник, любитель "левой" фразы, идеолог мещанского (при всем "антимещанстве") индивидуализма и кадет Устрялов, в те годы откровенно выступавший против советской власти. Третьим сюда за компанию можно добавить Андрея Лезенсона. Вчерашний сотрудник кадетской газеты, завтрашний белоэмигрант выступил через несколько дней после премьеры со злобным пасквилем, в котором среди прочего писал о том, что изображенный на сцене "лик обетованной земли радостного труда" - "невразумителен и уныл".

На этих трех примерах более чем сорокалетней давности хорошо видно, что - как писал Маяковский в открытом письме Луначарскому по поводу левенсоновского пасквиля - "дело не в эстетической оценке, - она в статье незаметна и во всяком случае

стр. 34


--------------------------------------------------------------------------------

допустима в любой форме - дело в моральном осуждении "Мистерии".

Не в том суть, что Маяковский, автор "Мистерии-буфф", "Клопа", "Бани", не угодил буржуазным критикам, а в том, что само будущее, которое изображал поэт, за приближение которого боролся, им не угодило, пугало тогда и пугает сегодня.

Это повторялось не раз, - с поэтом хотели свести счеты те, у кого не были до конца сведены счеты с революцией. За всеми их эстетическими претензиями и неудовольствиями чувствовалось одно - им претила самая мысль о будущем, в котором нет больше ни нанимающих, ни наемных, ни зоологического индивидуализма, ни жизни только "для себя".

Мы знаем мещанина, мелкого буржуа, взбесившегося перед ужасами капитализма. Ныне на арену истории и литературы вышла другая фигурка - мещанина, пытающегося запугать себя и других мнимыми, воображаемыми "ужасами" социализма.

Менялись примеры - методика в общем оставалась одной и той же. Раньше кричали об "обобществлении" жен в колхозах. Теперь - об "обобществлении" душ в социалистическом обществе.

В 1918 году вопили, что финал "Мистерии-буфф" разочаровывает, угнетает, страшит и т. д. Спустя сорок лет, не очень обновив репертуар, снова пытаются атаковать комедию Маяковского и все с той же стороны.

Перед нами прошла целая галерея недовольных финалами пьес Маяковского, если можно так выразиться, демонстративно и радостно разочарованных. При всем многообразии и разнонациональности фигур, образующих эту галерею, многое сближает их друг с другом. И прежде всего - предвзятость того, что они пишут, заданность в прямом и в переносном смысле, равнодушие к самому Маяковскому, к поэзии, драматургии, стремление все это использовать для вполне определенных политических расчетов. Одна печать на их статьях и книгах - то откровенная, то стыдливо прикрываемая - зависимость, связь с тем самым "поверженным, но очаровательным капиталом", о котором с таким вдохновенным цинизмом говорил Олег Баян на бракосочетании Присыпкина.

Порой задумываешься: кто обучает современных идеологов "очаровательного капитала", кто внушает им сведения о творческой биографии советского поэта, которая, конечно же, идет по "нисходящей" (социалистическая среда заела!), о самоубийстве как результате разочарования в революции и социализме, о "Клопе" как о "памфлете" на завтрашний день революции? Кто здесь первый сказал "э"? Кто по праву может быть назван признанным мэтром буржуазного зарубежного "маяковсковедения"?

стр. 35


--------------------------------------------------------------------------------

Конечно же, он, Роман Якобсон - человек, знавший Маяковского, упомянутый поэтом в стихотворении о Теодоре Нетте, лингвист, литературовед, человек науки. Без малого сорок лет выступает Р. Якобсон с работами о Маяковском.

Сразу же после смерти Маяковского Роман Якобсон написал статью, задуманную как некий программный документ, как голос поколения, оценивающего весь путь Маяковского, его судьбу и судьбу его современников. Сам автор не считает эту статью устаревшей. В мае 1956 года, выступая в Москве с воспоминаниями о Маяковском, он говорил о ней как о главной своей работе: "С тех пор мне приходилось касаться тех или иных сторон творчества Маяковского, но - только попутно".

Статья Р. Якобсона, программность которой подчеркивалась многозначительным заголовком - "О поколении, растратившем своих поэтов", - была написана в мае-июне 1930 года и опубликована в июльской книжке журнала "Славише Рундшау". (Кроме того, с некоторыми изменениями она напечатана в сборнике "Смерть Владимира Маяковского", изд. "Петрополис", Берлин, 1931.) Эта статья, у нас мало известная, имела большой резонанс за рубежом. Можно было бы привести буквально десятки работ о Маяковском, авторы которых ссылаются на нее как на "основополагающую".

Посмотрим, что же пишет Р. Якобсон в этом своем программном сочинении. Начинается оно со слов о том, что смерть Маяковского стала для Р. Якобсона "доминантой" его поэзии. И не в том смысле, что свежа боль утраты. Самая гибель рассматривается как неизбежный итог всего творческого пути, своего рода "венец творения". Оперируя цитатами, главным образом ранних лет, Р. Якобсон пытается доказать, что вообще творчество Маяковского связано не с жизнью, а со смертью.

Поэт, с такой заразительной силой искренности, свободно и во всех смыслах непринужденно провозглашающий:



Ненавижу
всяческую мертвечину!
Обожаю
всяческую жизнь! -





в результате долгих тяжелых цитатных операций и ухищрений выдается за певца "всяческой мертвечины" и жизнененавистника.

Вся поэзия Маяковского восстает против попытки затолкнуть ее в могильный склеп, "потянуть об упокой его душу таланте". Но Р. Якобсона это не заботит. Поистине его концепция - то самое прокрустово ложе, о котором говорит поэт в шутливом двустишии:



Ложе прокрустово -
лежу и похрустываю...





стр. 36


--------------------------------------------------------------------------------

"Общефилософские" посылки Р. Якобсона переплетаются с не менее мрачными взглядами на общественную жизнь. Она, по его мнению, неизменна, "замирает в тесных окостенелых шаблонах". Безнадежно неколебим, недвижен не только быт, но и заведенный "миропорядок". Порвалась связь времен. Революция, социализм - не предмет для настоящей поэзии. Можно строить, может быть даже и построить, но воспевать строительство нельзя. Предстоит "тягостный подвиг беспесенного строительства". Смерти Маяковского не приходится удивляться. Главный ее виновник - революция. До сих пор отмечали слитность с ней поэзии Маяковского, но... "но без внимания оставлена была иная неразрывность мотивов в творчестве Маяковского: революция и гибель поэта".

Ну как же было не ухватиться буржуазным критикам за эту статью! Понятно, почему она так дорога их сердцу. Это для них просто находка. Еще бы! Объективный ученый, солидный человек, лично знавший Маяковского, свидетельствует: революция его погубила.

Как отнесся бы сам Маяковский к попытке рассорить его с революцией, с "октябрьским, руганным и пропетым, пробитым пулями знаменем", с коммунизмом, которому посвящал самые заветные свои строки -



Я ж
с небес поэзии
бросаюсь в коммунизм,
потому что
нет мне
без него любви, -





как назвал бы он мрачные домыслы Р. Якобсона, - догадаться нетрудно. Впрочем, сам автор статьи рассказывает, как он попытался убедить Маяковского в том, что все их поколение обречено на гибель, на "ранний износ" и т. п.

И вот что ответил ему Маяковский:

- Совершенный вздор! Для меня все еще впереди. Если бы я думал, что мое лучшее в прошлом, это был бы конец.

Якобсон пытается спорить, напоминает о строках: "Вот и жизнь пройдет, как прошли Азорские острова". Но Маяковский решительно отметает попытки придать его стихам похоронный смысл, заявляет:

- Это пустое!

Как видим, первый, с кем поделился Р. Якобсон своей кладбищенской концепцией, был сам Маяковский. Якобсон пытался отпевать его еще при жизни!

Маяковский резко возражает ему, называет его изыскания "совершенным вздором". Но после смерти поэта Р. Якобсон кладет весь этот "совершенный вздор" в основу своей

стр. 37


--------------------------------------------------------------------------------

"программной работы", "...осекся голос и пафос, израсходован отпущенный запас эмоций - радости и горевания, сарказма и восторга, и вот судорога бессменного поколения оказалась не частной судьбой, а лицом нашего времени, задыханием истории..."

До чего же непохож маленький, неживой, изготовленный в якобсоновской химической (точнее, алхимической) лаборатории псевдо-Маяковский, поэт-гомункулус - на живого, жизнелюбивого гиганта, каким он был и есть в действительности. Как мало напоминает Маяковский "по-якобсоновски" Маяковского настоящего, автора "Оды революции", "Необычайного приключения", "Хорошо!", возвещающего во весь голос:



И жизнь
хороша,
и жить
хорошо.
А в нашей буче,
боевой, кипучей, -
и того лучше.





- Нет, - возражает Якобсон, - и жизнь нехороша, и жить нехорошо, а уж в этой-то "буче" и того хуже.

И конечно, как заходит дело о теме будущего в поэзии Маяковского, о финале "Клопа", - повествование становится особенно безотрадным. "Планетарным провинциализмом пропитана жизнь 1979 года в "Клопе" Маяковского, - слышим мы неутешный голос. - Рациональнейший уклад без порывистости, без конденсаций энергии, без грез... Это тихий памфлет против духовных наследников тех унылых судей, которые в ранней сатире Маяковского неизвестно зачем наперли на Перу".

Товарищи потомки, к которым всю свою жизнь с таким жадным нетерпением рвался поэт, отождествлены с "унылыми судьями", а завтрашний день, который стремится разглядеть Маяковский в своей комедии, оказывается царством скуки и "планетарного провинциализма"...

Прошло двадцать шесть лет. И вот в 1956 году в сборнике "Русский литературный архив", вышедшем в Нью-Йорке, Якобсон снова выступает с развернутой статьей о Маяковском.

Сколько перемен произошло за это время, сколько воды утекло, сколько бурь пронеслось над миром! Как укрепился и расширился лагерь стран социализма, как сроднилась поэзия Маяковского со всем, чем живем, "что делаем мы".

Удивительное дело! Как будто ничего не произошло, с прежней невозмутимостью, отрешенностью от живой жизни изрекает Р. Якобсон ту же, что ив 1930 году, ни в чем не изменившуюся, будто заново "размороженную" концепцию. Не будем повторять её, тем более что в нашей печати эта статья уже подвергалась

стр. 38


--------------------------------------------------------------------------------

критике1. Обратим внимание лишь на одно место статьи, имеющее прямое отношение к нашей "присыпкинской" теме.

В "Клопе", заявляет Р. Якобсон тоном человека, не ведающего сомнений и не допускающего возражений, "высмеяна постоянная мечта молодого Маяковского о будущем". "На лозунг "Человека" - "я для сердца", подхваченный размороженным Присыпкиным (так и написано! - З. П.), последний получит от гражданки будущего неумолимый ответ: "Не знаю, что это такое".

Размороженный Присыпкин просит дать ему такую книжку, чтобы без "грубых агиток", чтоб "замирало, щипало". Первобытно-невежественный, насквозь, как винным перегаром, пропахший пошлостью, он видит в книжке лишь душещипательное чтиво, возбуждающее средство. И вот на эти-то его слова - "замирало", "щипало" - ему и отвечает Зоя Березкина: "Не знаю, что это такое".

Маяковский хочет сказать, что люди завтрашнего дня освободились от пошляческого присыпкинского отношения к поэзии, к литературе. А Р. Якобсон приписывает ему... отказ от человечности! И при этом автора статьи ничуть не смущает то обстоятельство, что он как-то незаметно поставил на место Присыпкина... самого поэта!

И это не случайная обмолвка. Мы все время сталкиваемся с такими странными подстановками. Р. Якобсон заявляет, например, что неоконченные стихи Маяковского "Любит? Не любит?"... разительно контрастируют с его собственными словами: "Поэт не тот, что ходит кучерявым барашком и блеет на лирические любовные темы..."

Стараясь "раздружить" Маяковского, величайшего лирика революции, с революцией, Р. Якобсон не останавливается перед тем, чтобы связать поэта с ненавистным ему обывателем, с пошляком и паразитом Присыпкиным, с "златошерстым барашком". И тут цело не обходится без прямых цитатных подтасовок. Р. Якобсон пишет: "Клоп" - "жесточайшая сатира на лирическую стихию вообще и на лирику Маяковского в частности. "Клоп", - заявляет автор (то есть Маяковский. - З. П.), - "это театральная вариация, на которую я писал стихи и поэмы..." Иначе говоря, если верить Р. Якобсону, - а с этим не будем торопиться, - сам Маяковский как бы заявляет и заверяет, что в "Клопе" дана сатира на его лирику, на его собственную тему.

Обратимся к словам Маяковского в подлиннике. Вот они: "Клоп" - это театральная вариация основной темы, на которую


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. статьи А. Метченко "Против субъективистских измышлений о творчестве Маяковского" ("Коммунист", 1957, N 18), В. Щербины "Фальшивый комментарий" ("Литературная газета", 6 февраля 1958 года), Г. Черемина ("Вопросы литературы", 1957, N 8), а также нашу статью "Нет двух Маяковских" (журнал "Культура и жизнь", 1958, N 5).



стр. 39


--------------------------------------------------------------------------------

я писал стихи и поэмы, рисовал плакаты и агитки. Это тема борьбы с мещанином" (курсив мой. - З. П.).

Эти-то набранные здесь курсивом слова опускает Р. Якобсон. И немудрено - они опрокидывают все его построение. Он уверял, что "Клоп" - сатира на "лирическую стихию", а на деле Маяковский говорит совсем другое: это сатира не на лирику, а сатира на мещанство, продолжение многолетней борьбы с мещанством. И опять испытываешь чувство неловкости за исследователя, который подставляет лирику Маяковского на место мещанства.

Нет, как ни пытаться свести концы с концами, какие хитро-затейливые аргументы ни конструировать, нельзя поколебать главного: тот, кто захочет разлучить Маяковского и революцию, увидеть жертвенность и страдальчество в том, в чем сам поэт видел свою высокую судьбу, свою радость, свое "хорошо!", - вольно или невольно приходит к пародии на Маяковского, к фантастическому искажению его живого, действительного облика. Сам поэт с радостной гордостью говорит в одном из писем: "Моя советская душа". Безнадежное занятие - разрывать его лирику на две отдельные части: на "душу" и на "советское".

Выступая в Нью-Йорке с докладом о советской поэзии, Маяковский сказал, словно предвидя, что о нем будет написано впоследствии: "В Советской России не должно и не может быть места мещанской лирике. Там идет борьба с мещанским укладом жизни. Из этого не следует, что революция исключает лирику. Но лирика революции и лирика мещанства - два борющихся мотива. Они по своему существу - прямо противоположны друг другу".

Итак, буржуазные критики не ругают советского поэта, - они жалеют, соболезнуют, оплакивают. Только жалость эта - фальшивая, показная, а слезы - холодные, продуманные, хорошо рассчитанные слезы "на публику". О Маяковском говорят совсем в духе сочувственных излияний Олега Баяна: "Трудно, невозможно при вашей нежной душе в ихнем грубом обществе".

Но нельзя верно раскрыть смысл и своеобразие поэзии Маяковского, подходя к ней с позиций, враждебных тем, на которых стоял сам поэт; нельзя говорить о Маяковском "независимо" от революции, о его "нежной душе" - вопреки "ихнему грубому обществу", о его лирике - вопреки мечте поэта о том, чтоб вся на первый крик - "Товарищ!" - оборачивалась земля. Вот первый вывод, который напрашивается после знакомства со статьями и рецензиями зарубежных "специалистов" по Маяковскому, по советской поэзии.

Мы говорили до сих пор главным образом об идейных противниках поэта. Увлекательная тема для исследователя - рассказать о его действительных друзьях, о разрастающихся ветвях прогрессивного международного маяковсковедения: о трудах Луи Арагона, Эльзы Триоле, молодого участника недавнего Конгресса славистов Клода Фриу - во Франции, Леонарда Кошута - в демо-

стр. 40


--------------------------------------------------------------------------------

кратической Германии, Иржи Тауфера - в Чехословакии, академика Тодора Павлова и молодого исследователя Василя Колевского - в Болгарии, Анатоля Стерна - в Польше (его отдельные ошибки не могут зачеркнуть всего положительного, что сделано им для изучения и пропаганды Маяковского), автора интересной работы о поэме "Про это" - норвежца Мартина Нага и многих других, здесь не названных.

Это тема особой "статьи. Приведем лишь один маленький пример, как широко и верно открывается Маяковский тому, кто смотрит на него непредубежденными глазами - не как на "жертву" социализма, но как на первого великого поэта, которому выпало счастье дышать воздухом социалистического товарищества, воздухом, очищенным Октябрьской грозой.

Берлинский театр "Фольксбюне" поставил недавно "Баню". Вот как рассказывает на страницах "Берлинер цейтунг" об этом спектакле доктор Вальтер Поллячек: "В зале сидят и какие-то людишки - они радуются: сейчас он им задаст, этим функционерам! Сейчас с их социализмом разделаются! Но с каждой сценой, с каждым действием эти бедняги все больше притихают. Они начинают понимать, как они ошиблись, насколько просчитались. Начинают понимать, что Маяковский хотел не "разделаться" с социализмом, а, наоборот, скорее сделать, построить его". Кончается рецензия так: "Некоторые благожелательно настроенные люди выражали опасение: не будет ли сатира ложно понята, отрицательно истолкована? Друзья, не надо бояться! Народ прекрасно умеет отличать красное от черного. Народ прекрасно понимает, что он - даже без "машины времени" - идет навстречу социализму".

Хорошо, что вслед за постановками в Москве, Горьком, Таллине, Сухуми, Сталинабаде "Баня" выходит на европейскую сцену. И напрасны ожидания "людишек", что Маяковский станет их союзником в ругне и возне против социализма.

Рецензию "Берлинер цейтунг" приятно читать: после затхлой, присыпкински-непроветренной атмосферы буржуазных газет и журналов снова попадаешь в мир, где черное - это черное, а красное - это красное - нетускнеющий от времени "красный цвет моих республик".

Мы должны внимательнее следить за работой зарубежных друзей Маяковского и активнее реагировать на сочинения его врагов. Речь идет не о том, чтобы отвечать на каждую злонамеренную статью, - на каждый чих не наздравствуешься. Но о том, чтобы, решительнее отметая антимаяковские по духу и характеру "версии" и концепции, раскрывать действительный облик поэта во всей его правдивости и сложности: одно невозможно без другого, - подлинная правда не уживается с примитивом, она не

стр. 41


--------------------------------------------------------------------------------

боится сложности, противоречий, в которых осуществляется творческое движение поэта.

Мы иногда, говоря о поэте, пользуемся только "круглыми цифрами", отбрасываем всякие "дроби", упрощаем действительную картину его идейно-художественного роста.

Впрочем, к этим "дробям" надо подходить очень внимательно, чтобы не превратить их в житейскую мелочь, чтобы не "разменять" сложный и целостный облик поэта, не свести его большую человечность к бытовщине.

Господа присыпкины, сегодняшние наследники "героя" комедии, пытались оторвать Маяковского от революционных социалистических идеалов, образов-предвидений, устремленных в завтра. А товарищ Победоносиков недрогнувшей рукой лепил такой безликий монумент, в котором уже нельзя было различить неповторимые черты Маяковского.

Сам же поэт - живой, настоящий Маяковский - с брезгливым презрением отметает от себя присыпкинскую нечисть и решительно отбрасывает бюрократически "мыслящих" догматиков. В поэме "Во весь голос" он смеется над "лирикой". Но над какой? Над той, что стоит где-то рядом с гитарными романсами, заслюнявленными "томиками", со всей той "полупохабщиной", от которой всегда "щипало" и "замирало" у Присыпкиных.

В своем вступлении в поэму о пятилетке Маяковский высмеял и ученого-догматика, который ничего не видит сквозь очки-велосипед, уныло твердя, -



что жил-де такой
певец кипяченой
и ярый враг воды сырой.





В стихотворении "Сергею Есенину" Маяковский воюет против псевдолириков, спекулирующих на смерти большого поэта, против уныния и неверия, заливаемых водкой. И вместе с тем высмеивает напостовскую "бредь", утомительные и длинные нравоучения:



Лучше уж
от водки умереть,
чем от скуки.





И не для того надо защищать поэзию Маяковского от присыпкинской пошлости, чтобы отдавать ее в руки схоласта. Мы должны беречь - и от душещипательной "полупохабщины", и от ханжеского "позорного благоразумия" - наследие великого лирика революции.

стр. 42