(К СТОЛЕТИЮ СО ДНЯ СМЕРТИ С. Т. АКСАКОВА)

Об авторе "Семейной хроники" мы еще многого не знаем. В частности, мало изучены его ранние литературные опыты за исключением театрально-критических выступлений. Между тем содержание литературного творчества Аксакова на протяжении 1810 - 1830-х годов было довольно широко и разнообразно. Несомненный интерес представляют, например, попытки писателя в области нравоописаний, в области сатиры. Но они еще даже не учтены полностью; их значение для творческого развития Аксакова до сих пор не раскрыто.

В некоторой мере этому, видимо, способствовала в свое время общественно-политическая и литературная позиция И. Аксакова, консультировавшего подготовку к печати первого, наиболее полного собрания сочинений своего отца (изд. Мартынова, 1886). Не случайно, например, нашумевший в 1830 году фельетон Аксакова "Рекомендация министра", разгневавший Николая I, не был включен ни в это собрание сочинений, ни в последующие и впервые перепечатан лишь С. Машинским в четырехтомнике Гослитиздата (1955 - 1956).

Литераторы из лагеря славянофилов характеризовали Аксакова как писателя, который относился к действительности с неизменной любовью и "благоволением". В этом они усматривали отличительную особенность его творчества. Однако подлинное лицо Аксакова было далеко не так иконописно. В 10 - 20-х годах в его творчестве наметилась совершенно отчетливая сатирическая тенденция, постепенно развивавшаяся.

Одним из первых литературных опытов Аксакова явился перевод мольеровской "Школы мужей", а в 1828 году он перевел одно из самых острых и глубоких произведений великого сатирика-гуманиста - комедию "Скупой". Остро проблемные произведения французского комедиографа, поборника жизненной правды в искус-

стр. 145


--------------------------------------------------------------------------------

стве, отвечали литературным вкусам и театральным интересам и связям переводчика. "Скупой" был переведен им для бенефиса Щепкина, который, по его словам, "тосковал по Мольеру"; роли в "Школе мужей" и "Скупом" явились шедеврами щепкинского репертуара.

Театральное зрелище, которому Аксаков с детства дарил много любви и волнения, с течением времени убеждало его в огромной социальной значимости критического изображения "нравов" общества на сцене и в литературе. И переводы с французского - комедий Мольера и сатир Буало - явились для него первыми опытами в области сатиры.

Писатель вносил изменения в переводимый текст применительно к современной русской действительности, и это было не только данью "существовавшему тогда варварскому обычаю", как написал он об этом позже; здесь, без сомнения, сыграла роль и склонность Аксакова к наблюдению и воспроизведению жизни окружающего общества.

Переводя, например, "Школу мужей", он, видимо, испытывал сильное желание внести хоть какой-нибудь штрих, характеризующий русских вельмож. Отсюда дополнение реплики Сганареля (Странномысла) о модных щеголях подробностью о барской манере ездить в санях, запряженных шестеркой лошадей:



Подумаешь, тащат, конечно, сто пудов...
Он малого скота - большие шесть скотов...





Грубоватая простонародность этих строчек предвосхитила стилистические особенности переводов Аксакова из Буало. Сатиры французского поэта послужили ему удобной канвой для самобытных нравоописательных этюдов. Буало реалистическими чертами изображал типы и сцены из повседневной жизни французской столицы; он непримиримо обличал многочисленные пороки общества, характерные для собственнического социального уклада. По-своему следуя сюжетам этих произведений, переводя их на русские нравы, Аксаков получал возможность подвергнуть критике явления частной и общественной жизни господствующих сомовий России.

Показательно, что он при этом шел по линии усиления социальной значимости сатирического изображения. Начав с X сатиры, содержание которой полностью посвящено семейно-бытовым проблемам, Аксаков принялся затем переводить VIII сатиру, имеющую острое общественное значение.

В VIII сатире Буало бичевал жажду обогащений и завоеваний, власть золота, человеконенавистничество; откупщики, присосавшиеся к телу народа, финансовые ловкачи и всемирно известные полководцы-завоеватели, - все включены сатириком в галерею существ, стоящих ниже животных. Используя форму вольного

стр. 146


--------------------------------------------------------------------------------

перевода как удобное прикрытие, Аксаков достиг большого обличительного пафоса по отношению к различным уродствам окружавшей его жизни. Прошло значительное время, прежде чем он решился напечатать три отрывка из этой сатиры в "Трудах общества любителей российской словесности" за 1828 год и в "Московском вестнике" за 1829 год. (Первый отрывок, наиболее безобидный, был опубликован в 1824 году.)

Переводы сатир Буало настолько интересны для характеристики обличительной тенденции в творчестве Аксакова, что на них следует остановиться несколько подробнее. Ведь они явились своего рода трамплином к "Рекомендации министра" и вместе с этим "анекдотом" достаточно убедительно показали, какой сатирической остроты мог бы достичь писатель, если бы этому благоприятствовали обстоятельства.

Даже в X сатире Аксакову удалось создать несколько колоритных образов и эпизодов, представляющих общественный интерес. Таков, например, эпизод, в котором фигурирует жена, наушничающая мужу на слуг и требующая, чтобы он их наказал:

Тех высек, тех обрил, тех продал, тех сослал.

Красноречивый штрих русского крепостного быта!

Интересно, что весь этот широко развернутый пример супружеских невзгод, занимающий (вместе с подступом к теме) свыше сорока строчек, является вполне самостоятельным творчеством самого Аксакова, его дополнением, вставкой в переводимый текст.

Переводчик достиг большой реалистической выразительности в своих бытовых картинках. Остро типичными чертами изображены им женщины-святоши, которые



Всю жизнь таскаются по всем монастырям -
И рады все отдать монахам и попам.





И в особенности те ханжи, которые во всех естественных проявлениях человеческой природы видят "грех" и злобно пятнают юность и красоту. Последний пример хотя формально и соответствует третьему примеру жен-святош у Буало, но в сущности целиком создан Аксаковым и почти ничем не напоминает французский оригинал. Перед нами русские дворянки-лицемерки со святцами в руках, которые "говеют все посты", "мрут голодом страстную" и всячески тиранят окружающих под предлогом "спасения" их душ.

Но наибольшей остротой отличается концовка этой сатиры, где описывается коварство жены, подавшей на мужа ложный донос в "духовное правление" с обвинением его в безбожии и в злословии против правительства; к ее услугам продажное чиновничество, "приказно крючкотворство", против которого нет никакой защиты.

стр. 147


--------------------------------------------------------------------------------

В отличие от Буало Аксаков обличает здесь в первую очередь язвы общественного быта, рисуя торжество полнейшего произвола власть имущих над личностью человека:



Затянут, заведут, запутают тебя...
Не думай защитить невинностью себя, -
Она неведома душонке секретарской -
Винят тебя суды духовный и гражданской,
Уже синод грозит тебе монастырем,
И в уголовной быть тебе же под судом...





Этой концовке в полной мере созвучен аксаковский перевод VIII сатиры, нацеленный главным образом против отечественных бюрократов, "лисиц-секретарей, исправников-волков", против земского судебного "разбоя", против всей "приказной саранчи", которую переводчик клеймит такими строчками:



Кто нажил взятками кровавое именье,
Тот в славе, в почестях и у людей в почтенье;
Служить - уж значит красть; а кто не мыслит так -
По мненью общему, конечно, тот дурак.





Эти строчки вместе с двенадцатью другими образуют опять-таки совершенно самостоятельную аксаковскую вставку; во французском тексте нет ничего подобного.

Концовка VIII сатиры у Аксакова почти совсем не совпадает с оригиналом; в заключительном перечне несовершенств человеческого общества переводчик сохранил без изменения только выпад против докторов, а в остальном дал свою собственную трактовку темы. Его перевод отличается значительно большей социально-исторической конкретностью по сравнению с французским текстом. Буало, например, пишет о Правосудии, которое публично ведет человека на казнь, а у Аксакова -



...ведут к суду воришку - воры,
Выслушивать воров важнейших приговоры.





Буало просто называет: судей, писцов, прокуроров, сержантов полиции и т. п., не давая им конкретных характеристик, а русский переводчик обличает:



...грабежи и частных и квартальных,
Денной разбой в судах, в палатах у приказных...





Три ряда точек1 в непосредственном соседстве с этими строчками свидетельствуют о том, что наиболее резкие высказывания Аксакова были предусмотрительно исключены из печати. Такой же участи подверглись и некоторые другие строчки этого перевода.


--------------------------------------------------------------------------------

1 К сожалению, они почему-то не воспроизведены в последнем издании сочинений Аксакова, несмотря на то, что текст напечатан по первой публикации.



стр. 148


--------------------------------------------------------------------------------

Язык, интонации, образы аксаковских переделок Буало продолжали традиции сатирической литературы конца XVIII - начала XIX века. Аксаков близок в этом отношении к Горчакову, Нахимову, Милонову - авторам сатирических произведений, бичевавших различные пороки современного общественного и семейного быта. Наиболее созвучен ему был Горчаков, чьи рукописные сатиры он знал наизусть и высоко ценил за то, что в них "сильно и резко выставлялись тогдашние злоупотребления".

Однако Аксаков отличается от названных поэтов отсутствием "высокого" витийственного элемента, риторики, отвлеченности; его изображения в высшей степени конкретны, зримы, реалистичны, и общественные недуги названы им с грубоватой прямотой и откровенностью "низкого" просторечия. Эта особенность сатирической манеры Аксакова бросается в глаза при сравнении его перевода X сатиры Буало с подражанием Милонова тому же произведению.

По "языку Аксаков-сатирик ближе всего к Крылову и вообще к тому реалистическому направлению русской обличительной литературы, которое нашло выражение, в первую очередь, в комедии и в басне. Недаром он так высоко расценивал "Ябеду" Капниста с точки зрения критики и исправления "нравов" общества. В 1828 году Аксаков писал в "Московском вестнике" по поводу представления "Ябеды" на сцене петербургского театра: "Он (автор. - Н. Л.) хотел картиною своею возбудить отвращение, ужаснуть зрителя: вот нравственная мысль, цель этой комедии, а здесь она только смешит чернь и наскучает зрителям образованным". Знакомый с великолепной игрой в "Ябеде" Щепкина, Аксаков протестовал против превращения "бессмертного произведения" Капниста в фарс, указывая на то, что "великое достоинство" этой комедии "состоит в истине действия, представляемого на сцене".

И современные Аксакову писатели, которые хоть в какой-то мере продолжали эту сатирическую традицию, привлекали к себе его интерес и внимание. Поэтому-то, именно благодаря Аксакову, в "Московском вестнике" был напечатан отрывок из комедии Квитки-Основьяненко "Дворянские выборы", рисующий неприглядную картину "избирательной кампании" в Курской губернии (1830 г., N 3).

Интересно письмо автора комедии, содержащее указание на роль Аксакова в опубликовании этого произведения, которое первоначально было направлено лично ему на отзыв. Украинский писатель признавался издателю "Московского вестника" Погодину: "Видя все происходящее, совершающееся и последствия от этого, крепко бы желал что-нибудь сказать вопреки или к исправлению... Первый меня одобрил С. Т. Аксаков..."1. В этой связи уместно вспомнить и о том, что увольнение Аксакова от должности цензора


--------------------------------------------------------------------------------

1 Н. Барсуков, Жизнь и труды М. П. Погодина, т. III, СПб. 1890, стр. 87 - 88.



стр. 149


--------------------------------------------------------------------------------

в 1832 году явилось результатом пропуска им в печать сатиры на московскую полицию.

Итак, начиная с первого перевода из Мольера и на протяжении 20-х годов Аксаков проявлял живой и постоянный интерес к сатирическому жанру на сцене и в литературе. В его переделках с французского наметилась тенденция к реалистическому воспроизведению и осмеянию частных и общественных "нравов".

Переводы подвели Аксакова вплотную к попыткам выступить уже непосредственно в роли живописца повседневного быта. К тому же с течением времени он вполне осознал всю нелепость переложения иностранных произведений на русский лад (мольеровский "Скупой" был переведен им уже без переделок).

Известно, что к началу 30-х годов жанр нравоописательных очерков завоевал себе прочное место на страницах журналов. Издатель "Московского вестника" несколько лет противился этому направлению, но к 1830 году вынужден был ему уступить, может быть, не без влияния Аксакова. В конце 1829 года в объявлении о продолжении издания журнала на будущий год, в перечне отделов был назван уже и новый отдел "Нравы", охарактеризованный следующим образом: "Сюда относятся статьи сатирические о смешных и достойных порицания сторонах общества, например, Письма персианина из свиты Хозрева Мирзы о московском и петербургском большом свете; общие описания разных злоупотреблений" (ч. IV, стр. 169).

И в первом же номере журнала за 1830 год этот новый отдел открылся живым рассказом Аксакова о министре, давшем рекомендательное письмо неизвестному для него человеку по просьбе какого-то "его сиятельства", которому нельзя было отказать. Несколькими чертами автор создал облик этого государственного деятеля, в котором многие узнали Д. И. Лобанова-Ростовского, бывшего с 1817 по 1827 год министром юстиции. По отзывам современников Лобанов был крайне груб и резок в обращении, вспыльчив до бешенства и притом необычайно самолюбив, кичлив, заносчив1. На этих отличительных чертах и построен созданный Аксаковым образ министра. Его непомерное самомнение составляет "соль" этого фельетона.

"Ну, батюшка, ты совсем дурак", - кричит он на просителя, пишущего под его диктовку рекомендательное письмо. "Зачем ты поставил знак восклицанья? Ведь он не министр и не равный мне: пристало ли моему знаку восклицания стоять перед ним во фрунте?" Последнее выражение выдает многолетнюю привычку министра к военной терминологии, и этот маленький штрих усиливает


--------------------------------------------------------------------------------

1 "Русские портреты", СПб. 1908, т. IV, стр. 284.



стр. 150


--------------------------------------------------------------------------------

его портретное сходство с Лобановым, который почти всю жизнь провел на военной службе.

Кульминация рассказа основана на словах: "быть" и "пребыть". "Ах ты, болван!" - кричит аксаковский министр вне себя от гнева. "Ну как тебе быть правителем дел, когда ты под диктовку трех слов написать не умеешь!.. Да разве я могу быть?.. Ты можешь быть, он может быть (указал министр на человека, прошедшего мимо дверей). А я могу пребыть; разве не читывал рескриптов? как там пишется? пребываем. Я ведь министр". Концовка фельетона построена именно на этом мотиве самопревознесения: когда проситель получил место и "подлыми происками" добился некоторой значительности и даже репутации "умного человека", министр всегда улыбался, слыша такие отзывы о нем, и говорил: "Полноте, он дурак: он думал, что я могу быть!"

"Анекдот", печатно рассказанный Аксаковым, был очень смелым; он не мог идти ни в какое сравнение с обычными очерками нравов в журналах того времени. Объектом сатиры явился не какой-нибудь столоначальник, а царский министр и вдобавок, если учесть портретное сходство с Лобановым, - министр юстиции, призванный блюсти законность уже по самой своей должности. Уместно вспомнить, что Николай I дважды выражал Лобанову свое "благоволение": наградой в 1826 году и "высочайшим рескриптом" в 1827 году.

Мы имеем свидетельства современников о том, что прототип аксаковского министра был узнан. Издатель "Московского вестника" получил из Петербурга письмо, в котором передавались разговоры в обществе по поводу "Рекомендации министра"; автор письма сообщал Погодину: "Утверждают, что это здесь случилось в самом деле с Лобановым... Мне сказывали, что Лобанов жаловался на вас"1.

Больше того, упоминание в фельетонном тексте об императорских рескриптах и сатирическое обыгрывание слова "пребываем" являлись дерзостью уже непосредственно по отношению к самому верховному владыке государства.

Рассказ возмутил Николая I и повлек за собою арест С. Глинки, цензуровавшего "Московский вестник". Было предписано выяснить личность сочинителя, скрывшего свое имя под буквой "N". Аксаков сознался в авторстве, заверив, что своим "анекдотом он хотел повеселить читателей без всякого злого намерения".

Заступничество некоторых влиятельных лиц и репутация "благонамеренности" автора, издателя и цензора способствовали благополучному исходу всей этой истории. Однако она вызвала возбуждение и недовольство в кругах московской читающей публики. Об этом писал Бенкендорф в ежегодном отчете по III отделению: "Арест цензора в Москве, как и заключение в тюрьму не-


--------------------------------------------------------------------------------

1 Н. Барсуков, Жизнь и труды М. П. Погодина, т. III, стр. 84.



стр. 151


--------------------------------------------------------------------------------

скольких нарушителей порядка в театре этой столицы, усилили беспокойное настроение умов. Слышались нелепые речи"1.

Во время своего неожиданного приезда в Москву ранней весной 1830 года Николай I "милостиво" обошелся с пострадавшим Глинкой. Однако, по словам Погодина, Аксаков, услыхав о царской "милости" по отношению к Глинке, "принял это известие сухо" 2. Для него, очевидно, стало ясно, что "статьи сатирические", для которых предназначался отдел "Нравы", могут затрагивать лишь ограниченный круг явлений общественной жизни. А ему хотелось бы еще написать о ряде злоупотреблений на государственной службе, в первую очередь в полиции.

О таких намерениях Аксакова мы узнаем из примечания издателя к "Рекомендации министра"; его любопытное примечание до сих пор не привлекало внимания биографов Аксакова. В нем Погодин привел отрывок из аксаковского письма к нему, содержавшего следующий вопрос: "Можете ли вы напечатать некоторые статьи о злоупотреблениях, преимущественно тех, кои можно делать на полицейских местах. Прося у вас ответа печатного, имею честь и проч. Декабря 21, 1829" ("Московский вестник", 1830, стр. 118).

На этот вопрос Погодин отвечал в примечании, что имеется цензура, "которая, разумеется, не пропустит непозволительного", и "в ободрение" автору указывал "на примеры негодяев полицейских, представленные в Выжигине (романе Булгарина. - Н. Л.) и принятые благосклонно от высшего начальства".

Примечание к "Рекомендации министра" представляет несомненный интерес тем, что свидетельствует о дальнейших намерениях Аксакова по части нравоописаний. Из него мы с точностью узнаем также, что анекдот о министре отнюдь не был единственным опытом писателя в этом жанре.

Дело в том, что это примечание начиналось словами: "Издатель получил сии статьи...". Дальше в цитированном отрывке аксаковского письма и в ответе на него Погодина речь шла о трех нравоописательных "статьях", включая "Рекомендацию министра". Таким образом, не только этот фельетон, но и две следующие за ним заметки в этом номере, - бесспорно аксаковские. Одна из них под заглавием "Единодушие" напечатана за тою же подписью "N", а следующая - "Современный вопрос" - без подписи, очевидно по техническому недосмотру. Последней заметкой и заканчивается в этом номере отдел "Нравов".

"Единодушие" - малозначительный анекдот, касающийся картежной игры. Но "Современный вопрос" - несравненно острее. Центральной фигурой этого рассказа является некто "занимающий весьма выгодное место" и величаемый "его превосходительство", который устраивает своему знакомому заем в 2000 рублей


--------------------------------------------------------------------------------

1 "Красный архив", т. 38, М. 1930, стр. 133 - 134.

2 Н. Барсуков, Жизнь и труды М. П. Погодина, т. III, стр. 4.



стр. 152


--------------------------------------------------------------------------------

у одного из подчиненных ему чиновников. При этом выясняется, что у всех служащих под его начальством имеются в наличности только золото и серебро, но отнюдь не ассигнации. "Его превосходительство" объясняет это тем, что они "ведут себя чисто", ибо он бережет свою репутацию. Однако автор закончил фельетон многозначительным вопросом: "Почему у чиновников ныне встречается чаще золото, чем ассигнации?" Он, видимо, имел в виду различные финансовые махинации, связанные с повышением стоимости ассигнаций к концу 20-х годов.

Итак, биограф Аксакова имеет основания заключить, что к 30-му году у писателя созрело решение взяться за сатирическое изображение современных нравов. Это предположение подкрепляется дальнейшим просмотром страниц "Московского вестника" за 1830 год. В N 2 журнала имеются еще две нравоописательные заметки за тою же аксаковской подписью "N". В одной из них ("Неожиданное открытие") изображено типичное для того времени явление - дворянское ростовщичество. Другая ("Невольный благотворитель") касается самого распространенного обычая "благодарить" чиновника, оказавшего содействие просителю. На этот раз автор поведал об одном "бескорыстном и просвещенном чиновнике" "неустрашимой" честности, который, "вероятно, защищая правду слабого перед неправдою сильного", помог однажды какому-то человеку, но полученные от него в благодарность вина передал в больницу для арестантов: "от неизвестного".

Таким образом, в двух первых номерах "Московского вестника" за 1830 год в отделе "Нравы" имеется пять "анекдотов", принадлежность которых Аксакову не вызывает сомнения. Все они должны быть учтены будущим составителем его полного собрания сочинений.

Однако и этим нельзя ограничиться. В последующих номерах того же журнала напечатано еще пять нравоописательных "статей" уже без всякой подписи, но, судя по их содержанию и редакционным примечаниям, также аксаковские. Три из них в N 3 за тот же год, а две другие - в N 10. Все они, бесспорно, принадлежат одному и тому же автору, так как Погодин снабдил их следующими примечаниями: "Приносим усердную благодарность достопочтенной особе, доставившей сии три статьи к издателю" (N 3, стр. 321) и "См. N 3" (N 10, стр. 278).

В это время Аксаков был цензором, так что выражение "достопочтенная особа" по отношению к нему явилось вполне оправданным, не говоря уж о приятельских отношениях, которые существовали тогда между ним и издателем "Московского вестника". Но почему же он напечатал свои заметки о нравах без подписи?

Возможно, что это было сделано по инициативе Погодина с тем, чтобы избегнуть частого повторения одних и тех же подписей и создать видимость многочисленности авторов. Дело в том, что в первых двух номерах "Московского вестника" отдел "Нравы"

стр. 153


--------------------------------------------------------------------------------

был заполнен почти исключительно аксаковскими материалами (только один очерк в N 2 принадлежал другому автору). Вдобавок буквой "N" Аксаков подписывал не только нравоописания, но и некоторые другие статьи и заметки. Поэтому было бы вполне естественно, если бы издатель, приняв новые аксаковские фельетоны, попросил его изменить или совсем снять свою подпись.

В пользу того, что автором этих пяти заметок был Аксаков, говорит и то обстоятельство, что в их публикации произошел большой перерыв: первые три из них были напечатаны незадолго до инцидента с "Рекомендацией министра", а остальные - только через три месяца. Видимо, обескураженный судьбой фельетона о министре, Аксаков в течение некоторого времени считал неудобным для себя продолжать публикацию своих наблюдений бытописателя, тем более что теперь нужно было всячески остерегаться "неблагонамеренности": изображать злоупотребления на полицейских должностях нечего было и думать.

Этих соображений было бы недостаточно для атрибуции упомянутых пяти заметок Аксакову, если бы в пользу такой гипотезы не говорило также их содержание.

В первой заметке, озаглавленной "Таланты", речь идет о девушках, учившихся у иноземных мастеров пению и другим искусствам, но забросивших эти занятия после замужества, вместо того чтобы передать свои "дарования" детям, а не нанимать для них, в свою очередь, новых "иностранных артистов" (N 3, стр. 321 - 322).

Следующая заметка ("Занятия") высмеивает тех, кто предается явно бесполезным занятиям. Видя, как школьный учитель заставляет детей, чтобы они не шалили, строить из песка плотину, беспрестанно размываемую, разумный крестьянин советует ему лучше велеть "ребятам перед окнами канал вычистить, от которого вся улица заразилась". Автор присоединяется к этому мнению и рассказывает о помещике, который для укрепления здоровья переставляет стулья с места на место, "а между тем поля его плохо обработаны, двор загажен, лошади и весь скот едва двигаются и все хозяйство грозит падением!" (N 3, стр. 323).

Положительный образ простого русского человека, возникший в этой заметке в противовес образу никчемного дворянина, занимает центральное место в третьем рассказе "Анекдот". Писатель поведал в нем о нравственном подвиге крестьянина, который ценою собственной жизни спас своего малолетнего внука во время страшной вьюги. "Иностранные писатели давно бы во многих журналах пышными панегириками прославили сей поступок. У нас просто молчат и, слушая рассказы, не дивятся, кажется потому, что сии поступки редкостью не удивляют - причина хороша: худо, когда добродетели дивятся и чудом почитают", - заключает автор, и мы узнаем здесь знакомые аксаковские воззрения, интонацию и фразеологию (N 3, стр. 324).

стр. 154


--------------------------------------------------------------------------------

Уже в переводе X сатиры Буало Аксаков мимоходом упомянул о "честных крестьянах", которых презирает столичная дворянка, проливающая слезы по поводу отъезда в деревню. (Кстати сказать, эта подробность целиком аксаковская.) В этом сказалось уважительное отношение писателя к крестьянству, усвоенное им, по его словам, еще в детстве. Так что утверждение моральной высоты русского крестьянства и связанное с ним чувство национальной гордости, выраженные в "Анекдоте", полностью созвучны взглядам Аксакова.

Обратимся к двум остальным заметкам, напечатанным уже в N 10 "Московского вестника". В первой из них ("Дружба") иронически вопрошается, почему "ни один витиеватый автор", воспевающий классические примеры дружбы, не опишет, например, двух друзей, новых Ореста и Пилада: взяточника-судью и его "пронырливого секретаря", совместно старающихся увеличить их "общие доходы" (стр. 278 - 279). Корыстолюбие судейского сословия - излюбленная тема Аксакова; вспомним обличения судебного "разбоя" в его переводах из Буало.

Вторая заметка ("Недозрелость") отразила политический консерватизм ее автора, выступившего с критикой "недозрелых" юношей, наскоро "напичканных" науками. Для них, говорит он, "всякая власть делается несносною: давай бредить системами, новыми порядками и т. д." (стр. 280 - 281). Этот выпад против передовой молодежи также вполне в духе идеологии Аксакова, у которого самая резкая критика частных язв русского государства совмещалась с полной "благонамеренностью" в отношении к политическому строю царизма.

Во второй половине 1830-го года отдел "Нравов" в "Московском вестнике" совсем зачах, возможно в связи с бурными событиями внутренней и зарубежной жизни и усилением цензурных строгостей. (Кстати сказать, с N 13 по 24 журнал цензуровал уже сам Аксаков.) Таким образом, участие Аксакова в этом отделе ограничилось первым полугодием 1830 года, а в следующем году журнал прекратил свое существование.

Продолжал ли Аксаков печатать свои нравоописательные "анекдоты" после прекращения "Московского вестника"? Этот вопрос нуждается еще в пристальном изучении. Но есть основания полагать, что сотрудничество Аксакова в "Молве" не ограничилось театральными рецензиями. И в 1831, и в 1832 годах на страницах этого издания систематически появлялась одна из довольно многочисленных псевдонимных подписей Аксакова "NN". Правда, под этой чрезвычайно распространенной подписью там печатались, вероятно, не только его заметки; но ряд "анекдотов" и некоторые другие материалы, судя по их манере и содержанию, очевидно, принадлежали именно ему, например: "Старинный анекдот"

стр. 155


--------------------------------------------------------------------------------

на тему о судьях-взяточниках (1831 г., N 11); "Анекдот" об уездном подьячем, который помог местному капитан-исправнику ответить на запрос статистического порядка: "Какие певчие птицы водятся в том краю и в каком количестве" (1831 г., N 12); "анекдоты" о дьячке убийце-мистификаторе (1832 г., N 1) и об уездном городничем и ссыльном магистре прав (1832 г., N 35).

Кроме того, в N 14 "Молвы" за 1832 год был напечатан анекдот о почтмейстере, которому принесли пакет, адресованный в Оренбургское губернское правление, в город Уфу, чего он долго не мог уразуметь, отказываясь принять такое почтовое отправление. Этот анекдот в отличие от названных выше подписан двумя звездочками, но оренбургская тема и слог, которым он рассказан, говорят о том, что автором его был Аксаков.

В "Молве" 1832 года обращает на себя внимание также цикл сатирических "Заметок старика-юриста" за подписью: "А......

В них рассказано о различных случаях беззакония должностных и частных лиц (N 85, 86, 89). Возможно, что и они принадлежат Аксакову, а также некоторые статейки, касающиеся взяточничества и напечатанные без подписи: "Самые простые мысли, которые не всякому приходят в голову", "Взятки" и "Судейские подвиги" (N 23, 35, 38). В последней из них представлены действующие лица капнистовой комедии "Ябеда", подвизающиеся в новых исторических условиях.

В 1832 - 1834 годах в Казани издавался журнал "Заволжский муравей", который цензуровался в Москве; первым его цензором был Аксаков (до N 8 включительно). В отделе нравописаний "Заволжского муравья" мы встречаем подписи: "А" и "А...в" под "анекдотами" на тему о тяжбах и связанных с ними судебных злоупотреблениях (1833 г., N 1, 14). За подписью "А...в" здесь печатались также и сатирические "Известия, полученные чрез черемисский телеграф" (1833 г., N 15 и 17). Известно, что Аксаков подписывался буквой "А"; известна и его подпись "А - в"; так что указанные материалы в "Заволжском муравье" почти наверняка принадлежали ему, бывшему студенту Казанского университета, а затем цензору этого журнала, в котором сотрудничали университетские профессора.

В "Заволжском муравье" за 1832 год имеется еще один аксаковский псевдоним: "NN". Им подписано стихотворение "Сатирик и дюжинный писатель", представляющее диалог между Рифминым и Сатириком. Рифмин упрекает Сатирика за то, что его "грубый, твердый" резец



Язвит без устали, как выточенный нож,
Подьячих, игроков, и барынь, и вельмож -





и причиняет поэту массу неприятностей. На это Сатирик ответствует, что зато его читают и о нем говорят, тогда как до Рифмина никому нет дела (N 15, стр. 827 - 828). Язык, интонации этого

стр. 156


--------------------------------------------------------------------------------

стихотворения близко напоминают аксаковский перевод VIII сатиры Буало. Если его действительно написал Аксаков (а это очень вероятно), мы имеем случай лишний раз убедиться в том, что поприще сатиры было для него отнюдь не случайно.

Обращение к жанру нравоописаний показательно для творческого формирования Аксакова. Та "склонность к наблюдению нравов", в которой он признавался, говоря о своем отношении к природе (вступление к "Рассказам о воспоминаниях охотника"), проявилась у него в еще большей степени в сфере бытописания. Какой бы темы ни касался он в своих произведениях, будь то уженье, охота или семейные воспоминания, он всегда оставался точным и метким художником "нравов" того мира, который являлся предметом его повествования, никогда не выходя из границ строго фактической правды изображения.

Вместе с тем реалистический метод Аксакова был далек от бесстрастной объективности наблюдателя-регистратора. Наоборот, писатель не был чужд стремления активно вмешаться в жизнь споим словом, посильно содействовать исправлению общественной нравственности. Нравоописательные заметки Аксакова вместе с переводами сатир Буало дают наглядное представление об этом духе гражданственности в его ранней литературной деятельности, о той тенденции его творчества, которая совершенно незаслуженно игнорируется (разумеется, и преувеличивать ее значение было бы также неправильно).

Произведения, составившие Аксакову славу выдающегося писателя, чужды сатирическим приемам изображения. Однако было бы ошибкой сделать на этом основании вывод о том, что в поздний период творчества, в годы расцвета дарования писатель изменил свой взгляд на значение жанра сатиры. С достаточной определенностью он высказал свои соображения на этот счет в переписке с К. А. Трутовским в 1855 году по поводу намеченных художником сюжетов картин. Аксаков предостерег Трутовского от легковесности и недостаточной общественной значимости произведений бытового жанра, указав ему на то, что "предмет сатиры должен быть важен"'. Он одобрил, например, задуманный художником сюжет "Дележ попов", хотя с сожалением отметил полную невозможность выставить где бы то ни было такую картину.

Рассмотренные выше материалы вносят существенные коррективы в давно укоренившееся представление об Аксакове как о писателе, который был принципиально чужд и даже чуть ли не враждебен сатирическим приемам изображения. Необходимы дальнейшие разыскания и в этом направлении, и вообще в области газетно-журнальной деятельности Аксакова, имеющей несомненный интерес для характеристики его писательского облика.

В числе материалов ранней литературной деятельности Аксакова должны быть учтены, например, никем еще не зарегистриро-


--------------------------------------------------------------------------------

1 "Русский художественный архив", 1892, вып. III - IV, стр. 131.



стр. 157


--------------------------------------------------------------------------------

ванные его заметки по вопросам образования, которые были напечатаны в 1832 году в "Молве" за подписью "С. А.". Первая из них помещена в N 48 под заглавием: "Письмо в Витебск. Г. И. К-му", то есть Григорию Ивановичу Карташевскому (мужу сестры Аксакова), бывшему в то время попечителем Белорусского учебного округа. В этой заметке речь идет о пансионе проф. М. Г. Павлова; одобряя программу этого учебного заведения, автор особо приветствовал преподавание в нем курса сельского хозяйства. В N 53 им же дано описание экзамена в пансионе Павлова, а в N 72 рассказано об училище глухонемых в Москве. Все три корреспонденции, написанные в типичной аксаковской манере - просто, легко, свободно, - со своей стороны, дают представление о живом интересе писателя к современности и о его незаурядных данных журналиста.

Нужно продолжить также и розыски аксаковских отзывов о явлениях литературной и концертно-театральной жизни. С. Машинский впервые включил целый ряд новых рецензий в собрание сочинений Аксакова, но еще ряд заметок должен быть учтен дополнительно. Например, в "Молве" (1831 г., N 52) за подписью "NN" напечатано "Извещение" о спектакле в пользу детей А. М. Сабурова, содержащее развернутую характеристику артиста; эта заметка, очевидно, написана Аксаковым. Под тою же подписью в "Молве" (1832 г., N 39) помещена рецензия на комедию Шаховского "Не любо не слушай, а лгать не мешай", видимо, также аксаковская. Наконец, имеющаяся в той же газете "Московская сцена" (1832 г., N 100), подписанная теми же двумя буквами, наверняка принадлежит Аксакову; она воспроизводит в драматической форме толки и споры москвичей по поводу первых представлений оперы Верстовского "Вадим", написанной по либретто, которое было составлено самим Аксаковым на основе поэмы Шевырева.

Несомненно, что Аксаков обладал задатками разносторонне одаренного литератора-журналиста, способного быстро отзываться на самые различные явления действительности, как положительного, так и отрицательного характера. Ему была свойственна и сатирическая острота очеркиста-бытописателя, и резкая полемичность мнений театрального рецензента, и страстно доброжелательное отношение ко всему передовому в жизни русского театра. Аксаков явился горячим пропагандистом новаторских достижений Мочалова и Щепкина, защитником реалистических принципов сценического искусства, и это имеет первостепенную важность для характеристики его ранней деятельности. При этом не следует, конечно, забывать и о других, менее значительных, но также интересных страницах его творческой биографии.

стр. 158