Вопрос о тексте стихотворения Лермонтова "Прощай, немытая Россия", одного из шедевров русской политической лирики, представляет немалый интерес. Единая точка зрения на этот предмет еще не выработана, и в разных изданиях Лермонтова стихотворение печатается по-разному, в зависимости от взглядов и вкусов того или иного текстолога.

Учитывая сложность вопроса (отсутствие автографа и наличие списков, содержащих разночтения), редакция находит целесообразным его научное обсуждение. Публикуя ниже две дискуссионных статьи, авторы которых стоят на противоположных позициях, редакция приглашает читателей журнала, особенно литературоведов и текстологов, высказать сере мнение по существу затронутых вопросов.

Следует надеяться, что соответствующие научные учреждения, в частности Институт русской литературы Академии наук СССР, обсудят публикуемые материалы и вынесут авторитетное решение относительно текста лермонтовского стихотворения.

Стихотворение Лермонтова "Прощай, немытая Россия" впервые появилось в печати в 1887 году. За истекшие с тех пор семьдесят лет единая точка зрения по вопросу о тексте одного из важнейших произведений великого поэта не была достигнута. Это оправдывает попытку внести ясность в очень сложный и спорный вопрос.

Восьмистишие Лермонтова было напечатано П. Бартеневым в "Русском архиве" (1890, N 11, стр. 375) как "неизданное" и "записанное со слов поэта" современником. Бартенев дал такое чтение стихотворения:



Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, им преданный народ.
Быть может, за стеной Кавказа
Сокроюсь от твоих пашей,
От их всевидящего глаза,
От их всеслышащих ушей.





стр. 159


--------------------------------------------------------------------------------

В этой публикации удивляло утверждение Бартенева, что стихотворение не издано, между тем как оно уже было известно в чтении П. Висковатова ("Русская старина", 1887, N 12, стр. 738 - 739), воспроизведенном им же в первом томе вышедшего под его редакцией Собрания сочинений Лермонтова (1889).

Висковатов давал следующие разночтения: стих 5-й - за хребтом Кавказа; стих 6-й - укроюсь от твоих вождей. Слово вождей Висковатов дал в разрядку, как бы давая этим понять, что оно условно заменяет истинное чтение. Конечно, заменять слово пашей словом вождей не имело смысла. Очевидно, Висковатов располагал списком с иным чтением 6-го стиха.

Наконец, в 1910 году редактор академического Собрания сочинений Лермонтова Д. Абрамович напечатал стихотворение (т. II, стр. 336-337), дав новое чтение стиха 4-го - И ты, послушный им народ. Стих 5-й совпадал с редакцией Висковатова (Быть может, за хребтом Кавказа), а стих 6-й читался - Укроюсь от твоих пашей. Д. Абрамович указал в примечании к стихотворению, что он воспроизводит текст по списку Лермонтовского музея неточно, печатая пашей вместо ц..ей (то есть царей).

В Полном собрании сочинений Лермонтова изд. "Academia" (т. II, М. -Л. 1936, стр. 88) Б. Эйхенбаум повторил чтение Д. Абрамовича, изменив, однако, слово пашей на царей. Б. Эйхенбаум указал, что источником его чтения было письмо Бартенева к П. Ефремову от 9 марта 1873 года (собрание Пушкинского дома), в котором он писал: "Вот еще стихи Лермонтова, списанные с подлинника". Такое чтение стихотворения удержалось и в последующих изданий Лермонтова.

Возврат к тексту "Русского архива" 1890 года осуществлен шеститомным изданием сочинений Лермонтова (1954, т. II, стр. 191). Однако редакция испытала несомненные колебания в выборе основного текста, так как тут же под строкой поместила чтение Бартенева 1873 года. В примечании к стихотворению оговорено, что текст "Русского архива" 1890 года представляется "наиболее вероятным", тем более что он, а не конкурирующий с ним был избран Бартеневым для опубликования.

В редакции "Русского архива" 1890 года привел также стихотворение И. Андроников1. В отличие от шеститомного издания он развернул аргументацию общественно-исторического и филологического характера в пользу этой редакции и сообщил под строкой разночтение послушный им. Вариант с царями он вполне последовательно признал не лермонтовским.

После выхода обоих указанных изданий Лермонтова К. Пигарев опубликовал найденный им список стихотворения из фонда Н. Путяты2. Список этот сделан рукой Бартенева с его припиской: "С подлинника руки Лермонтова". По справедливым соображениям автора статьи список относится к 70-м годам и, восходит к тому же прототипу, с которого Бартенев снял копию для Ефремова. Однако он имеет разночтение в стихе 4-м - И ты, покорный им народ.

К. Пигарев полагает, что копия, посланная Путяте на отдельном листе, была сделана тщательно, с заботой о точности текста, тогда как в письме к


--------------------------------------------------------------------------------

1 М. Ю. Лермонтов, Полн. собр. соч., библиотека "Огонек", т. 1, М. 1953, стр. 320.

2 К. Пигарев, Новый список стихотворения Лермонтова "Прощай, немытая Россия", "Известия Академии наук СССР", Отделение литературы и языка, 1955, т. XIV, вып. 4, стр. 372 - 373.



стр. 160


--------------------------------------------------------------------------------

Ефремову текст воспроизводился, вероятно, уже по памяти. В этих условиях действительно вполне возможна замена слова его синонимом, тем более что в данном случае в стих он уложился. К. Пигарев приходит к выводу, что список из архива Путяты отныне должен считаться достовернейшим источником стихотворения "Прощай, немытая Россия" и текст его следует признать основным.

Точка зрения К. Пигарева была поддержана В. Нечаезой в статье "Проблема установления текстов в изданиях литературных произведений XIX и XX веков"1. В этой статье В. Нечаева ставит в вину И. Андроникову приведенные им доводы в доказательство преимуществ редакции "Русского архива", между тем как этот текст, "записанный со слов поэта современником", по ее мнению, должен уступить место более авторитетному, "списанному с подлинника". Филиппика В. Нечаевой против И. Андроникова противоречит ее же утверждению, что "при наличии нескольких источников текста (копий, списков текстолог не может миновать анализа общественно-политического и исторического содержания текста" (стр. 52).

Полагаю, что доводы К. Пигарева и В. Нечаевой в пользу обязательного признания текста списка из фонда Путяты основным не убедительны: оба исследователя приняли на веру формальную характеристику списков, не разобрав вопрос по существу.

В самом деле. Преимущество списка из фонда Путяты состоит якобы в том, что он сделан непосредственно с оригинала, тогда как редакция "Русского архива" дошла до нас с помощью одного посредника. В основе этого суждения лежит предпосылка, что утверждения Бартенева по поводу обоих списков пересмотру не подлежат, то есть что он являлся, с одной стороны, первоклассным публикатором, с другой - неоспоримым знатоком почерка Лермонтов". И то и другое его качества мы обязаны подвергнуть сомнению.

Наряду с общеизвестными заслугами П. Бартенева нельзя не отметить крайний дилетантизм его публикаторских приемов, отражающий уровень текстологической методологии прошлого века. В данном случае Бартенев, снимая две копии с одного оригинала, умудрился напутать чтение стиха 4-го. Мы вправе также допустить, что Бартенев мог принять список за оригинал Лермонтова, что, кстати сказать, случалось со специалистами и в более поздние времена. Только предположив такую ошибку, можно объяснить, почему в 1890 году Бартенев, публикуя текст стихотворения в "Русском архиве", характеризовал его как неизданный. Очевидно, он к этому времени усомнился в достоверности того "подлинника", с которого он послал копии Ефремову и Путяте и который, видимо, восходил к тому же прототипу, что и список, использованный Висковатовым. О публикации последнего Бартенев, конечно, не мог не знать, однако он и ее "отменил", заявив о том, что стихотворение не издано.

Все эти соображения позволяют нам до поры до времени признать список Бартенева 70-х годов (фонд Путяты) и оригинал его публикации 1890 года равноценными источниками, хотя предпочтение самого Бартенева, несомненно, на стороне последнего.

Оба документа лишены точных паспортов. В первом случае достоверность


--------------------------------------------------------------------------------

1 Сб. "Вопросы текстологии", Институт мировой литературы имен" А. М. Горького АН СССР, М. 1957, стр. 29 - 88.



стр. 161


--------------------------------------------------------------------------------

оригинала сомнительна (иначе зачем бы Бартеневу от него отказываться?) и происхождение документа неизвестно. Во втором случае происхождение документа также неизвестно, так как имя современника Лермонтова, записавшего текст, скрыто. Ввиду наличия равноценных источников текст должен быть подвергнут анализу.

Не буду повторять доводов И. Андроникова, высказанных им в поддержку чтения "Русского архива" 1890 года1. Отмечу лишь, что им правильно указан смысловой разрыв, который неизбежно произойдет между двумя строфами стихотворения, если в стихе 6-м читать царей. Вполне уместно также соображение И. Андроникова о необычной для Лермонтова рифме царей - ушей. Здесь я хотела бы лишь остановиться на поднятом им вопросе о распространенности в русской поэзии иносказаний типа паши.

Совершенно бесспорно, что в России скованная цензурными тисками передовая литература нередко иносказательно обличала русское самовластье, изображая его под видом восточных деспотических режимов. В связи с быстро возраставшим в XVIII веке интересом к странам Востока критика общественных порядков и в Западной Европе зачастую окрашивалась в условно-восточный колорит (Монтескье, Вольтер и другие). На русской почве процесс создания условно-восточной "шифрованной" литературы поддерживался, помимо общеевропейских факторов, всем сложным комплексом взаимоотношений России со странами Востока, неизменно повышавшим в русском обществе интерес к ним.

Ограничивать, однако, затронутый здесь вопрос "подцензурной" иносказательной литературой восточной окраски значило бы неправомерно его сузить. Ведь существовали и такие произведения, в которых "ориентализация" русской темы вызывалась отнюдь не желанием затруднить ее выявление. Напротив, восточный колорит их должен был способствовать раскрытию этой темы, обличению тех сторон русской жизни, которые в силу исторически обусловленной отсталости стран Востока презрительно именовались у нас "азиатчиной". Блестящим образцом такого произведения может служить "Фелица" Державина. Тактический расчет автора этого "перевода с арабского" состоял в том, что Екатерина, с первых же строк угадав себя в апологетическом образе киргиз-кайсацкой царевны, должна была безошибочно узнать и своих вельмож в сатирически очерченных и портретно достоверных мурзах.

Перенос актуальной для русской действительности социально-политической проблематики в восточные условия был настолько распространен, что критерий условно-восточного иносказания позволяет объединить в очень широких хронологических рамках произведения самого неравноценного идейно-художественного содержания, самых разнородных приемов раскрытия подлинной русской темы в маскирующем ее восточном обличье. Чтобы дать представление об этой пестроте восточно-иносказательной литературы, достаточно назвать такие произведения, как трагедию Майкова "Фемист и Иеронима" (1774), оду Державина "Видение Мурзы" (1783), сказку Крылова "Каиб" (1792), поэму Полежаева "Иман-Козел" (1826), стихотворение Лермонтова "Жалобы турка" (1829), фельетон в стихах Курочкина "Письмо об России Фукидзи-Жен-Ициро" (1862) и т. д.


--------------------------------------------------------------------------------

1 М. Ю. Лермонтов, Полн. собр. соч., библиотека "Огонек", т. 1, стр. 402 - 403.



стр. 162


--------------------------------------------------------------------------------

Насколько стойкой была эта традиция, можно судить по тому, что К. Бальмонт отозвался на расправу казаков со студентами-демонстрантами у Казанского собора 4 марта 1901 года стихотворением:



То было в Турции, где совесть вещь пустая,
Там царствует кулак, нагайка, ятаган,
Два-три нуля, четыре негодяя
И глупый маленький султан и т. д.1




Произведения с условно-восточной стилизацией русской темы (в обеих ее разновидностях - "эзоповской" и прозрачной) способствовали распространению в русском языке слов, восходивших преимущественно к социально-политической терминологии использованных образцов и употреблявшихся уже не только в своем прямом, вполне конкретном значении, но - применительно к русской действительности - и в новом, переносном. Такие, например, слова, как "султан", "паша", "янычар", "башибузук", "ятаган", "сатрап", "калиф", "гарем", "богдыхан" и проч., а также наряду с ними географические названия, переносно используемые, вызывали даже за пределами восточных сюжетов, в чуждой им лексической среде вполне устойчивые ассоциации, приобретая здесь особую экспрессивность.

Стилистическая ценность этих подвергшихся быстрой метафоризации слов и географических названий в том именно и состояла, что они концентрировали сложные социально-бытовые явления, заключая одновременно их оценку.

Пушкин мог, например, в лишенный восточного колорита текст оды "Вольность" включить стих: "Как звери, вторглись янычары!" Он знал, что эта метафора привычна русскому читателю и будет им воспринята в полном соответствии с намерением автора. Когда же Пушкину понадобилось выразить свое отношение к политическому режиму Александра I, ему достаточно было сказать в письме к С. И. Тургеневу (1821): "Поздравляю вас ... с благополучным возвращением из Турции чуждой в Турцию родную". В обоих этих случаях, как это явствует из контекста, янычар и Турция употреблены образно-фигурально и целей маскировки не преследуют.

Возвращаясь к стихотворению "Прощай, немытая Россия", следует подчеркнуть, что и в данном случае оглядки на цензуру не было. Поэтому ошибочно утверждение В. Нечаевой, что, восстанавливая пашей в стихе 6-м стихотворения, "огоньковское" (а стало быть, и академическое) издание вернулось к "подцензурному тексту"2.

Совершенно очевидно, что Лермонтов не только не имел, но и не мог иметь намерения публиковать это стихотворение. Не приспосабливал он его и к цензурным условиям на случай обнаружения его текста. Зашифровать одно только слово в этом крамольном от начала до конца восьмистишии было бы, конечно, самозащитой с негодными средствами. Если Лермонтов и ввел в свой текст пашей, то в этом менее всего следует усматривать уловку конспиратора. Метафора паши, отнесенная Лермонтовым к голубым мундирам, то есть жандармам, осуществлявшим в стране политический сыск, привлечена была поэтом, чтобы


--------------------------------------------------------------------------------

1 Валерий Брюсов, Дневники 1891 - 1900, М. 1927, стр. 102 и 176.

2 В. С. Нечаева, Проблема установления текстов в изданиях литературных произведений XIX и XX веков, стр. 51.



стр. 163


--------------------------------------------------------------------------------

заклеймить ничем не ограниченное беззаконие их действий, сравнимое разве только с безудержным произволом высших сановников султанской Турции. Сгущая эти картины произвола в знакомый образ, Лермонтов стремился к повышению речевой экспрессии, то есть решал здесь чисто стилистические задачи.

По поводу рассматриваемого стихотворения И. Андроников пишет: "...трудное и нерусское слово "пашей" в устной передаче было утрачено, а необходимость удержать рифму превратила жандармов в царей"1. Независимо оттого, что рифма получилась очень слабая, с этим никак согласиться нельзя. Именно потому, что процесс метафоризации иноязычного термина паша начался в русской языковой практике еще до Лермонтова, именно потому, что это слово уже не воспринималось как "трудное и нерусское" и новая смысловая нагрузка его стала привычной, Лермонтов и счел возможным ввести его в текст своей взволнованной инвективы против Третьего отделения - этого крайнего выражения полицейской монархии Николая I.

Привнесение же в текст списков слова царей требует иного объяснения, которое я попытаюсь ниже дать.

В. Нечаева критикует И. Андроникова за то, что в его аргументации в пользу редакции стихотворения "Русского архива" "нет ни слова о том, как меняется политическое звучание произведения от замены "послушного" жандармам русского народа на "им преданного" и насколько мог быть для Лермонтова "характерен" подобный эпитет в применении к народу"2.

Сошлюсь по этому поводу на справедливые слова самой же В. Нечаевой: "Текстолог, предметом изучения которого является произведение художественного слова, должен быть специалистом языка той эпохи, к которой относятся подготовляемые им к печати тексты писателей"3.

Приведу также ценное наблюдение А. Шапиро из его содержательных "Текстологических заметок". Касаясь трудностей, подстерегающих текстолога в его работе, А. Шапиро пишет: "Обращают на себя внимание случаи, когда употребленное писателем слово само по себе, вне контекста, никаких сомнений вызывать не может, однако в данном контексте оно кажется на первый взгляд неуместным либо воспринимается не в том значении, какое придано ему автором"4.

Перед нами подобный случай, Одно из значений слова предать - "вероломно отдать во власть кого-либо". И для этого значения глагола причастие страдательного залога прошедшего времени было преданный. Впоследствии оно архаизировалось.

Седьмого ноября 1890 года Короленко откликнулся на публикацию восьмистишия "Прощай, немытая Россия" в "Русском архиве" записью в дневнике. Никакого недоумения слово "преданный" у него при этом не вызвало5.


--------------------------------------------------------------------------------

1 М. Ю. Лермонтов, Полн. собр. соч., т. 1, стр. 403.

2 В. С. Нечаева, Проблема установления текстов в изданиях литературных произведений XIX и XX веков, стр. 52.

3 Там же, стр. 85-86.

4 А. Б. Шапиро, Текстологические заметки, сб. "Академику В. В. Виноградову", Изд. АН СССР, М. 1956, стр. 288.

5 В. Короленко, Полн. собр. соч., Посмертное издание. Дневник 1881-1893 гг., т. 1, Госиздат Украины, Харьков, 1925, стр. 219.



стр. 164


--------------------------------------------------------------------------------

Любопытно вспомнить стихотворение М. Михайлова "Преданность", в котором обыграны различные значения слова предан:



Преданность вечно была в характере русского люда.
Кто ли не предан теперь? Ни одного не найдешь.
Каждый, кто глуп или подл, наверное предан престолу;
Каждый, что честен, умен, предан, наверно, суду.





Основываясь на сказанном, можно предложить следующую рабочую гипотезу о происхождении различных списков стихотворения "Прощай, немытая Россия".

Оригинал - возглас горечи и негодования поэта, "преданного" вместе со всем народом "голубым мундирам" - точно воспроизведен Бартеневым в "Русском архиве" 1890 года. Весь эмоциональный строй восьмистишия, как и обстоятельства, вызвавшие его в 1841 году к жизни (предписание Лермонтову в 48 часов выехать из Петербурга в полк, на Кавказ), дают основание предполагать, что оно было написано "не переводя дыхания", создано без длительных исканий средств выражения. Трудно в силу этого предположить существование авторских вариантов. Трудно также допустить, чтобы автограф стихотворения - тяжкая улика против его автора - мог уцелеть. Стихотворение продолжало жить в списках.

Спустя известный срок новый читатель, уже не понимая слова преданный в значении, употребленном Лермонтовым, заподозрил в стихе 4-м порчу текста и внес по догадке исправление. Получили хождение списки со стихом: И ты, покорный им народ. Такое чтение присутствовало и в списке, принятом Бартеневым за оригинал и скопированном им для Путяты. В письме к Ефремову Бартенев уже по памяти изменил покорный на послушный. Это породило еще один вариант, перешедший в новые списки.

Этими конъектурами копиистов "исправления" воображаемых искажений текста не ограничились. Появились списки, в которых слово пашей вопреки контексту было заменено словом царей.

Такие списки, очевидно, исходили из революционно-демократических кругов и должны быть датированы 60-ми годами. Деятели этой поры русского революционно-освободительного движения, призывая народ к борьбе с самодержавием, истолковывали лучшие образцы политической лирики прошлого в соответствии с историческими задачами своего времени.

Ровесниками списков восьмистишия Лермонтова со словом царей в стихе 6-м были списки пушкинской "Деревни", в которых слова "Я променял порочный двор Цирцей" читалось: "Я променял порочный двор царей". Подобные списки, содержащие поздние варианты к тексту поэта, представляют несомненный интерес, отражая читательское восприятие того или иного произведения. В годы угнетения вольного русского слова образы поэта принимаются читателями за шифры и по-своему ими осмысляются.

П. Висковатов, не раз уличенный в приверженности к контаминированным текстам, опубликовал стихотворение по сравнительно исправному, восходящему к оригиналу тексту, но видал, очевидно, и список со словом царей. Увлекшись новацией, он не решился, однако, внести это слово в стих 6-й, но, доверившись новому чтению, зашифровал его словом вождей, чем к обесценил первую публикацию восьмистишия.

стр. 165


--------------------------------------------------------------------------------

При размножении текста без должной текстологической культуры или при записи его по памяти легко могли возникнуть такие искажения, как укроюсь вместо сокроюсь (тем более что первая форма понемногу вытесняла вторую); или за хребтом вместо за стеной.

Действительно, первая публикация стихотворения в "Русской старине" скорее всего и побудила современника, хранившего текст, записанный со слов Лермонтова, сообщить его Бартеневу для опубликования в исправление ошибочного, висковатовского. Мы этого современника не знаем, но Бартенев знал его и счел авторитетным источником. В дальнейшем редакторы стихотворения под гипнозом утверждения Бартенева 70-х годов, им же самим в 1890 году отмененного, печатали в стихе 6-м царей.

Редакторы "огоньковского" и шеститомного изданий поступили совершено правильно, избрав в качестве основного текста стихотворения чтение "Русского архива" 1890 года. Однако вариант списка из фонда Ефремова (как и почти идентичный ему из фонда Путяты) не только не может быть допущен в раздел основных текстов, но, как не принадлежащий поэту, не должен даже включаться в раздел "других редакций". Долгая жизнь его на страницах собраний сочинений Лермонтова вызывает лишь необходимость приводить его в комментарии. При этом следует без всяких недомолвок указывать, что этот вариант - результат искажения авторского текста. Включение его в состав лирики Лермонтова, на мой взгляд, несомненная текстологическая ошибка, которая должна быть исправлена в дальнейших изданиях.

Недавно вышли из печати первые тома двух новых собраний сочинений Лермонтова: четырехтомника Гослитиздата под редакцией И. Андроникова, Д. Благого и Ю. Оксмана, редактор тома Э. Найдич (М. 1957), и четырехтомника Института русской литературы АН СССР, редактор тома Б. Томашевский, подготовка текста, примечания и вступительная статья Т. Головановой (М. -Л. 1958). В обоих изданиях стихотворение "Прощай, немытая Россия" дано по тексту "Русского архива" 1890 года. Автор настоящей статьи не может не видеть в этом авторитетную поддержку своего основного тезиса.

стр. 166