Изучение Рабле в наши дни в модернистской критике на Западе зашло в тупик. Рабле стал "автором не столько неправильно понятым, сколько попросту непонятным". И это после сотен ценных исследований первой трети нашего века, когда, казалось, интерес к автору "Гаргантюа и Пантагрюэля" достиг высшей точки!

"Одна из отличительных черт этой книги, - замечает А. Франс в лекциях о Рабле, - та, что каждый в меру своей любознательности и своих склонностей понимает ее по-своему"1. Это применимо не только к отдельным читателям и критикам, но и к целым эпохам. Рабле в разное время понимали по-разному. Смысл его многогранных образов, содержание идей и характер смеха постепенно раскрывались в веках различными аспектами.

Забавный эпикуреец и "веселый шут" (но с замечательным чувством реальной жизни!) - для XVII века. Враг церкви, деспотии и невежества, великий предтеча - для века Просвещения и революции, которая отметила заслуги Рабле перед нацией переименованием его родного города Шинона в Шинон-Рабле. Высший синтез поэзии и мудрости, универсальный ум, творец бездонно глубоких образов, один из трех-четырех "гениев-кормильцев" мировой литературы - для романтиков. Осторожный скептик, провозвестник либерализма и замечательный комический писатель с противоречивой концепцией, которая немногого стоит, - для позитивистской критики второй половины XIX века. Удивительный эрудит, но робкий ум, "оппортунист" (Лефран), писатель, сюжеты и образы которого не отличаются оригинальностью, но один из величайших стилистов - для академической критики первой трети XX века. О Рабле, однако, всегда спорили, его превозносили до небес или ставили ниже всякой критики (Ламартин) и преследовали, он казался сложным, "смутным" (Сент Бев), какой-то загадочной "химерой" (Лабрюйер) или, наоборот, прозрачным, ясным и даже примитивным, - но никогда он не представлялся чужим, далеким ни но идеям, ни по характеру смеха.


--------------------------------------------------------------------------------

1 A. France, Rabelais, Oeuvres completes, t. XVII, Calmann-Levy, 1928, P. 215.



стр. 172


--------------------------------------------------------------------------------

Но вот в 1942 году появляется книга известного историка Люсьена Февра "Проблема неверия в XVI веке. Религия Рабле"1, далеко выходящая по значению за пределы темы, указанной в подзаголовке. Она стала "основополагающей" для реакционной ревизии науки о Рабле и заодно показала, что Рабле в ходе веков не только раскрывается, но и "закрывается" для своих критиков. Если в работах либеральных ученых начала XX века за автором "Пантагрюэля" еще сохраняется репутация свободомыслящего и противника средневековых устоев, то Л. Февр, в согласии с модными концепциями Ренессанса как последнего этапа средневековья, порывает с этими "иллюзиями".

Исходя из того, что век Возрождения еще совершенно "не знает" науки, которая "начинается только с XIX столетия" (стр. 457), что в век Леонардо и Коперника умы "довольствуются тем, что удовлетворяло их отцов и дедов", что философии также не было, ибо еще не было современных терминов (стр. 385 - 388), Февр приходит к выводу, что деятели эпохи Возрождения ни в коем случае не были провозвестниками идей будущего. Это век духовно "бездетных", которые никого и ничего не породили. Между самим типом мышления людей XVI века и нашим решительно нет ничего общего. То были простодушные взрослые дети, которые всему верят (стр. 100), ибо "мышление XVI века еще лишено понятия невозможного" (стр. 476) и не различает между явлениями во времени и пространстве. Стихийную диалектику Возрождения почтенный историк отождествляет с "первобытным дологическим сознанием", которое Леви Брюль ("наш учитель", как его называет автор) открыл у дикарей.

В соответствии с этой концепцией Рабле у Февра - благочестивый католик, питомец "зека, который во всем видел прежде всего отражение божества" (стр. 500). Это не передовой ум, а "представитель общепринятых мыслей и чувств своего времени" (стр. 218). Его сочинение отличается от церковных сочинений лишь тем, что оно мастерски написано, "ибо, - замечает наш "социолог", - не так просто для человека порвать с обычаями, нравами и даже законами тех общественных кругов, куда он входит, в какой бы малой мере он ни был приспособленцем" (!) (стр. 491). Что касается смеха Рабле, то это лишь невинные шутки доброго католика, которые как раз свидетельствуют об абсолютной, нерушимой вере. Правда, современному читателю с его "логическим" сознанием понять это трудно, но "Ирония - дочь Времени". Февр перелицовывает Рабле, превращая Пантагрюэля, жаждущего знания, в Пантагрюэля, жаждущего веры.

Идеи автора "Религии Рабле" ныне завоевывают во Франции академическую науку, прежнюю цитадель школы Лефрана. К 400-летию со дня смерти Рабле был издан сборник последних достижений раблеведческой мысли2. Здесь помещена работа Г. Жанно "Политическая мысль Рабле", где доказывается, что для Рабле идеальный строй - это "христианская и феодальная монархия", ибо в политике Рабле был таким же "конформистом", как и в религии. В статье Ф. Дезоне "Перечитывая Телемское аббатство", посвя-

1 L. Febvre, Le probleme de l'incroyance en XVI siecle. La religion de Rabelais, 1947. Ссылки даны по этому изданию.

2 Francois Rabelais, Ouvrage publie pour le 400 anniversaire de sa mort. Travaux d'Humanisme et de Renaissance, VII. Geneve, 1953.

стр. 173


--------------------------------------------------------------------------------

щенной этике Рабле, автор приходит к выводу, что знаменитый эпизод - не итог Ренессанса, как всегда полагали, а "фарс" и "чистое словотворчество", ибо "делай, что хочешь" исключается всей концепцией Рабле, согласно которой человек и шагу не может ступить без промысла божьего.

Вслед за теми кто, "перечитывая Рабле", открывает в нем раба господня и "дологическое" мышление, идут менее солидные "исследователи", обнаруживающие в нем слугу дьявола и "сверхлогическое", мистическое мышление. Наряду с возрождением легенды о "медонском священнике", благочестиво модернизированной, по-видимому, уже создается легенда о "медонском колдуне" (Пробст-Пирабен, Э. Леви). В книге П. Нодона, выпущенной оккультным издательством "Баланс" (1954), автор приходит к некоему синтезу" идей А. Лефрана и Л. Февра, доказывая, что Рабле писал языком "герметических" символов и что в эпизоде рождения Гаргантюа следует видеть не насмешку над христианством, как полагал Лефран, но и не невинную шутку глубоко верующего, как думает Февр, а символическое рождение "посвященного" в духе гностиков (он рождается через ухо, ибо ему, как неофиту, положено "слушать"). Книгу Рабле, полную насмешек над астрологами и гадателями, Нодон истолковал как замаскированную энциклопедию всяких оккультных знаний.

В статье "Банкротство науки о Рабле" (1953) прогрессивный французский писатель Пьер Деке отмечает, что четырехсотлетний юбилей прошел в атмосфере общественного равнодушия. Рабле во Франции академизирован. "Он поистине набальзамирован, освящен церковью, похоронен в Сорбонне и стал недоступным". После выхода книги Февра все читатели оказались перед непроницаемой мумией, далекой от нашего мира, погребенной под горами текстов... Читатель Рабле подавлен эрудицией исследователей, он больше уже не верит тексту. Пьер Деке справедливо замечает, что такой эффект был сознательной целью Февра, и определяет его книгу как "самую утонченную попытку за все четыреста лет отрезать от нас произведение Рабле". И все же "великаны Рабле пробиваются к нам сквозь туман, напущенный Февром".

Эволюция оценок Рабле в веках показывает, что плодотворным всегда оказывалось только то понимание великого гуманиста, когда комическое начало не отделяется от освободительных и прогрессивных идей "Гаргантюа и Пантагрюэля". Во все века Рабле оставался для читателя прежде всего гением комического. Развеять "туман, напущенный Февром", может только смех самого Рабле - единственный "ключ" к его мудрости. Необходимо изучить прежде всего источники этого смеха - историческую почву комического у Рабле и его гуманистическое представление о человеческой природе. Затем - назначение комического, роль, которую смех играет у автора для познания жизни и для человеческого счастья.

1. ИСТОЧНИКИ КОМИЧЕСКОГО. ДВИЖЕНИЕ И ВРЕМЯ

По источнику эффекта комическое в "Гаргантюа и Пантагрюэле" принято относить к гротеску. Но в гротеске Рабле еще чувствуется первоначальный смысл термина, во многом отличный от того, что искусство XIX века вложило в это понятие. Гротеск Рабле менее субъективен, чем у романтиков, более ди-

стр. 174


--------------------------------------------------------------------------------

намичен и близок наивному стихийному реализму. Он непосредственно передает природу самой жизни.

Термин "гротеск", как известно, возник в изобразительном искусстве эпохи Возрождения. Первоначально гротеск, как и в античной стенной живописи, - причудливое переплетение форм чисто геометрических, растительных, животных и человеческих. Живая и мертвая природа - в особенности растительное и животное царство - переходят здесь друг в друга. В гротеске жизнь переходит в новую форму, меняет свое состояние. Нарушая привычные представления, сочетая взаимоисключающее, гротескный образ родствен в логике парадоксу и таит большие комические возможности благодаря неожиданным разрешениям.

Только в искусстве Возрождения - переломной поры в развитии европейского общества - гротеск впервые обрел исторический смысл. В образах Рабле гротескно срослись два "царства" истории европейского общества, и в этом - основной источник комического у Рабле. На дистанции веков мы можем в условном смысле провести эту аналогию до конца: культура эпохи Возрождения была переходом от "растительного" прозябания, от инертной патриархальной жизни средневековья к более динамическому обществу, основанному на "животной" войне всех против всех, к "зоологическому" царству буржуазии. Правда, современникам Рабле этот исторический переход еще не мог рисоваться в таком свете. Его характер яснее Шекспиру, в конце Возрождения. Но и мир Рабле проникнут сознанием, что переживает великое переходное состояние.

Гротеск ощущается как нечто курьезное. Новая жизнь, пропущенная сквозь привычные представления, сначала кажется причудливым созданием фантазии, шутовством парадоксальной мысли. В этом - субъективно-исторический источник гротеска, коренящийся в традиционном восприятии.

Вся концепция "Гаргантюа и Пантагрюэля" может послужить здесь примером. Через произведение проходит раблезианский параллелизм "вина" и "знания". Герои Рабле, посещая новый город, первым делом интересуются: "какие тут есть ученые и какое тут пьют вино". Сам автор "выпивая творит, творя выпивает". Рабле бесконечно забавляется этим сближением чувственного с духовным. "А ну-ка, послушайте! А ну-ка, выпейте!" - обычное авторское обращение к читателю. Конечно, "вино" у Рабле, как и мотив "знания", - не условность, не иносказание восточных мистиков, но все же это в какой-то мере эмблема, образ. Прославление "вина" как реабилитация плоти против аскетизма. Прославление "знания" и духовного развития против всякого рода обскурантизма. "Ибо между телом и духом существует согласие нерушимое". "Писания отшельников и постников такие же дряблые, худосочные и полные ядовитой слюны, как и их тело"1. Великий Гастер (Желудок)" - отец всякого знания, "первый магистр всех наук и искусств". Или в переводе на народный язык Панурга - "голодное брюхо к учению глухо".

В основе учения доктора медицины Рабле лежит античная сентенция: "В здоровом теле здоровый дух". Для нас чувственно-жизнерадостная "двуплановость" Рабле - уже трюизм, лишь принявший утрированную форму. Но для аудитории Рабле, только что вышедшей из недр средневековья, курьезным


--------------------------------------------------------------------------------

1 Цитаты из Рабле в большинстве своем приведены по подготовленному новому переводу Н. М. Любимова.



стр. 175


--------------------------------------------------------------------------------

и парадоксальным представляется само содержание раблезианской мысли. В "книгах, полных пантагрюэлизма", которые автор приравнивает к текстам евангелия, новое учение определяется как искусство "жить в мире и радости, в добром здравии, пить да гулять". Разумеется, людям XVI века по вкусу был такой образ жизни, народ умел его ценить и в средние века. Но для сознания, воспитанного в представлениях о самоограничении и победе духа над плотью как единственном пути к высшему знанию, само учение о "нерушимом согласии" как пути к божественной мудрости кажется сперва прихотливой игрой ума, забавным гротеском. Но гротеск у Рабле - чаще существо самой жизни, а не только ее восприятия.

"Пантагрюэль" открывается главой о происхождении рода великанов, которая сразу вводит читателя в своеобразный мир Рабле. В первые времена, узнаем мы, земля была необычайно плодородной. Особенный урожай был на кизил, обладавший тем свойством, что у каждого, кто его ел, сказочно разрастались органы: у этих рос живот, у других вытягивались ноги, вздувались плечи (от них пошли горбуны). У иных же невероятно разрастались все органы, - и от тех произошли великаны. Эта глава о буйном цветении на пороге новой эры, о брожении жизненных сил и диспропорции роста - как бы символична для энциклопедии французского Ренессанса и раскрывает характер комического у Рабле.

Образ брата Жана может здесь послужить примером. Натура монаха Жана, по уверению автора, "самого настоящего монаха из всех, какими монашествующий мир когда-либо омонашил монашество", кажется иногда просто несуразным сочетанием взаимоисключающих начал. Храбрый брат Жан, Жан Зубодробитель, человек молодой, нарядный, веселый, ловкий, решительный, любитель погорланить, покощунствовать, чревоугодливый, торопливый в чтении часов, ученый до зубов по части требника, которым пользуется, впрочем, как снотворным средством, - в этом образе монаха критика часто не находила "ничего монашеского, кроме клобука и цинизма" (Стапфер).

И все же ощущение глубокой жизненной правды создания Рабле не покидает читателя. Брат Жан - не причуда художника, не пикантно переодетый сановник и не "автогенный" образ, хотя его отождествляли с кардиналом Лотарингским, кардиналом Дю Белле, с самим автором, бывшим монахом, и даже... с Жанной д'Арк (А. Лефевр). Это жизненный образ в понимании Рабле. В гротеске "настоящего" монаха, вопреки сомнениям критики, неизменно ощущается монастырская закваска. С помощью древка от креста благочестивый брат Жан отправляет своих врагов пачками в рай "по прямой, как серп, как спина горбуна, дороге", но лишь после того, как они отысповедались и получили отпущение грехов. Монашеские, даже традиционно монашеские черты в облике брата Жана восходят еще к народным фаблио. Новое рождается из старого реального материала. Но монастырский быт в образе ренессансного монаха дан динамически. Брат Жан - одновременно и порождение мира монастырских стен, и насмешливое его отрицание. Кощунство, которое ужасает даже Панурга, циничные монашеские сентенции "для внутреннего обихода" неизменно входят в амплуа этого пантагрюэльца в рясе.

В монастыре, "где людей давят и гнетут подлое насилие и принуждение",

стр. 176


--------------------------------------------------------------------------------

человеческая природа берет свое, но в грубо чувственной форме. Именно в мире Постника развивается чревоугодие. "Отчего монаха вы всегда найдете на кухне?" - спрашивает брат Жан. Ответ ясен. После постов и нудных песнопений монаху приятней всего музыка шипящих котлов. В этом гротеске есть своя внутренняя логика, ибо человеческое поведение у Рабле в противоречивом единстве с "условиями". Брат Жан, который не только предается чревоугодию, но умеет и постоять за монастырское добро ("тело Христово"), в то время как весь капитул распевает псалмы, поступает как самый "настоящий" монах. В слове "настоящий" Рабле гротескно сочетает оба значения - "существующего", реального и "должного", идеального.

Это динамическое настоящее как момент движения от прошлого к будущему. Но тем самым смелый вояка брат Жан становится достойным соратником Гаргантюа в войне с Пикрохолем. В компании пантагрюэльцев он будет принят как свой человек. Они ни на минуту не сомневаются в добротности монаха из аббатства Севилье, и, отправляясь в далекое плавание, они должны захватить с собой и своего "настоящего" духовника. Он неизменно переводит опыт их "исканий" на язык монастырской трапезной, и поэтому именно ему подобает учредить Телемское аббатство, где человеческая натура не порабощена низким принуждением. Брат Жан - живая природа в движении, в нем человечность не убита капитулом и уставом.

В этом смысле герой Рабле родствен наиболее ярким образам декамероновских монахов (вроде брата Чиполлы из 10-й новеллы шестого дня), которые потешаются над верой благочестивой паствы. Еще ближе он к поэме "Моргайте" Пульчи, ученому дьяволу Астаротте, который, перенося христианских палладинов по воздуху на поле сражения, благочестиво проповедует на богословские темы. Черт-богослов (ибо от этих чертей богословов, чертей монахов исходят всякие ереси!) - уже парадоксально комическое в духе Рабле, на пороге века Савонаролы и Лютера. Жизненность этого комизма коренится в самой эпохе, когда церковь несла семя своего разрушения в собственной среде. Известно, что свой путь отрицаний и сомнений будущие вожди Реформации и гуманизма часто начинали в стенах монастырей. Сам Рабле, в молодости францисканец, а затем бенедиктинец, прошел эту школу. В этом - зерно истины "ключей" к брату Жану, за которым усматривали Лютера, некоего монаха Бюине или самого автора.

Образ жизнерадостного монаха имеет поэтому свою историческую границу. Вместе с перестройкой католической церкви после великого потрясения основ исчезает жизненная база для пантагрюэльского образа брата Жана. Ему на смену приходит чисто сатирический комизм мольеровского Тартюфа, героя общества, уже основанного на твердом абсолютистском порядке. Гротеск монаха-телемита стоит у конца полосы брожения, становления буржуазной церкви.

В образе брата Жана проступает существо гротеска Рабле. Обычно, определяя своеобразие комизма Рабле, отмечают "прием" безудержной гиперболы. Однако фантастическое преувеличение в прямом смысле слова относится скорее к Пантагрюэлю и Гаргантюа, чем к пантагрюэльцам и пантагрюэльскому началу комизма. Сравнивая первые книги с третьей, легко заметить, что автор постепенно отказывается от примитивного эффекта фантастических масштабов, унаследованных от лубочной книги. В "Третьей книге деяний доброго Панта-

стр. 177


--------------------------------------------------------------------------------

грюэля" они почти не ощущаются, но А. Франс с достаточным правом находит ее "самой прекрасной и самой богатой комическими эпизодами во всем произведении". В Четвертой и Пятой книгах гиперболизм возрождается, но уже на аллегорической основе.

Масштабы героев Рабле неотделимы от гуманистической "веры в человека", но они чисто внешнее выражение идеализации свободного развития, не скованного никакими границами. Подлинный комизм брата Жана не столько в том, что он один перебил 13 622 человека ("не считая женщин и детей"), сколько в самом образе монаха-воина, сбрасывающего рясу, чтобы орудовать древком от креста, как дубиной.

Гротеск гиперболы основан у Рабле не столько на преувеличении, сколько на невероятном "разрастании" природы "в урожайный год", на ее движении вплоть до перехода в другую меру. В этом основное отличие гиперболы Рабле от математически выверенной и пропорциональной, но неизменной и статичной гиперболы Свифта, которая отличается большим правдоподобием. Оценивая техническое мастерство гиперболы, мы должны были бы вместе с Вольтером поставить комический гений Свифта гораздо выше Рабле, у которого рассказ обычно сопровождается восклицанием автора: "Хотите верьте, хотите нет!" Это эмоциональная гипербола, как в языке Панурга ("Если я говорю двести, значит много"). Дав волю фантазии, автор то превращает голову Пантагрюэля в целый новый мир со своими лесами, скалами, городами и народами, различающими мир "по ту сторону" и "по сю сторону" зубов Пантагрюэля; то, не задумываясь, вводит великана в зал Сорбонны на диспут. Пантагрюэль тем самым - то символ свободного возрожденного человечества, то просто добрый король или мудрый философ. Размеры великанов разрастаются и сокращаются в зависимости от ситуации. Очертания образа, его внешние масштабы, как и внутренняя характеристика, находятся в беспрестанном движении.

В силу динамичности образ у Рабле перерастает свою социальную почву (сословие, профессию), он сам способен ее оценить, и автор не нуждается в дидактической фигуре Гулливера рядом с комическими образами. Комизм брата Жана - в самодвижении жизни вплоть до самоотрицания, в том, что именно монах Жан основывает Телемскую обитель - антипод монастыря.

В истории Бридуа, одном из бессмертных эпизодов третьей книги Рабле, рассказывается о старом судье, который выносил приговоры довольно оригинальным способом. Тщательно собрав и внимательно изучив всю документацию процесса, он затем решал исход дела игральными костями. "Как все вы, господа", - объясняет он сенаторам, вызвавшим его для отчета за сорокалетнюю деятельность и 4000 вынесенных приговоров, которые, впрочем, все были в свое время утверждены в высших инстанциях. Истинный комизм простодушного, но не лишенного лукавства Бридуа - не в тарабарщине юридического жаргона его речи, а в разумных наблюдениях, полных глумления над формализмом судопроизводства. В суде, объясняет Бридуа, без формы содеянное не имеет значения, но формальности убивают суть дела. Суд не должен быть "скорым". Делу, как нарыву, надо дать созреть, авось тяжущиеся сами поладят, и т. д. Пантагрюэль затем в защитительной речи восхваляет скромность и благочестие Бридуа, который, предоставляя решение божьему промыслу, ошибался, как показывает опыт, не чаще других судей.

стр. 178


--------------------------------------------------------------------------------

Франсуа Рабле, сын адвоката Антуана Рабле, друг юриста Тирако, знал хорошо судебную практику своего времени и не питал на ее счет никаких иллюзий, Эпизод с Бридуа идейно созвучен многим произведениям эпохи Ренессанса, лишенным юридического идеализма, в частности "Венецианскому купцу" Шекспира. Гротескный комизм эпизода -весь в этой фразе: "Как все вы, господа", в этой простодушной мудрости судьи, который судит собственную профессию. Судить по букве закона или по жребию - какая разница? Никто не знает этого лучше, чем старый, опытный судья. Бридуа - такой же "настоящий" судья, как брат Жан - "настоящий" монах. Пантагрюэль недаром берет его к себе на службу.

Другой знаменитый эпизод третьей книги - речь Панурга о должниках - также яркий образец комического "разрастания", переходов жизни из одного состояния в другое. Панург ухитрился промотать сказочные доходы от своего замка за три года вперед. Пантагрюэлю, который собирается уплатить его кредиторам, он доказывает, что долги - самое естественное и достойное человека состояние. "Нынче только и слышишь: "Хозяйство!.. Хозяйство!.." Да толкуют о хозяйстве как раз те, кто в нем не смыслит". Главное - обзавестись долгами. Пока ты должник, все заботы о твоем здоровье и нуждах ложатся на кредиторов. Ведь они не допустят, чтобы должник умер, а вместе с ним пропали их долги. О, эти прекрасные и добрые создания - кредиторы! Кто не дает в долг - исчадие ада. Недаром весь мир теперь охвачен желанием делать долги.

Разрастаясь, мысль Панурга рисует картину хаоса, который наступил бы в мироздании с исчезновением "долгов". Мир без долгов! Никто никого не ссужает, ни у кого не берет, ни с кем не связан. Солнце не светит земле, земля ничего не производит, все стихии в распаде... Но хаос воцаряется и в обществе, "из этого ничего не ссужающего мира получится одно безобразие и свинство". Люди тщетно будут взывать о помощи, никто никому не должен... И, наконец, такой же хаос возникает в "малом мире", физиологии человека, где органы перестанут одалживать друг у друга. - Наоборот, вообразите мир, где каждый дает взаймы, каждый берет в долг. Следует картина воцарившейся всеобщей "гармонии" - в космосе, обществе и микрокосме человека.

Панурговский панегирик должникам своим тоном и универсализмом перекликается с Эразмовым "Похвальным словом глупости". Во вкусе Возрождения на мудрость надет шутовской колпак, но в обоих случаях это гораздо больше, чем забавный софизм. Здесь проступают черты культуры буржуазного общества, хотя глашатаем его этики является Глупость, а экономики - расточитель и шут. Этот "ссужающий и должающий мир", где обмен - "великая мировая душа", которая "живит все", - мир, опоэтизированный Панургом, уже рождался в эпоху Рабле. Мировое хозяйство, основанное на развернутом обмене (на "долгах как естественном состояний"), идет на смену натуральному изолированному хозяйству, его "свинству", по выражению Панурга. "Ссужать - дело божье, должать - геройская доблесть", - восклицает Панург, рисуя картину всеобщего благоденствия в обществе, где все основано на "долгах". Через триста лет Бальзак саркастически назовет в "Крестьянах" деревенского ростовщика Ригу "телемитом", ибо тот для себя уже осуществил принцип Телема: "Делай, что хочешь!" Но на заре капитализма люди еще имели право идеали-

стр. 179


--------------------------------------------------------------------------------

зировать неограниченное развитие обмена как развитие социальной стороны человеческой природы и как залог наступления "золотого века". Даже благоразумный Пантагрюэль признается, что ему очень нравятся "прекрасные" космические и физиологические "образы" аргументации Панурга.

Не только человеческое сознание в свободном полете фантазии Панурга, но сама Природа в ее движении и переходах - один из главных источников смешного у Рабле. Таково в этой речи Панурга прославление "превосходного зеленого соуса", который "оживляет деятельность мозга, возбуждает жизненные силы, вызывает аппетит и т. д.... Вы отлично рыгаете, чихаете, икаете, кашляете, зеваете, сморкаетесь, вдыхаете, выдыхаете, храпите, потеете" и т. д.

Комическое, предмет которого "возбуждение жизненных сил", их избыток, игра, даже физиологическая игра, - характерная черта реализма Возрождения. Это историческое отличие его "положительного" смеха по сравнению с собственно сатирическим смехом литературы XVII века, эпохи барокко и классицизма, где источником комического является, как правило, недостаточное развитие, упадок человеческой природы, ограниченность, обычно сословная, вообще пороки: пороки "природы", которой недостает "разума", или пороки "разума", который искусственно отдалился от "природы" (употребляя обычное в XVII веке противопоставление). Юмор комедий Шекспира в этом смысле гораздо ближе "Гаргантюа и Пантагрюэлю", чем комедиям Мольера, и иногда также строится на фантастических переходах свободного чувства ("Сон в летнюю ночь"). Вершину комического гения Шекспира - гротескный образ Фальстафа вполне справедливо сравнивают с Панургом Рабле. Фальстаф всюду приносит с собой жизнь и движение. Там, где от оскудевших, кичливых идальго испанского плутовского романа или комедий Кальдерона отдает тлением, герой Шекспира, родственный пантагрюэльцам Рабле, с задором восклицает: "Дайте и нам, молодым, пожить!"

Жизнь в цвету, в бурном росте - основа раблезианского гротеска. Детство или юность героев - благодарная тема для Рабле (но почти неизвестная комическому жанру XVII века). Определение "Гомер смеха", как называли Рабле романтики, указывает не только на его ранг среди великих художников, но и на источник смеха Рабле - жизнь, богатую многообразными возможностями, "детство" жизни. Рассказав о детстве Пантагрюэля, автор, не боясь повторений, возвращается к детству и юности его великана-отца1. Рабле трудно расстаться с этой темой. Главы "О детстве Гаргантюа", "Об игрушечных лошадках Гаргантюа", "О том, как Грангузье распознал необыкновенный ум у Гаргантюа" принадлежат к наиболее комическим во всем произведении. Но в первой из них почти нет повествования, вместо него - набор фраз вроде "плевал в колодец", "ловил козлов отпущения", "садился между двух стульев" и тому подобные перечисления на целые страницы. Это своего рода "ложноножки" комического от избытка жизненных сил, где жизнь языка, столкновение идиом переходят в картину первоначального освоения мира, "первых шагов" ребенка, который, как новорожденный щенок, тычется во что попало, - единственный в мировой литературе комический эпос детского развития.

Комизм деяний взрослых героев Рабле часто носит тот же характер игры


--------------------------------------------------------------------------------

1 Первая часть "Пантагрюэля" появилась раньше "Гаргантюа".



стр. 180


--------------------------------------------------------------------------------

как пробы сил. Забавляясь, Гаргантюа уносит колокола с Собора Парижской, богоматери. Глава "О нраве и обычае Панурга" под стать главам о шалостях пятилетнего Гаргантюа, хотя Панургу тридцать пять лет. История неугомонного Панурга, который, задумав жениться, обращается к различным консультантам, напоминает неуемные поиски юного Гаргантюа "самого благородного, самого удобного и самого лучшего способа" держать свое тело в опрятности. Порождение распада старого корпоративного строя, Панург входит в жизнь как первая личность буржуазного общества, осваивая новый для него мир на свой страх и риск.

Это освоение мира проходит часто в форме случайного и алогичного. Отсюда комизм языка, где такую большую роль играют эвфония, ритмика, морфология, этимология и семантические связи слова, его внешняя и внутренняя форма. Рабле питает явное пристрастие к бесцельной, казалось бы, игре словами, к обнажению жизни языка, но, как и в апологии природы "Похвального слова" Эразма, отправным пунктом развития для Рабле является жизнерадостная, скорее нерассудочная, чем неразумная, природа.

В основе эффекта комического у Рабле лежит чувство всеобщей относительности - чувство возникновения, роста, разрастания, упадка, исчезновения; форм вечно живой природы. Часто это комизм взаимопереходов великого (ужасающего) и малого (ничтожного). Такова, например, глава "О том, как сильные ветры стихают от мелких дождей", повествующая о великане Бренгнарилле, Глотателе Мельниц, который скончался, подавившись кусочком свежего масла Третья книга заканчивается панегириком удивительному растению пантагрюэлиону. Это растение искореняет грабителей, лечит ожоги, без него пища не вкусна, колокола не звонят, невозможно ни книгопечатание, ни мореплавание и т. д.... Четыре заключительные главы о пантагрюэлионе - прославление прогресса в забавно "остраненной" форме, похвальное слово изобретательности, человека, который в будущем откроет и более мощные травы. Люди обоснуются, на луне и на звездах, сядут, как равные, за трапезу с богами. Ибо мнимо" фантастический пантагрюэлион - это всего лишь самая простая конопля...

Комизму превращения грандиозного в ничтожное и обратно не в силах помешать и боги, ибо все "проходит через руки и веретена роковых сестер, дочерей необходимости".

Законом исторического движения начинается "Гаргантюа и Пантагрюэль": "Достаточно вспомнить, как поразительно быстро сменили ассириян мидяне, мидян - персы, персов - македоняне" и т. д. Поэтому, замечает Рабле, теперь так много императоров и пап, которые произошли от мелких торговцев, и столько побирушек из богаделен ведут свое происхождение от великих королей. Любимая тема меланхолических размышлений средневековой дидактики - "где те, что до нас жили", - таким образом неожиданно поворачивается с новой стороны, как источник комического. "Но где же прошлогодний снег? - вот вопрос, который мучил парижского поэта Виллона", - замечает Панург, когда его спрашивают, куда делись его богатства. На законе "поразительной перемены" основан забавный рассказ Эпистемона о том, что он видел на том свете. Александр Великий чинит старые штаны, Ксеркс торгует горчицей, Ромул - солью, Кассий и Брут стали землемерами и т. д. Видение Эпистемона близко по духу "дураческим процессиям" XVI века, народным игрищам эпохи величайшего социаль-

стр. 181


--------------------------------------------------------------------------------

ного переворота. Оно - обращенный к будущему гротескный панегирик Времени, в ходе которого первые становятся последними, а последние - первыми.

Древние, замечает оракул Бакбук, называли Сатурна, то есть Время, "отцом Истины, Истину же - дочерью Времени1. Время - движение и развитие - также отец и комического у Рабле.

2. ИСТОЧНИКИ КОМИЧЕСКОГО. ЗДОРОВАЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ НАТУРА

Вторым не менее важным источником комического является у Рабле человеческая природа, способная возвыситься над временным, понять его именно как временное. В предисловии к четвертой части "Гаргантюа и Пантагрюэля" Рабле определяет пантагрюэлизм как "глубокую и несокрушимую жизнерадостность, перед которой все преходящее бессильно". Не одно лишь бессилие преходящего, но и жизнерадостность человека - основа комических ситуаций и характеров у Рабле. "Ибо, - как гласит заключительный стих вступительного стихотворения, - смеяться свойственно человеку", и только здоровому, нормальному человеку.

На этом основано комическое в самом методе типизации у Рабле. Его герои "доказывают" читателю свою естественность, свою общечеловеческую типичность этой способностью смеяться над превратностями судьбы, этим внутренним спокойствием во всех жизненных передрягах. Ход времени придает "сем обстоятельствам и положениям условный характер. Весь мир - например, острова на пути к оракулу Божественной Бутылки - раскрывается перед героями Рабле как комический и поучительный спектакль ("Весь мир - театр" - любимая идея в эпоху Возрождения). И герои Рабле сами включаются в этот спектакль, но уже как сознательные актеры-комики, которым идея пьесы известна с самого начала действия.

Своеобразие пантагрюэльских героев в том, что мир всегда как бы поворачивается к ним комической стороной. Самые пресные темы (например, описание значения конопли или физиология кровообращения) неожиданно становятся смешными. В рассуждении Панурга о долгах комична не тема, а ее преломление через темперамент и логику веселого расточителя и шута. Но дело здесь не только в характере Панурга, как он дан в произведении. Комизм здесь вытекает также из заданного характера, из роли, которую Панург играет в данной ситуации. Ведь логика рассуждений Панурга полусерьезна, полушутлива. Юн сознательно играет определенную роль - в соответствии с данными условиями. Но роль также играет и Пантагрюэль - роль здравого смысла - "в паре" с парадоксальным, остроумным Панургом.

"Итак, вы утверждаете, - сказал Пантагрюэль, - что самый главный воинский доспех - это гульфик? Учение в высшей степени парадоксальное. Принято


--------------------------------------------------------------------------------

1 "Ирония - дочь Времени" Л. Февра является, как мы видим, перефразировкой слов Рабле, но этому выражению критик придает обратный смысл. У жрицы Бакбук время раскрывает истину и внушает уверенность ("Ибо только временем были прежде и временем будут после открыты все сокрытые вещи") У Л. Февра время скрывает истину и сеет неуверенность.



стр. 182


--------------------------------------------------------------------------------

думать, что вооружение начинается со шпор", "Рассудительный" Пантагрюэль здесь "подает реплику", подзадоривает Панурга. И за этим тотчас же следует панурговская "философия природы" по поводу гульфиков в виде "стручков" оболочки, скорлупы, чашечек, шелухи, шипов" и т. д., которыми "натура снабдила зародыши и семена растений, заботясь о том, чтобы виды выживали, хотя бы отдельные особи и умирали".

Глава, которая следует за рассуждением о гульфиках, построена более "драматически". Панург выкладывает свои соображения в пользу и против женитьбы, - и каждый раз Пантагрюэль с ним соглашается. "Ну, так женитесь", - сказал Пантагрюэль. "Ну, так не Женитесь", - ответил Пантагрюэль. Невозмутимая гармония с миром одного служит поводом для новых "дисгармонических" сомнений другого ("Но если... - сказал Панург"). Оба не выходят из отведенной им ("положительной" или "отрицательной") роли, оба "играют" - характер реплик им задан. Это маленькая интермедия с двумя буффонами. Мудрец и клоун, король и шут абсолютно соотнесены и равно комичны. Рассуждает шут - и посрамляет мудреца, мудрец - изменчив в приговорах, как шут, и во всем за ним следует. Пожалуй, здесь - два философа (один говорит миру "да", а другой "нет") или два клоуна, два дзани, как в итальянской народной комедии масок ("первый дзани" - активный и "второй" - пассивный).

Только поэтому возможно движение главы. Но также и движение всей третьей книги как серии интермедий, связанных единой темой сомнений Панурга. И так как Пантагрюэль всегда истолковывает ответы оракулов в прямом смысле, а Панург находит для них обратное толкование, то приходится отправиться в путешествие к оракулу Истины - движение Четвертой и Пятой книг.

Внутренний комизм, вытекающий из метода типизации, яснее всего виде" на Пантагрюэле и Панурге. Это основные образы произведения, два полюса живой человеческой природы в гуманистическом представлении автора - положительный и отрицательный. Все остальные образы пантагрюэльской компании в отличие от уходящего в прошлое старого мира тяготеют к одному из этих полюсов, стоят между ними.

В Пантагрюэле, сыне просвещенного Гаргантюа, Рабле изобразил гармонически развитую натуру, сложившуюся в идеально благоприятных условиях. Как бы воплощение самого гуманизма восходящей фазы, Пантагрюэль выражает безусловную веру в природу и в человека, в его задатки для неограниченного совершенствования. В то же время это идеал уже достигнутого совершенства. Пафос гуманистического движения, реальные страсти этой эпохи даны в Пантагрюэле поэтому в гармонизированной форме. "Всежаждущий" герой" отличается всесторонними интересами, но главной чертой его характера постепенно становится невозмутимое спокойствие и неопределенная благорасположенность к окружающему. Пантагрюэль "во всем видел только одно хорошее, любой поступок истолковывал в хорошую сторону, ничто не удручало его, ничто" не возмущало". Но идеально умиротворенному образу Пантагрюэля не хватает поэтому внутренней динамики. Он всегда "соглашается" с миром.

В переводе на социальный язык, на язык реальных интересов XVI века это означает, что жизнерадостность короля "жаждущих", взятая сама по себе;

стр. 183


--------------------------------------------------------------------------------

консервативна и не в силах изменить жизнь. Благожелательность ко всему должна выразиться и в терпимости ко всему отсталому. Пантагрюэль поэтому часто с видимым уважением отзывается о схоластах, например, об одном педанте, который предлагает ему курьезный способ диспута посредством знаков. Он и здесь находит "хорошую сторону". Он неизменно подчеркивает свое уважение к религии, обычаям, нравам. Его рассуждения в спорах с неугомонным Панургом обычно банальны и пресны. Из инерции "золотой середины", которая, как учит Пантагрюэль, "всегда похвальна", может вывести только динамичный Панург.

По своей натуре, морали и поступкам Панург, у которого вечно "блоха сидит в ухе", внешне представляется абсолютным антиподом Пантагрюэля. Критика обычно приходит в ужас от распущенности и цинизма этого героя Рабле: "Панург совершенно лишен добродетели и чести... Он способен на все, кроме доброго дела" (Стапфер). Но А. Франс замечает более тонко, что Панург "естественно испорчен".

В Панурге великий художник воплотил реальное состояние "человеческой природы" в народной жизни XVI века. Свои годы учения Панург провел не под руководством мудрого наставника Понократа и не в фантастически благоприятных условиях государства Утопии, а в бесконечных скитаниях по разным странам, на больших дорогах и шумных улицах. "Панург олицетворяет народ" (Бальзак). Бродяга Панург - это народ эпохи ренессансного переворота, выброшенный из веками насиженных гнезд, художественное обобщение тех процессов на заре капиталистической эры, которые описал К. Маркс в XXIV главе "Капитала".

Бунт Панурга против норм окружающего общества переходит, правда, в анархическую мораль деклассированной массы. Но если Панург отказался от этих норм, то общество еще раньше само отреклось от него. Великий демократизм Рабле сказывается в неизменной снисходительности к Панургу. Прекрасная "человеческая природа", как замечает Пантагрюэль при первой встрече с "изодранным и раненным в разные места" Панургом, только "по капризу Фортуны" доведена в нем "до такого упадка и нищеты".

Панург у Рабле становится носителем действенных и разрушительных сил жизненного процесса. Он сомневается, отвергая ходячие представления, чтобы дойти до истины своим умом. Это критическое начало "человеческой природы", конкретное выражение ее незавершенности, ее "жажды" знаний и новых условий жизни. Распад средневековой культуры и ее морали выступает в Панурге как условие и отправной пункт дальнейшего прогресса. Именно в поведении Панурга ярче всего демонстрируется критическое отношение самого Рабле к устоям старого общества.

В образе Панурга сказывается также и свободное отношение гуманиста Рабле к формирующейся буржуазной этике бережливости в эпоху первоначального накопления. Мотовство Панурга рисуется не в сатирических чертах, - оно выведено из беспечной жизнерадостности, к которой Рабле, как и Пантагрюэль, относится снисходительно. Панург - озорник, пьяница, гуляка, каких мало в Париже, "но в остальном чудесный человек". Это сказано не только в шутку. Он - народная и чувственная основа пантагрюэльского мира, "вино" как сила и источник "знания" в двуединой концепции жизни у Рабле.

стр. 184


--------------------------------------------------------------------------------

Основные два образа произведения поэтому не только противопоставлены. Под внешней положительностью Пантагрюэля часто скрывается несомненная ирония: "Советы ваши - одни сарказмы", - замечает с комическим отчаянием Панург. Читатель вправе усомниться в искренности Пантагрюэля, заявляющего, что его "тошнит от кощунственных речей брата Жана" и что "лучших христиан, чем эти добрые папоманы, он не видал". Защита Пантагрюэлем судьи Бридуа (ибо "именно в жребии обнаруживается воля божья") - явное глумление и над судьями, и над верой в божий промысел. Пантагрюэль "утверждает" прописные истины, чтобы подчеркнуто банальной формой вернее их дискредитировать. Ироническая "положительность" Пантагрюэля отличается от открытого озорства Панурга только по форме.

С другой стороны, и Панург - откровенно распущенный в речах и поступках - от природы не чужд облагороженной человечности короля Пантагрюэля. Рабле рисует Панурга как "человека с хорошим ростом и изящным телосложением", "в высшей степени обходительного"; это не только внешние черты образа. Роль отрицательного начала у Рабле не та, что у Гёте в Мефистофеле. Это не "лжедруг"1, не враг, но до конца верный товарищ. Положительное и отрицательное начала человеческой жизни еще не выступают в такой? антагонистической и трагической форме, как в поэме Гёте. У Рабле больше стихийности и непосредственности в понимании диалектики развития личности и общества.

Характер Панурга раскрывается в соответствии с условиями, всегда преходящими и относительными. Он дерзок с представителями феодального порядка, груб с жеманницами, жесток с самодовольным Дендено в эпизоде с "Панурговым стадом". При других обстоятельствах, в обществе пантагрюэльцев, он "учтив и любезен" и "в остальном чудесный человек". Жизнерадостная "человеческая природа" в Панурге раскрывается реалистически и в брожении, тогда как в Пантагрюэле она выступает идеализированно как нечто законченное ("Пантагрюэль, - замечает Рабле, - представлял собой идею наивысшей жизнерадостности"). Отрицательный характер Панурга тем самым в известной мере условен, как условны обстоятельства его жизни, и не совпадает с "человеческой природой" - основой его характера.

Два полюса человеческой натуры в методе типизации у Рабле настолько взаимосвязаны, что как бы переходят один в другой. У обоих героев Рабле по сути общее отношение к миру, общий язык, хотя единая человеческая природа в них различно проявляется. Поэтому, несмотря на все свои пороки, Панург в глазах Рабле неизменно остается "добрым пантагрюэльцем". Именно в Панурге выступает реальная борьба "человеческой природы", ее движение к свободе в эпоху Возрождения. "Панург - это вкратце все человечество", - замечает А. Франс.

Связь Пантагрюэля с Панургом - гуманистической мудрости с чувственно народным началом - полна глубокого исторического смысла. Как известно, за передовыми идеями гуманизма Возрождения всегда стояла социальная борьба народных масс за свои материальные интересы, которая питала и язвительную


--------------------------------------------------------------------------------

1 Имя Мефистофеля, согласно одному предположению, происходит от греческого "мефаустофилес" - "лжедруг Фауста".



стр. 185


--------------------------------------------------------------------------------

иронию гуманистов, и их веру в развитие общества. Не менее известно, что теоретическая защита прав "человеческой природы" не доводилась гуманистами до сознательной классовой защиты политических движений низов (чего мы не найдем и в политической мысли Рабле), но это никак не снимает народности художественного видения Рабле, не снимает и исторического колорита внутренней связи его образов.

Благодаря единству человеческой природы возможен обычный в этом произведении "спор" между героями Рабле. Этот спор напоминает "агон" (состязание) аристофановской комедии, борьбу между Правдой и Кривдой. В древнеаттической комедии это непримиримый спор, который переходит в потасовку, где верх берет сила и часто осмеиваются новые веяния. У Рабле исход "агона" другой. Пантагрюэль и Панург могут, споря, договориться, не выходя за пределы своего характера.

Образцом такого "спора" может послужить хотя бы глава 29-я третьей книги. Дабы решить злополучный вопрос о женитьбе, Пантагрюэль после многих неудач советует Панургу пригласить на консилиум трех специалистов: богослова, лекаря и законника. Исходный тезис Пантагрюэля таков: "Мы сами и все, что в нас есть, состоит из трех вещей: души, тела и имущества... Богословы пекутся о душе нашей, лекари - о теле, юристы - об имуществе". Но Панург возражает: "Клянусь святым Пико, ничего хорошего не выйдет; в этом мире все шиворот-навыворот. Охрану наших душ мы доверяем богословам, а они - еретики; охрану тела - лекарям, а они сами почему-то не пользуются лекарствами; охрану имущества - адвокатам, а ведь между собой адвокаты никогда не заводят тяжб".

Пантагрюэль со скрытой иронией подытоживает спор. Он по существу соглашается с Панургом, формально сохраняя неизменную благожелательность к миру. Он отводит первый пункт: богословы, как известно, лишь искореняют ереси, а сами в них не впадают. Но со вторым он "соглашается": врачи профилактическими мерами уберегают себя от болезней и поэтому не нуждаются в лекарствах. Он принимает и третий пункт: адвокаты так заняты защитой чужих дел, что у них нет времени для собственных.... Пантагрюэль и Панург прекрасно понимают друг друга, как два артиста, играющие по заранее намеченному плану.

Так как в конечном счете у Рабле только две роли - "панурговская" и "пантагрюэльская", то до появления на сцене Панурга образ Пантагрюэля синкретически выполняет оба амплуа (эпизоды детства, деяний в молодости, пребывания в Париже). Как "положительный" образ, Пантагрюэль определяется лишь с 9-й главы второй книги, после того как он нашел Панурга. Те же два начала выступают недифференцированно в образе Гаргантюа до появления монаха Жана, выполняющего "панурговскую" роль, после чего образ Гаргантюа становится "положительным".

Комическая условность характеров "Гаргантюа" и "Пантагрюэля", то, что для Рабле это лишь роли, в которых играет единая жизнерадостная "человеческая природа", ярче всего раскрывается на образе все того же Панурга, самом характерном создании комического гения Рабле. Начиная с третьей книги все чаше выдвигается трусость Панурга. Во время бури на море этот герой Рабле обнаруживает крайнюю - поистине пантагрюэльских масштабов - степень

стр. 186


--------------------------------------------------------------------------------

трусости. Разумеется, Пантагрюэль видит и трусость Панурга с "лучшей стороны", "ибо подобно тому, как всечасная боязнь есть отличительная черта людей грубых и малодушных... так же точно бесстрашие в минуту явной опасности есть знак тупоумия". Но Панург не пребывает во "всечасной боязни", он и не "тупоумен", а только учитывает обстоятельства и в этом смысле "естественно труслив". По окончании бури Панург снова становится славным парнем и, сходя на берег, интересуется, какой толщины доски на корабле. Узнав от шкипера, что они в два добрых пальца, он с удивлением восклицает: Ах ты, господи, значит, мы все время были на два пальца от смерти".

Беспечный Панург обычно не задумывается над этой всегдашней дистанцией жизни "на два пальца от смерти". В его трусости комична неизменная; жизнерадостность. И в других его пороках играет все та же чувственная природа, например, когда он зол. А зол он, когда голоден. Стоит Панурга накормить, как вся его злость проходит1. В нормальных человеческих условиях герои Рабле обнаруживают единую "человеческую природу". Все они "пантагрюэльцы". В Телеме нет чревоугодия брата Жана (в описании Телемского аббатства кухня даже не упоминается). В храме Божественной Бутылки рассудительный Пантагрюэль прославляет вино вместе с братом Жаном, все сомнения Панурга разрешены, "блоха в ухе" успокоилась, и жизнь для него так же ясна, как для: Пантагрюэля.

Впрочем, и во время бури Панург обнаруживает не только трусость, но и достойное самого Пантагрюэля спокойствие и иронию. Комизм поведения Панурга в этой сцене не столько в выкриках и воплях: "Бэ-бэ! Бу-бу! Бо-бу? Я тону!" и т. д., сколько в элегических медитациях и прекрасной эрудиции, демонстрируемой в такой, казалось бы, неподходящий момент. "О, если бы бог и благословенная, достойная святая дева Мария соизволили, чтоб я теперь - то есть вот именно сейчас - находился где-нибудь на твердой земле, в полном покое! О, трижды и четырежды счастливы те, кто сажает капусту! О, Парки! Зачем вы из меня не выпряли человека, сажающего капусту? О, как мало число тех, к которым Юпитер настолько был благосклонен, что предопределил им сажать капусту! Они всегда стоят на земле одной ногой, другая тоже неподалеку" и т. д. Затем идет сообщение о философе Пироне, который, находясь в такой же опасности и увидев на берегу поросенка, объявил его вдвойне счастливым: "Во-первых, потому, что он на твердой земле" и т. д.

Для Рабле этот комизм несоответствия поведения обстоятельствам довольно обычен. Так же ведет себя и брат Жан, когда, отправляясь на войну с Пикрохолем, зацепился за дерево и повис на ветвях, так как лошадь из-под негоускакала. Гаргантюа и Эвдемон начинают спорить о том, напоминает ли браг Жан библейского Авессалома, который повис на волосах. "Нашли время лясы точить!" - кричит им монах, но сам в свою очередь, продолжая висеть на дереве, пускается в рассуждения о проповедниках-декреталистах.

В комизме поведения вопреки правилу "tempore et loco praelibatis" ("в свое-время, на своем месте"), употребляя выражение брата Жана, критика XIX и XX веков усматривает "неловкость, которой лучше было бы избежать" (Стапфер), или авторское "хвастовство знаниями" (Платтар). Но тот же Стапфер го-


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. Четвертую книгу, главу 65.



стр. 187


--------------------------------------------------------------------------------

раздо ближе к истине, когда определяет Панурга как великого насмешника, который насмехается над всем и над самим собой: "Панург не принимает и Панурга всерьез". Но ведь эта формула применима и ко всем героям комической эпопеи Рабле: Пантагрюэль, как мы видели, также не принимает всерьез свою серьезность. Комизм этого рода вытекает из героического взгляда на человека с его "глубокой, несокрушимой жизнерадостностью, перед которой все преходящее бессильно".

То, что становится психологически "неправдоподобным" для героя литературы начиная с XVIII века, - для "среднего человека" неотделимо от самого понимания типического в реализме Возрождения, Возвышение над "превратностями преходящего" - поведение трусящего Панурга и раздраженного брата Жана - говорит об ином представлении о человеческой природе у Рабле. Последним образцом героического комизма Возрождения является Дон-Кихот, все поведение которого, как известно, строится на несоответствии условиям. Но для Сервантеса, завершающего реализм Возрождения, "комические несоответствия" Дон-Кихота есть уже своего рода безумие героя.

В образах пантагрюэльцев комизм стоит близко к юмору. Во враждебных им и собственно порочных образах произведения комическое по материалу совпадает с сатирой. Но в чем комизм порока для Рабле? В Четвертой книге Пантагрюэль рассказывает своим спутникам о том, как Физис, то есть Природа, родила Красоту и Гармонию. Тогда Антифизис, "известный противник Природы", позавидовав ей, произвел на свет изуверов и святош, маниаков всякого рода, монахов-обжор и "прочих чудищ, уродливых и противоестественных, чтобы досадить Природе".

Комизм порока в собственном смысле слова - комизм противоестественного. Антифизис пытается подражать Природе, но он лишь ее передразнивает, это мир навыворот. В мире Антифизиса внешне повторяются пантагрюэльские мотивы "вина" и "знания". На острове Обжор не признают иного бога, кроме всемогущего Желудка. На острове Квинтэссенции королева питается всякого рода категориями и логическими фигурами и т. д. Но противоестественный мир "островов" Четвертой и Пятой книг (так же, как и образы обскурантов и феодалов предыдущих книг) лишен творческого начала и повторяет чувственные и духовные интересы пантагрюэльского человечества, как тень воспроизводит контуры живого тела.

Грандиозное здесь превращается в чудовищное и отталкивающее прежде всего в силу своей односторонности. На "островах" обитают всякого рода маниаки, фанатики, представители различных корпораций, церквей, профессий. Универсальная природа человека в них разложилась. Это неподвижные, мертвые состояния. Изолированность каждого из островов Антифизиса оттеняет распад и застой старого мира, из которого ушел дух жизни. Здесь нет внутренней соотнесенности и взаимопереходов в образах. На каждом из островов - свой окостенелый быт, свои традиционные порядки и представления. Обитатели островов не могут возвыситься над своим состоянием, над своими аффектами. Им недоступна ирония над своим положением, над обстоятельствами, которые им не представляются превратными. Между образами Антифизиса исключается поэтому "спор". Здесь возможна только нескончаемая и бессмысленная фанатическая война между папефигами и папоманами, между Постником и Колбасами.

стр. 188


--------------------------------------------------------------------------------

У обитателей мира Антифизиса нет чувства комического. По пути к оракулу Истины пантагрюэльцы получают здесь представление о достойной жизни доказательством от противного. Этот мир также раскрывается перед ними как комический спектакль, но они участвуют в нем уже только в качестве зрителей. Мир противоестественного - лишь объект, а не субъект смеха. Смеяться, по Рабле, свойственно только живому, естественному человеку.

3. ЦЕЛЬ СМЕХА. СМЕХ И МУДРОСТЬ

В чем суть раблезианского смеха? В чем его самый общий смысл и пафос? Предоставим слово самому автору. Во вступительном стихотворении к первой части он говорит:



Други-читатели, берясь за эту книгу,
освободите себя от всяких аффектов
и, читая ее, не возмущайтесь:
в ней нет ничего дурного или заразного.
Правда, здесь мало чему совершенному
вы научитесь, разве лишь по части смеха.
Другого предмета не могло мое сердце избрать,
видя горе, которое вас точит и снедает:
лучше писать о смешном, чем о печальном,
потому что смеяться свойственно человеку.





Пусть читателю, говорит Рабле, многое представится неясным и незаконченным, пусть выводы покажутся спорными и несовершенными - цель уже будет достигнута в самом смехе. Читателю нужно возвратить ту способность, которую горе у него отняло, - способность смеяться. Читатель должен вернуться к нормальному состоянию человеческой природы, для того чтобы истина перед ним открылась. "Смех" в полисемическом языке Рабле, в стихийно диалектическом его мышлении - синоним "вина", а значит, силы (ибо "вино", по Рабле, происходит от латинского vis - "сила"), веры в себя, веры в жизнь - синоним радостного состояния души.

"Что подсказывает вам сердце, вакхическим охваченное восторгом?" - спрашивает Пантагрюэль у Панурга в храме Божественной Бутылки. "Выпьем! - сказал Панург". Панург, одержимый сомнениями и заботами касательно будущего, утратил прежнюю беспечность, пантагрюэльскую неомраченную страхом жизнерадостность, он трусит, истина теперь для него темна, будущее - неясно и тревожно. Всякий совет можно толковать и так и этак, всякая теория практически о двух концах там, где слышен голос страха. Правда, чувственная натура Панурга, изворачиваясь, - и в этом особый комизм каждого эпизода "советов" - всегда находит благоприятное толкование оракулам. Но каждый раз страх отнимает уверенность, сомнения возобновляются. Посещение Панургом островов, населенных разного рода маниаками, - своего рода "образовательное путешествие" - укрепляет в нем комическое чувство жизни, освобождает его от тревог; жрица Истины "с веселым и смеющимся лицом" заставляет Панурга проглотить глоссу - флягу, полную фалериского вина, чтобы освободить его от страха. Никакого совета она ему не дает. Сердце его, охваченное вакхическим востор-

стр. 189


--------------------------------------------------------------------------------

гом, теперь "само будет толмачом собственного предприятия". Лишь теперь незамутненному сознанию Панурга открывается истина.

Своеобразие комического у Рабле - в той роли, которую играет смех в пантагрюэльском учении о жизни. "Трудность" понимания Рабле возникает лишь тогда, когда критика отделяет его мудрость от смеха. Мысль Рабле одновременно фантастически утопична и реалистически осторожна. Она удивительно трезва в самом экстазе опьянения. Она отдает себе отчет в своем историческом положении. Концепция Рабле, как и Монтеня, и всех подлинных гуманистов Возрождения, враждебна прежде всего догматике окончательных решений в систем. Смех играет в мудрости Рабле роль здравого смысла. "Истина" применительно к самому Рабле оказывается "дочерью времени". История отделила в учении Рабле и в ситуациях его произведения глубокую мудрость от шутовства чистейшей воды, предвосхищение будущего от веселого дурачества, высокий комизм парадоксов развития от забавной игры слов.

Есть у Рабле эпизод, когда пантагрюэльцы попадают на остров Годос, где дороги - существа одушевленные, ибо сами "ходят". Среди дорог есть старые ("с бородой"), военные, пешие, конные... В этой главе шутка смешана с мудростью и, между прочим, приводится соображение в пользу гелиоцентрической системы. Первое впечатление от Годоса, - и так, несомненно, должен был понимать его прежний читатель, - что это только реализованная метафора выражения: "Куда идет дорога". Но в этой шутке есть и другой, фольклорный оттенок "молочных рек и кисельных берегов", мечта о будущем покорении природа человеком. Наконец, современная критика, основываясь на том, что в эпоху Рабле во Франции уже сооружались каналы, не без основания усматривает здесь одно из многих смелых предвидений автора "Пантагрюэля" - новейших движущихся дорог. Образ у Рабле - это и игра слов, и фантастический полет воображения, и мудрость учителя. Время раскрывает его значение.

Многогранный смех Рабле не укладывается в какой-нибудь одной из основных рубрик теории комического (так же, как и жанр "Гаргантюа и Пантагрюэля", произведения переходного от эпопеи к роману, не укладывается в рамках обычных литературных жанров). И в то же время смех Рабле, пожалуй, самый распространенный и народный, самый "свойственный человеку" смех.

Это, в целом, не сатира в точном смысле слова, не возмущение пороком. Пантагрюэльская компания не сатирична, хотя Панург и брат Жан - основные носители комического. Панург смешит и даже по-своему учит раблезианскую аудиторию, но никак не возмущает ее. Но и в странах Антифизиса, где царит зло, комическое у Рабле совпадает с сатирой только по предмету, не по тону. Хохот Рабле убивает зло, сокрушает устои средневековья, но автор скорее полон презрения, чем негодования. Всякая подлинная сатира тревожна по настроению автора, которое передается и аудитории. За комической формой стоит забота, патетический элемент.

Жизненный тонус великих сатириков (Кеведо, Свифт, Щедрин) - всегда между комическим и трагическим. Но зло и порок, как правило, не в силах вывести пантагрюэльцев и рассказчика из веселого, комического состояния духа. Во главе их мы всегда видим невозмутимо спокойную фигуру гиганта, воплощение здоровой и мудрой человеческой природы. "Он (Пантагрюэль): никогда! не терзался, не приходил в негодование. Не был бы он божественным светиль-

стр. 190


--------------------------------------------------------------------------------

ником разума, если бы когда-нибудь огорчился или разволновался. Ибо все блага, которые покрывает небо и которые содержит земля во всех измерениях - в высоту, в глубину, в длину и ширину, - не стоят того, чтобы волновать наши чувства и смущать наш разум".

Антифизис, как яд в лекарственной дозе, только активизирует природу пантагрюэльцев. Он действует на героев Рабле согласно их природе. Панург, иногда даже сам Пантагрюэль "изображают" заботу, тревогу или страх больше для того, чтобы указать на свое положение, на условия, в которых им придется выступать. Да и какие могут быть тревоги или страх перед битвой с Пикрохолем или Анархом у армии во главе с такими великанами, как Гаргантюа или Пантагрюэль? Какие силы им страшны? Чудовищный кит у острова Фаруш или мелкая рыбешка - какая разница? Страхи на море или на суше при такой "предпосылке" совершенно условны. Это не ситуация Гулливера, которому не только у великанов, но и в царстве лилипутов иногда угрожает серьезная опасность.

В произведении Рабле читатель и не должен выходить из любознательного, пантагрюэльски веселого состояния духа. Страдание и страх, патетическая сторона человеческой жизни окрашены у Рабле в комические тона. Это смех без отчаяния и без боли, полный уверенности в будущем. Чисто сатирический характер носят лишь два эпизода последней части - "Пушистые Коты" (судейское сословие) и апедевты (органы фиска). Но эти две картины воистину страшного мира резко выделяются в "книгах, полных пантагрюэлизма", и по отзыву авторитетных текстологов являются вставками в посмертно изданной Пятой книге.

Смех Рабле в целом явно отличается и от юмора в точном смысле слова. Под это определение не подходит прежде всего весь мир Антифизиса. Но и в изображении пантагрюэльской компании смех Рабле не совпадает с юмором, и комизм Панурга может снова послужить здесь примером. Панург - комик чистейшей воды. Мы не сочувствуем его сомнениям, страхам и страданиям. Над ним потешается брат Жан, издеваются и все пантагрюэльцы. Сам Панург, утрируя все на свете, доводит эти страхи до забавных "блох в ухе". В этом смехе нет предстательства автора, нет примирения со слабостями героя.

Мы не "прощаем" Панургу шестидесяти трех способов добывания денег, из которых "самым честным и самым обычным была простая кража". Да он в этом и не нуждается. От читателя не требуется, чтобы он любил Панурга - бездельника, шулера, забулдыгу, распутника. Рабле, как и Пантагрюэль, ценит в нем "человеческую природу", ее любознательность, человеческий разум в движении, а не жалкое состояние этой природы, доведенной до "упадка и нищеты". Мы не растроганы трусостью Панурга во время бури и не умилены достоинствами слабого человека. Это свободный от сентиментального оттенка характерный смех Рабле. Панург в этом эпизоде, как всегда, никого не увлекает, а только развлекает, забавляет, но, забавляя, многому научает. Деятельный брат Жан извлекает урок, что во время опасности нужно защищать свой виноградник. А мудрый Пантагрюэль - что в характере страха познается натура человека. Каждый судит о Панурге соответственно своей натуре, не поддаваясь аффекту Панурга и его жалобам. Смех здесь не претендует на теплоту или сердечность юмора, он только обнажает истину - в форме порой достаточно "бессердечной".

Но смех Рабле нельзя отнести и к чисто забавному виду комического - безобидному, бесцельному и примитивному. Вернее, "комическое у Рабле всегда

стр. 191


--------------------------------------------------------------------------------

внешне забавно, тогда как по существу оно прямо противоположно забавному и принадлежит вместе с настоящей сатирой и подлинным юмором к высоко комическому искусству. Смех Рабле - не бездумный фарс. Рабле придает интересам своей аудитории - социальным, религиозным, научным, педагогическим - определенное направление. "Гаргантюа и Пантагрюэль" - один из самых замечательных памятников воинственной и прогрессивной мысли. Смех Рабле питает в веках свободомыслие, подтачивает устои старого общества, по социальному значению он стоит на уровне сатиры и вызывает озлобление реакции. Он поражает не менее метко, чем сатира, но достигает этого эффекта иным путем и как бы шутя, подобно Гаргантюа, который, забавляясь, уносит колокола с Собора Парижской богоматери. По-своему Рабле достигает и эффекта юмора - широкого и универсального взгляда на жизнь, в котором сливаются смех и серьезность. И в то же время смех Рабле далек от "всепрощающей доброты" (Сенеан), он временами достаточно жесток.

В отличие от сложных и переходных видов смех Рабле можно назвать "чисто комическим". Смех как синоним "радости", внутренне родственный сельскому комосу ("гулящая компания") древней Аттики, из которого, как известно, постепенно возникла комедия Аристофана. Это прежде всего смех человека, которому весело, - самое элементарное, общечеловеческое, народное чувство комического. Гуманист Рабле имеет основание непосредственно вывести эту форму смеха из нормальной природы человека. Смех веселого домашнего празднества или народного карнавала, порой приближающийся к сатире, к глумлению над врагом, но над врагом, в данное время не опасным. Немало здесь и дружеских, близких к юмору шаржей, даже непристойных выходок, но над всем царит дух заразительного веселья; людям весело, и они хотят, чтобы всем было весело. Здесь в зародыше все виды смеха, за исключением, пожалуй, "смеха сквозь невидимые миру слезы". (Слезы здесь видимые, но имеют чисто физиологическую причину. Как объясняет врач Рабле, они выступают "от сильного сотрясения мозгового вещества".) Смех Рабле вырастает из этой первоначальной народной основы карнавального веселья. "Гаргантюа и Пантагрюэль" открывается сценами плясок на лугу, устроенных для народа добрым Грангузье, и заканчивается после описания подвигов вторгшегося в Индию Диониса плясками упившихся пантагрюэльцев вокруг Божественной Бутылки. Да и в целом комическое у Рабле, главный источник которого, как мы видели, движение времени, внутренне родствен духу карнавала, празднеств, связанных с переходом от зимы к весне, от старого года к новому.

Но это также смех человека, которому важно, чтобы всем было весело. Смех Рабле достигает высоких регистров комического самобытным, отличным от чистой сатиры или юмора путем. За забавным мы чувствуем серьезную цель и автора-мудреца, выступающего в роли потешника. Пантагрюэльские книги - нужные человеку книги, и автор - как всегда, в шутку, но лишь наполовину - предсказывает, что придет время, все книги позабудутся и их место заступят "бобы в стручках", веселые и плодоносные пантагрюэльские книги. Он "дарит" их читателю, как молодой Маяковский - свои стихи: "веселые, как би-ба-бо, и острые и нужные, как зубочистка".

Смех автора "Пантагрюэля" - от избытка сил и здоровья, но он оказывает и обратное действие, он придает силы и возвращает человеку здоровье. Начиная

стр. 192


--------------------------------------------------------------------------------

с третьей книги, где Рабле впервые появляется перед публикой под своим настоящим именем, автор неизменно подписывает свое произведение с указанием медицинского звания: такая-то книга "Пантагрюэля", "сочинение мэтра Франсуа Рабле, доктора медицины". Это больше, чем деталь титульного листа. Аудитория, к которой Рабле обращается, - больные, и он с ними говорит как врач. Первая часть открывается уподоблением пантагрюэльских книг аптекарским снадобьям. В прологе к Четвертой книге эта мысль развивается: его читатели - люди, впавшие в хандру, больные или удрученные. И если Гиппократ сравнивает врачебное искусство с битвой, то автору оно напоминает фарс, где участвуют три действующих лица - болезнь, больной и врач. Творец комического подобен врачу, а смех - курсу лечения. Если как врач он, Рабле, облегчает страдания больных, то как писатель он пользует тех клиентов, что живут вдали.

Излюбленные анатомические и физиологические экскурсы приобретают тем самым особый смысл для этого учения о терапевтически комическом. В Монпелье, на медицинском факультете, одном из самых знаменитых в Европе, преподавалась теория лечения смехом. Рабле, "честь и слава медицины", как его называли современники, некоторое время жил в Монпелье, где получил степень доктора медицины. В своей книге он остается верным этому учению, и совет "пей!", который дает Панургу Божественная Бутылка, напоминает рецепт.

Врач, замечает Рабле, прежде всего должен быть сам здоровым и бодрым ("врачу, исцелися сам") и одним своим видом вселять надежду. Врач с физиономией мрачной, катоновской огорчает больного, а с лицом веселым, безмятежным, улыбающимся радует его. "С веселым и смеющимся лицом" предстанет перед Панургом жрица мудрости.

В обращении с "больным" читателем Рабле усваивает ту же веселую, открытую манеру. Прежде всего он всегда как бы видит перед собой свою клиентуру, он вхож к ней, он с ней на короткой ноге. Отсюда манера добродушного сказа: "Добрые люди, где вы? Я вас не вижу. Дайте-ка я нос оседлаю очками. А-а! Наше вам! Теперь я вас вижу. Ну, как дела?.. Все ли вы в добром здоровье? Вы сами, ваша супруга, ваши дети?" и т. д. Авторский голос все время слышен. Он спорит с читателем, подтрунивает над ним, хвастает, божится, ругается, прогоняет неугодных прочь. У Рабле, первого замечательного мастера сказа в европейской литературе, фамильярный сказ - сам по себе источник комического. Рабле на короткой ноге не только с аудиторией, которую учит, но и с античными философами, у которых учится, с героями древности, со всем великим, как только оно попадает в поле его зрения. Фамильярный сказ уничтожает суеверный страх перед великим, когда душа подавлена своей слабостью, беспомощностью. Великое и малое относительны, и жрица Бакбук учит пантагрюэльцев, что у них все впереди, а следовательно, то, что теперь кажется бог весть каким важным и страшным, с ходом времени потеряет свое нынешнее значение. Знание законов перспективы для Рабле, как и для художников Возрождения, лишает величины их абсолютных, неизменных размеров, присущих средневековой живописи. Его фамильярность, питая чувство исторической перспективы у читателя, выполняет социально-терапевтическую функцию.

"Освободите себя от всяких аффектов", - гласит второй стих приведенного стихотворения, - и главным образом от аффектов страха и тревоги. В этом -

стр. 193


--------------------------------------------------------------------------------

одна из основных функций комического у Рабле. Его смех внушает читателю, что несовершенство, дисгармоничность движения жизни не надо воспринимать трагически. Это либо преходящие недостатки в основном здоровой человеческой природы, как в Панурге и брате Жане, либо действительное социальное зло, но тогда оно всего лишь "ложь на длинных ногах". Важная осанка всех этих насильников-агрессоров, одержимых планами мирового господства, этих держиморд, тупых невежд, врагов прогресса и культуры, этих взбесившихся маниаков, жирных тунеядцев, грабителей народа - Пикрохолей и Анархов, Тубалов Олофернов и Янотусов, папоманов и птиц с острова Звенящего - не больше как претенциозный блеф в ходе поступательного движения человечества. Наиболее комичный момент сцены военного совета у Пикрохоля тот, когда этого авантюриста охватывает страх, не нападет ли на него армия Грангузье с тыла, пока он победоносно проходит через весь мир. Пикрохоль при этом забыл, что армия его соседа "уже" была молниеносно разгромлена в самом начале блестящего генерального плана кампании. Агрессивные замыслы Пикрохоля или магическая сила папоманских декреталий - мыльные пузыри истории.

Любимый комический мотив Рабле - это ложные страхи. На этом основана история сомнении Панурга, многозначительный эпизод "замерзших слов", которые, оттаяв, пугают воображение, насмешки над гаданиями и предвидениями. Мрачные Кассандры, которым будущее рисуется в безнадежном свете, подобны у Рабле тому ловкому демону из Четвертой книги, который, вещая из чрева одной старухи, великолепно угадывал прошлое и настоящее, но, предсказывая будущее, всегда путался, врал и портил воздух. В семнадцатой главе этой же книги Рабле глумится над эсхатологическими страхами; например, что небо упадет на землю или что на нее обрушится луна и опять воцарится хаос. "Кто знает, будет ли мир существовать еще три года?" - спрашивает Панург. В этом комическом эпосе о всевозможных чудищах все страшное и чудовищное переключено в смешное и парализовано смехом, как своего рода прививкой.

Путь героев Рабле к царству Мудрости, которое пока что находится за тридевять земель, пролегает мимо множества разоренных и опустошенных стран, мимо островов Тоху и Боху - два слова, обозначающие первоначальный хаос, из которого возникает мир, - но также мимо островов Нарг и Зарг ("Наплевать" и "Начхать"). "Новый Демокрит, он осмеивал пустые страхи, желания и заботы простого народа и князей", - так определяет через тридцать лет после смерти Рабле характер его комического гения врач XVI века Пьер Буланже в своей латинской эпитафии.

Пафос смеха Рабле внутренне связан с общественной атмосферой 30 - 40-х годов во Франции и Европе. То было время расцвета французского Возрождения. Но нет ничего более несостоятельного, чем представление о гармоническом развитии ренессансной культуры в период правления Франциска I и Генриха II. Поощрение передовой мысли, заигрывание с антикатолическим движением приходятся на первую половину царствования Франциска I. Революционный взрыв великой крестьянской войны в соседней Германии, движение анабаптистов и мюнстерское восстание, республиканский дух протестантства в Швейцарии испугали французский двор. Перелом наступает в 1534 году в связи с "делом о плакатах". Король возглавляет борьбу со свободомыслящими, реакция подымает голову. Еще до этого она заставила бежать из Франции патриарха фран-

стр. 194


--------------------------------------------------------------------------------

цузского гуманизма Лефевра д'Этапля и отправила на костер Луи Беркена (1529). Теперь в стране устанавливается режим страха и преследований. В 1535 году запрещено книгопечатание. Всюду во Франции пылают костры для еретиков. Клеман Маро бежит из Парижа (1534) и после долгих скитаний умирает на чужбине. За свободомыслие отправлен на костер Э. Доле. На подозрении у Сорбонны находится даже сама сестра короля, писательница Маргарита Валуа. Автор "Кимвала мира" и замечательных новелл Б. Деперье - наиболее близкий по смелости мысли и характеру смеха к Рабле - кончает самоубийством (1544). Да и жизнь самого Рабле достаточно показательна для атмосферы этих лет. Все его книги подвергаются запретам, и автору часто приходится скрываться от преследований сорбоннитов.

Во всей Европе успехи гуманистических идей сталкиваются в 30 - 40-х годах с нарастающим сопротивлением врагов. В том же 1534 году, когда выходит "Гаргантюа", И. Лойола основывает орден иезуитов; инквизиция проникает в Португалию и ее колонии (1536), в Италию (1542) и несколько позже - во Францию. Десять лет западная церковь готовится к Тридентскому собору, открывшемуся, наконец, в 1545 году, - мощному фактору начинающейся католической реакции. Протестантское движение окончательно отмежевывается от гуманизма, "Виттенбергский папа", как называет Лютера Томас Мюнцер, и "женевский папа", Кальвин, не уступают в нетерпимости римскому: в год смерти Рабле Кальвин отправляет на костер Сервета.

Неслыханная по жестокости расправа с анабаптистами вызывает в их среде эсхатологические чаяния. И если незадолго до самоубийства гуманист Деперье говорит о "наступившей године бедствий и невзгод", то в Германии и Нидерландах разгул "сатанинских" сил возвещает экзальтированным умам близость кончины мира и второго пришествия.

Книги, полные "пантагрюэлизма", обращены к тем, кого "горе точит и снедает". Они не только разоблачают воинственную реакцию, но и "облачают" чудовище в такие смехотворные одежды, которые должны изгнать страх перед ним, вернуть людям бодрость. "На дне ее живет надежда", - замечает Рабле о своей "бочке". Своим современникам автор "Пантагрюэля" напоминает известную истину: "Мертвый хватает живого". Врач Рабле придает этому отнюдь не веселому изречению обратный смысл - в духе предписания. Жизнь - это здоровье. "Без здоровья жизнь не есть жизнь живая, без здоровья жизнь есть лишь томление духа. Так вот, когда вы свое здоровье утратите, иными словами будете мертвы, хватайте живое, то есть здоровье". И прежде всего смех, приносящий здоровье и бодрость.

Гуманизм Возрождения на различных стадиях выдвинул величайшего гения трагического - Шекспира, и гения "чисто комического" - Рабле. Исходя из положения Аристотеля о том, что смех свойствен человеку, Рабле приходит своим путем к "очищению", которое, по тому же Аристотелю, составляет цель трагического. Но смех Рабле приводит читателя к очищению от страха, минуя "страх и сострадание". Рабле не доверяет трагическому восприятию жизни, которое он, по-видимому, склонен считать состоянием болезненным и упадочным. И в этом - своеобразная мудрость пантагрюэлизма и смеха Рабле.

стр. 195