Книга И. Верцмана "Жан-Жак Руссо", несомненно, привлечет внимание читателя - и не только узкого круга специалистов, но и всех тех, кто любит литературу и интересуется историей человеческой мысли. Написанная живо и увлекательно, она воссоздает сложный образ Руссо - человека и писателя, социального мыслителя и музыканта, эстетика и музыкального критика.

"Если бы пламенные слова могли сами по себе "зажигать сердца", то из одних сочинений Руссо могла разгореться революция" - эти слова автора, пожалуй, точнее всего выражают основную мысль его книги. Руссо для Верцмана - идеолог наиболее демократической части третьего сословия, выразитель настроений земледельцев, рудокопов, плотников, каменотесов - всех тех, кто в годы революции составит основную армию санкюлотов.

Плебейство Руссо - не ярлык, который автор приклеивает писателю (как это еще нередко случается в наших литературоведческих работах), но ключ для понимания сложных противоречий Руссо, строй его души и характера. Руссо - мыслитель и писатель - неотделим для Верцмана от Руссо-человека, - на всем, что писал Руссо, лежит отпечаток его личности, всякое произведение глубоко пережито, а не только продумано им. В этом отношении у Руссо нет резкой грани между таким задушевным романом, как "Новая Элоиза", и трактатами на самые отвлеченные темы. Версию о существовании двух Руссо (одного - автора "Общественного договора", и другого - творца "Новой Элоизы" и "Исповеди") И. Верцман решительно отвергает. Плебейский голос Жан-Жака он слышит и в социальных трактатах Руссо, и на самых интимных страницах "Исповеди".

Вдохновителем уже первого трактата Руссо является, по словам автора, "живой французский крестьянин", а не выдуманный философами "естественный человек". Глазами этого крестьянина, равнодушного ко всякого рода умствованиям, убежденного, что, с точки зрения тех элементарных требований, которые предъявляет к нему жизнь, наука излишня, как и всякое знание, - смотрит Руссо на цивилизацию, судит ее. При этом Верцман не забывает, что вместе с возмущением против мира богатства и знатности Руссо разделяет и ограниченность французского крестьянина, не втянутого еще в общенациональную политическую борьбу, его наивность и отсталость. Этим объясняется, как демократическая и революционная критика современного общества, удивительно глубокое и неожиданное для XVIII века понимание классового характера современной культуры могут уживаться у Руссо с идеализацией неподвижного патриархального бытия, с враждебным отношением к цивилизации.

И ту же плебейскую основу видит автор в герое "Исповеди". "Руссо - плебей, желающий говорить своим голосом, думать и чувствовать по-своему" (стр. 231). Человек незнатного происхождения и демократ


--------------------------------------------------------------------------------

И. Верцман, Жан-Жак Руссо, Гослитиздат, М. 1958, 270 стр.



стр. 221


--------------------------------------------------------------------------------

по образу мысли, вынужденный жить в великосветской среде и в какой-то мере к ней приспосабливаться, Руссо стремится во что бы то ни стало сохранить свою внутреннюю свободу, остаться верным самому себе, своей философии жизни, истине, им выстраданной. Так объясняется в книге индивидуалистическое начало автобиографии Руссо.

Даже стремление Жан-Жака обнажить дурные черты своего характера, по мнению Верцмана, имеет своим источником плебейский протест против светского "конвенанса". "Так простолюдин, получивший возможность проявить откровенность, грубит хозяину из желания противопоставить свою правду господской кривде" (стр. 231).

Отводя должное место Руссо - социальному мыслителю (этому вопросу посвящены вторая и третья главы книги), автор главное внимание сосредоточивает на эстетических взглядах Руссо и его художественном творчестве.

Глава "Искусство и мораль", посвященная эстетическим взглядам писателя, не может не вызвать интереса, - вопросы эстетики Руссо в нашей литературе совсем не освещались. А между тем, как показывает И. Верцман, эстетика Руссо имела очень важное значение и не только для своего века: в ней заключались зерна тех идей, которые получат развитие уже в следующее столетие у Гёте и Пушкина, Байрона и Бальзака, Белинского и Чернышевского.

Взгляды Руссо на искусство неотделимы от его мировоззрения. Как и все другие формы человеческой культуры, по убеждению Руссо, искусство несет в себе пороки цивилизации, глубоко враждебной народу, оно гирляндами цветов обвивает цепи рабства и гнета, которые влачат люди. Гневные слова Руссо об искусстве автор объясняет тысячелетними обидами трудового народа, в них он слышит голос "тех простолюдинов, которые во времена волнений 1750 - 1751 годов в Париже требовали сжечь королевский дворец, "построенный на счет народа" (стр. 86).

И все же, как это убедительно показано в книге, "иконоборческий пафос" эстетику Руссо ни в какой мере не исчерпывает. Руссо не просто отрицает современное искусство, он требует другого. Его критика театра в "Письме к д'Аламберу" и особенно в письмах Сен-Пре к Юлии в романе "Новая Элоиза" имеет точный адрес: это театр классицизма и рококо. Манерному и условному аристократическому искусству Руссо противопоставляет требование естественности и жизненной правды; не короли и принцы, а простые люди, представители третьего сословия - вот кто, по мнению Руссо, должны быть героями современной драмы.

Здесь автор обнаруживает связь идей Руссо с передовой эстетической мыслью его века. Вслед за просветителями Руссо мечтает о таком театре, который стал бы орудием для распространения новой морали, "юколой для подражания, волнующей сердца, поднимающей народ к борьбе за правду" (стр. 103). Руссо хотелось бы найти прямой мост от искусства к действительности, от красоты к морали. Верцман вспоминает прекрасные слова Шиллера, сказанные о Руссо: "...он предпочитает совсем не дать искусству возникнуть, чем дожидаться его полного совершенства... он, одним словом, охотно принизит цель и сведет с высоты идеал, лишь бы скорее, лишь бы вер-

стр. 222


--------------------------------------------------------------------------------

нее его достигнуть" (стр. 87). В этом максимализме Руссо видит автор главную причину отрицания театра в "Письме к д'Аламберу" и некоторых других его сочинениях.

Особое внимание в книге уделено музыкальным статьям Руссо, имевшим важное значение для развития теории музыкального искусства и подготовившим во многом ту революцию в опере, которая впоследствии была осуществлена Глюком.

Но статьи Руссо о музыке привлекают автора и по другим причинам: в них он обнаруживает мысли, примечательные для эстетики Руссо в целом. В частности, здесь получили развитие идеи реализма и народности, как понимал ее Руссо, - народности в смысле простодушия, наивности мысли и чувства, отказа от всего того, что накопила в своем многовековом развитии человеческая культура. Такое понимание народности, при всей важности и прогрессивности этой идеи для искусства XVIII века, суживало задачи и возможности музыки. Автор прав, когда говорит: "Из народности в понимании Руссо... не могли бы вырасти ни глубина раздумий Баха, ни титанический драматизм Генделя и Бетховена" (стр. 107).

Понимание Руссо пластических искусств и живописи, предпочтение, которое он отдает рисунку над колоритом, строгой композиции над яркостью красок, идеал "мужественной сильной красоты" - все это является, как верно пишет Верцман, предвосхищением классицизма эпохи французской революции. И все же эта тенденция в эстетике Руссо не стала еще господствующей. С ней спорит другая, условно называемая автором романтической; она выразилась в интересе Руссо ко всему таинственному, в признании фантазии ведущим началом творчества, в той атмосфере лирического трагизма, которая царит в "Новой Элоизе" и некоторых других произведениях Руссо. Источник романтических настроений писателя Верцман находит в разладе Руссо с историческим прогрессом, в "предчувствии огромных трудностей, которые встанут перед борцами революции в деле осуществления чудесной "химеры равенства" (стр. 116).

Но ни романтическое, ни классицистическое начала эстетики Руссо, по мнению автора, не исчерпывают ее возможностей. И хотя Руссо оказался не способен создать некую стройную теорию искусства, его эстетика имеет важное значение: она "приоткрывает завесу над многими эстетическими проблемами более позднего времени", в ней "угадывается тот душевный строй, та глубина и требовательность к жизни, которые так характерны для литературы и музыки XIX столетия, составляющих и поныне культурную атмосферу прогрессивного человечества" (стр. 121).

О художественном творчестве Руссо рассказано в высшей степени подробно. В книге получили освещение не только великие романы писателя, но и произведения второстепенные, как правило, ныне забытые и известные лишь узкому кругу специалистов (см. гл. "Стихи, миниатюры прозы, музыка и театр"). Художественное значение большинства из них невелико (исключение составляет лирическая драма "Пигмалион", подлинный шедевр Руссо, да, пожалуй, комическая опера "Деревенский колдун" - одно из проявлений борьбы Руссо за искренность, простоту и правду искусства) - но знакомство с этими произведениями вносит часто новые штри-

стр. 223


--------------------------------------------------------------------------------

хи и оттенки в наше представление о Руссо-художнике.

Самая пространная и интересная по содержанию глава посвящена "Новой Элоизе" - этой своеобразной энциклопедии руссоизма. Автор знакомит читателя с содержанием романа, но изложение его особого рода - это пересказ и одновременно анализ, глубоко раскрывающий сложную диалектику "Новой Элоизы", ее прямой смысл и более далекий, уводящий роман в XIX век и приближающий его к нашему времени.

В анализе "Новой Элоизы", впрочем, как и во многих других частях книги, автор - не только исследователь истории литературы, объясняющий роман условиями его эпохи, но и вдумчивый, увлеченный читатель, воспринимающий искусство живо и непосредственно. За несколько условной формой романа И. Верцман умеет видеть его живое жизненное содержание и увлекательно рассказать о нем. Отметим, например, такие замечания автора: "Наделив своих героев глубоким чувством, он (Руссо - В. Б.) не дал этому чувству силы по отношению к их собственным заблуждениям" (стр. 171). "Жизнь они воспринимают лишь как если бы это была книга, наполненная одними моральными проблемами" (стр. 211). Или: "У писателей-реалистов XVIII века характер героя полностью раскрывается в сюжете романа, у Руссо же возможности, заключенные в человеке, не совпадают с кругом его действий; любой персонаж в какой-то мере сложнее того, что он конкретно совершает во всех звеньях сюжета" (стр. 211 - 212).

Превосходно передана Верцманом трагическая атмосфера "Новой Элоизы": "С первых страниц романа, - пишет автор, - возникает атмосфера трагизма как смутное предчувствие безысходности сложившейся ситуации... Этот бездейственный трагизм наложил на роман Руссо отпечаток какого-то томления, способного породить только грезы, словом, всего того, что вошло в сложный комплекс "сентиментализма" (стр. 211). Среди других весьма удачных страниц главы о "Новой Элоизе" особенно хотелось бы отметить разбор новеллы "Любовные приключения Эдуарда Бомстона", написанный с тонким проникновением в сложную диалектику отношений персонажей, не осознанную, вероятно, самим Руссо.

Не все вопросы решены в книге Верцмана одинаково убедительно, не со всем можно согласиться. В частности, вызывает возражение то, как освещается отношение Руссо к другим просветителям XVIII века.

Хотя "ссора философов" и не является предметом специального рассмотрения автора, все же этот вопрос затрагивается в разных местах его книги. Руссо более демократичен и революционен, просветители - более консервативны и буржуазны, - такова основная мысль Верцмана. Между тем в споре Руссо с другими просветителями правда не всегда была на стороне Жан-Жака.

Учение Руссо заключало в себе некоторые реакционные черты. Автор не закрывает на них глаза, но он часто не учитывает, что эти реакционные черты, составляющие неотъемлемую часть руссоистской критики цивилизации, были небезразличны для ее демократического содержания: они ослабляли революционную в своей основе критику Руссо, делали ее часто приемлемой для ненавистной самому Жан-Жаку пар-

стр. 224


--------------------------------------------------------------------------------

тии "старого порядка". Так было и с "Письмом к д'Аламберу", которое, несмотря на заключенную в нем народную критику современного искусства, встретило поддержку со стороны всех врагов Просвещения.

Всего этого нельзя не учитывать при анализе полемики Руссо с другими философами, и в частности с Вольтером, который уже потому не мог принять учение Руссо, что явственно видел связь консервативных сторон этого учения с идеологией феодального мира. "Я буду, - писал Вольтер, - воевать направо и налево, до последнего вздоха против янсенистов, молинистов, фреронов, попов и Жан-Жака" (письмо к Берни от 22 декабря 1766 года). Неприятие плебейской революционности Руссо переплеталось у Вольтера с критикой реакционных сторон его учения.

Правда была на стороне Вольтера и тогда, когда он полемизировал с тезисом Руссо об асоциальной природе человека. Представление Вольтера о возможности гармонического сочетания личного и общественного на почве буржуазного общества, разумеется, было иллюзорным. Но вера Вольтера в общественную природу человека была исторически прогрессивна: она означала сохранение высокого гуманистического идеала Просвещения, объективно выходящего за пределы буржуазного миропорядка.

В силу своей плебейской революционности Руссо острее, чем Вольтер, ощущал противоречия нового буржуазного строя жизни и поэтому был, лишен многих просветительских иллюзий фернейского патриарха. Но сила Руссо временами обращается в его слабость. Оставаясь на почве общества частной собственности, он оказался не способен подняться над узким горизонтом буржуазного сознания. Присущее буржуазному обществу противоречие личности и коллектива он распространяет на всякую форму человеческого общежития. Отсюда и рождается представление об асоциальной природе человека.

Недостаточно, как нам кажется, подчеркнуто автором отличие эстетической концепции Руссо от взглядов на искусство других просветителей, которые в самом существе искусства и в самой природе художественного изображения и эстетического переживания видели силу, способную воспитать общественного человека. Руссо же гораздо более скептичен по отношению к моральным возможностям искусства: оно для него царство эстетической видимости, не имеющее прямого касательства к жизни. И хотя Руссо, как об этом хорошо говорится в книге, еще мечтает найти прямой мост от искусства к действительности, он в эстетике, как и в морали, в чем-то уже предвосхищает Канта, у которого эстетика и этика окончательно размежевались.

Вызывает возражения и трактовка "Исповеди". Глава, посвященная автобиографии Руссо, содержит, как и другие главы книги, ряд глубоких и интересных мыслей, тонких замечаний, верных наблюдений. Ключ для понимания романа И. Верцман находит в плебейском пафосе Жан-Жака. Он действительно многое объясняет в "Исповеди". Многое, но не все. Автор видит только одну сторону книги и не замечает другую, быть может не менее важную.

Художественные открытия, сделанные Руссо в "Исповеди", имели огромное значение для дальнейшего развития литературы, но они таили в себе определенную опасность. Мы имеем в виду ту концепцию человека, кото-

стр. 225


--------------------------------------------------------------------------------

рая пронизывает "Исповедь" и определяет во многом художественный строй этой книги.

Старая литература брала человека в его общественных проявлениях, делах и поступках. Руссо отказывается от такого способа изображения, для него самое главное в человеке заключено во внутренних помыслах и чувствах его и не выявляется в общественном поведении. Вот почему, чтобы показать человека "во всей правде его природы", Руссо и обращается к жанру исповеди. Упреки, обращенные к Руссо, будто бы его автобиография не совсем свободна от внутреннего лицемерия, Верцман полностью отвергает. Они и в самом деле кажутся кощунственными по отношению к этой беспощадно правдивой книге. И все же доля истины в них была.

Как ни звучит это парадоксально, но стремление Руссо быть абсолютно откровенным порождает ощущение некоторой фальши его автобиографии. По мысли Руссо, человек только с самим собой может быть до конца правдив, и только такой полной правдивости требует Руссо от писателя. Поэтому он всячески подчеркивает: исповедь им пишется для самого себя. Но это великая неправда - "Исповедь" обращена к людям и миру. Так рождается противоречие книги - между взглядом на человека как на "естественное", а не общественное существо и общественным пафосом, присущим Руссо - рассказчику "Исповеди". Именно это, очевидно, имели в виду Пушкин, Гейне и Достоевский, когда говорили о возникавшем у них при чтении "Исповеди" ощущении внутренней фальши.

Жаль, что И. Верцман нигде не сопоставляет книгу Руссо с автобиографиями XIX века; сопоставление с такими классическими образцами этого жанра, как "Поэзия и правда" Гёте и "Былое и думы" Герцена, многое могло бы прояснить в особенностях "Исповеди". При всей несхожести мемуары Гёте и Герцена имеют и нечто общее, отличающее их от автобиографии Руссо: Гёте и Герцену чуждо представление об асоциальной природе человека, и потому у них другая, чем у Руссо, художественная задача - не отдельного человека показать во всей правде его природы, но рассказать "о времени и о себе" и о себе как явлении времени. Поэтому и стремление обнажить тайную сторону своей души и своей жизни, составляющее характерную черту Руссо - автора "Исповеди", ни в какой мере не свойственно им. И по тем же причинам "Поэзия и правда" и "Былое и думы" никогда не вызывают в нас того ощущения невольного лицемерия, которое все же порою возникает при чтении "Исповеди".

Таковы наши главные несогласия с И. Верцманом. Все сказанное - больше раздумья, чем упреки, которые мы хотели бы обратить к автору.

Рецензируемая книга - первая монография о Руссо, написанная с марксистских позиций. В произведениях великого просветителя И. Верцман сумел раскрыть те черты нравственного и эстетического сознания, которые приближают Руссо к людям сегодняшнего дня.

Талантливая книга И. Верцмана вносит важный вклад в марксистскую литературу о французском Просвещении. Она, несомненно, будет способствовать пробуждению более широкого интереса к творчеству Руссо и более глубокому пониманию его.

стр. 226