Главная → ТУРИЗМ И ПУТЕШЕСТВИЯ → О ТЕХ, КТО МНЕ БЛИЗОК
Дата публикации: 24 января 2011
Автор(ы): НИКОЛАЙ АСЕЕВ →
Публикатор: genderrr
Рубрика: ТУРИЗМ И ПУТЕШЕСТВИЯ →
Источник: (c) Вопросы литературы, № 7, 1959, C. 71-79 →
Номер публикации: №1295885206
НИКОЛАЙ АСЕЕВ, (c)
Сила была в слове, сила была в мыслях, сила была в декретах ко всем, всем, всем!" И все, все, все, кому была родна революция, откликались на эти слова, на эти мысли. "Мир хижинам, война дворцам! Землю - крестьянам, заводы - рабочим!" Как же было не откликнуться на это восторженными сердцами? И вот началась советская литература. Сама еще неукрепившаяся, как не сразу укрепилось и государство, ее родившее. Были имена широко признанные - Демьян Бедный, Горький, Серафимович. Но вот рядом с ними появились фигуры, еще недостаточно известные, замелька-
стр. 71
--------------------------------------------------------------------------------
ли новые имена, к ним привыкли не сразу. Маяковский, например, приучил к себе не сразу, нелегко:
"Лицом к деревне" -
заданье дано, -
за гусли,
поэты - други!
Поймите ж -
лицо у меня
одно -
оно лицо,
а не флюгер.
Необычно иногда вел себя будущий "лучший, талантливейший"... Но не в этом было дело. Вытаскивать Республику из грязи было не заданием, а велением сердца. И вот он уходит из садоводств поэзии на черновую работу. Его окна РОСТА были вместе с тем и действительно окнами роста советской поэзии того времени. К нему стали тянуться те литературные ростки нового, которые стали отличием от прежнего, былого литературного трафарета. Бабель, например, не печатанный еще нигде в солидных журналах, напечатался в худородном "ЛЕФе". Есенин пытался заключить литературную конвенцию с Маяковским по поводу своего сотрудничества в том же журнале, ставя при этом свои условия переименования "ЛЕФа" в "Россиянина". Маяковский смеялся над этим, предлагая компромиссное название "Советянин". Артем Веселый сразу рванулся к Маяковскому, чуя в нем своего, родного по революции писателя. Уже эти трое могли представить новое в литературе того времени.
К сожалению, Александр Блок, да и немало других, не столь известных, но таких же искренних в своем порыве к созданию нового, не сразу находили верные пути и дорожки и не сразу находили плечо, на которое они могли бы опереться. Революции было дело до всех, но не такое было время, чтобы нянчиться с каждым, и свою приверженность революции писатели доказывали штыком и пером и постоянным обращением к читательским массам, к слушателям рабочих аудиторий, правда, неизменно поддерживавших людей, искренне обращающихся к их разумению и вкусу.
Но буйный ветер революции не сразу уничтожил сорняки, занесенные сюда из прошлого. Литература была для некоторых людей выгодным делом. Их вело бешеное желание выплыть на поверхность, желание выплыть из моря житейского. Это были молодые люди из мещанских семейств, большей частью из глубокой провинции, приехавшие в Москву делать карьеру - каким угодно путем. Литература им нужна была как товарная ценность. Я именно и говорю об этом как о спекуляции, спекуляции на черном рынке или на литературном рынке, частично еще бывшем в руках людей старых привычек и занятий. Были издательства вроде "Ра-
стр. 72
--------------------------------------------------------------------------------
дуги"; были кинофабрики, такие, как "Русь"; это были, так сказать, легальные базы былого в искусстве. Еще существовали смешанные типы издательств, союзов, театральных предприятий - полугосударственных, получастных, со спецами таких дел.
В литературе шумели, кричали, действовали, а иногда и захватывали силы полусоветские люди, сегодня бывшие здесь, завтра за границей и наоборот - сегодня за границей, а завтра здесь. Таким был, например, хотя бы Устрялов, в те годы читавший лекции, в которых серьезно доказывалось, что поэт Маяковский есть самый настоящий антихрист, предсказанный в писании. Правда, эти лекции читались не в Москве, далеко - во Владивостоке и Харбине, бывших тогда на положении заграницы; было естественно, что устряловщина, одна из разновидностей сменовеховства, то есть дезертирства от революции, ярилась против новой литературной практики советского времени. Маяковский называл таких сторонников "индустриализации без социализма" "индустрияловцами". "Индустрияловцы", конечно, этого ему не прощали да и не могли ему простить его преданности революции, его поисков нового, его уменья говорить с читателем по-своему.
Привычное всегда доступнее, поэтому к здоровым росткам относили нередко тех, кто писал трафаретно-привычно. Мерилом понятности была все та же привычность к выражениям, оборотам, сюжетам и фабулам, которые уже встречались у других. Все непривычное, незнакомое, а значит, и несовместимое с уже освоенным объявлялось ересью. "Довольно маяковщины", - вопил в то время один журналист. "ЛЕФ" или блеф!" - вторил ему другой. "Дело о трупе", - зловеще предрекал третий. И, однако, симпатии читателей, доверие молодежи были на стороне нового, советского. Да и не только молодежи. Я сам испытал, что такое поддержка, хотя как будто бы она адресовалась не мне. В "Известиях" как-то был на широком собрании литераторов Михаил Иванович Калинин. Мы с огромным уважением относились к каждому его слову. И вот, разговаривая с группой товарищей, он упомянул о строчках, написанных мною, но отнес их к другому автору. - Вот, например, как можно определить ценность поэта, - сказал Михаил Иванович. - Если его строчки стали народной песней, как, например, вот "Конная Буденного" Есенина, - значит он завоевал себе право на народность!
Я не посмел поправлять Всенародного старосту за его лестную для меня оговорку. Дело было все-таки не в авторе песни, не в фамилии, сходной с этой авторской фамилией.
"Не такое нынче время, чтобы нянчиться с тобой""- было сказано в лучшей поэме того времени; сказано, но не всеми замечено. Многие осуждали Блока за его Христа "в белом венчике из роз". А ведь и до сих пор не раскрыт этот образ. Христос как воплощение справедливости, святости, правоты двенадцати апостолов правды - красногвардейцев, ведущий их на сражение
стр. 73
--------------------------------------------------------------------------------
с былой неправдой, с силами тьмы и бесчеловечности! А как было обозначить иначе такой образ? Как его найти? В имени ли Спартака? Назвать ли его Пугачевым или Стенькой Разиным? И вот пришлось прибегнуть еще раз поэту к образу "сына человеческого", издавна служившего символом всякой человечности, всякой людской справедливости. А белый венчик из роз - это подробность, характерная для блоковского представления фигуры Христа как статуи, увенчанной благоухающими шипами.
Несколько раньше Маяковский также в поисках исчерпывающего образа революции писал: "В терновом венце революций грядет шестнадцатый год". Здесь опять-таки сказалась популярность такого представления о высшей правде, высшей справедливости революции. Не замечая религиозного происхождения образа, мы воспринимали его как предсказание грядущей революции. "Белый венчик из роз" - этот образ затруднял представление о человечности, потому что люди, даже верующие в Христа, вряд ли могли представить его увенчанным розами; это скорее был Дионис вакхический, чем простонародный Христос из писания. Маяковский взял более демократический облик тернового венца как символа страдания за правду.
Так недостаточность реального представления о новом иногда возвращает воображение к прошедшему, доступному опыту всех. Однако это не значит, что нужно пользоваться только старыми представлениями. Все утописты пытались разгадать облик будущего, основываясь на уже известном, не пытаясь перейти пределы понимания будущего своим временем. Фантазии Уэллса и Жюля Верна были в определенной мере ограничены научными знаниями их века. Маяковский хотел проникнуть за пределы времени, создавая свою утопию будущего в "Летающем пролетарии". Однако это не стало его поэтической победой.
У кого мы учились? У кого учился в частности я? Прежде всего у революции. И об этом я уже говорил немало. Но непосредственно как поэт я учился у пословиц и поговорок, у присловий и присказок, что бытуют в речи народной. Потом у книг, подобных "Мысли и языку" Потебни, - поучительной книге о языке и его устройстве. Затем летописи и старорусские сказания, как, например, житие Протопопа Аввакума. Еще "Слово о полку Игореве", прельщавшее своей непонятной силой языкового размаха. И все это перечисленное, но не исчерпанное в дневниковой записи помогало любить слово. А Кирша Данилов с его удивительными уроками языка, показом силы и необычности его воздействия!
Для пояснения всего этого можно остановиться хотя бы на отдельных примерах. Слышишь поговорку или присловье и пропускаешь мимо ушей как мудрость народную, давно известную. А оказывается, вовсе тебе не ясна ее мудрость, ты ее не понимал во всей ее полноте и многомыслии. "Что написано пером - не вырубить топором". Казалось бы, сентенция эта ограничивается
стр. 74
--------------------------------------------------------------------------------
только прочностью того, о чем говорится, что написано и чего нельзя уничтожить, вырубая из текста. Да, но не только этот смысл в пословице. Что написано пером, острием которого можно выразить тонкие, сложные, новые мысли, - того нет возможности вырубить смаху, сплеча грубыми ударами топора. Недаром же говорится "топорная работа". И топорной работе нет места в литературе. Вот что заключено в пословице, кроме ее основного, прямого смысла.
Или взять другую, двойной рифмой прошитую для памяти приговорку: "Кашку слопал - чашку об пол". О чем здесь речь? Просто ли о беззаботности, безалаберности человека, не заботящегося о сохранении посуды, из которой ест? Такое маленькое значение, малый смысл присловья был бы забыт и не остался бы в памяти. Тут о другом речь. По-моему, о человеке, не понимающем значения не только того, чем питаться, но и из чего питаться, то есть не ценящего формы, в которой помещается содержимое. Это обобщение смысла и есть причина прочности словесной вязи, крепости того красного словца, ради которого не жалеют родимого отца.
Так одна за другой пословицы, поговорки учили и учат уму-разуму, передавая от одного поколения свой опыт следующим. И не всегда этот опыт ясен с первого взгляда. Его нужно уметь понимать. Нужно любить и чувствовать речь не только для того, чтобы "скушать кашку" смыслового значения и позабыть, в какой форме, в каких выражениях этот смысл изложен. И самое простое с виду оказывается вовсе не так просто и однозначно, даже когда дело касается чисто чувственного выражения; переход от одного значения к другому мгновенно вспыхивает своей убедительной неожиданностью. "А и ел чеснок, отрыгается, целовал молоду, то забыть нельзя" - говорится уже не в пословице, а в "Древних российских стихотворениях" Кирши Данилова. И там же можно услышать замечательные отголоски своего времени, которые могут сохраниться только в стихе. Так разбойники приходят в дом к богатому ростовщику-крестьянину, требуя себе выкупа:
А крестьянин-ат божится: "Право, денег нет".
А старуха ратится: "Ни полушечки".
А дурак на печи, что клеит, говорит:
"А братцы усы, удалы молодцы!
А и есть-де ведь у батюшки денежки..."
Здесь что ни слово, то клад. Во-первых, старуха "ратится". Что это значит? Что слово "ратится" значило не только воевать, а имело смысл оспаривать, отрицать, вступать в спор. А дурак - "что клеит", говорит. Не значит ли это, что впервые опубликованные печатные приказы, до тех пор возвещавшиеся жителям через бирючей, поразили воображение народа, придавшего слову "клеить" не только первичный смысл прилеплять к стенам, к дверям присутствий, но и объявлять, высказывать, не тая; что и делает дурак, по своему глупому разуму откровенничая с разбойниками. Так вновь
стр. 75
--------------------------------------------------------------------------------
мы видим пример не только прямого значения слова и речи, но и его вторичного смысла. И тогда становится понятным указание на "темноту" некоторых мест хотя бы того же "Слова о полку Игореве".
Мы утеряли смысловое значение того или иного выражения, не зная полноты его смысла и путаясь в отыскании первичного значения тех или иных форм древнего синтаксиса; и недаром в стихах мы также теряем путеводную нить обычного построения текста, говоря, что это неясное выражение, "темное" место текста. А ведь просто прямого значения слова всегда недостаточно для поэзии. И недаром Лермонтов говорил о звуках, значенье которых "темно иль ничтожно". Конечно, ничтожность и "темнота" этих звуков в их обычном понимании тоже затруднительна для обычного, невнимательного взгляда. Но им "без волненья внимать невозможно", если вглядеться и вдуматься в их звучание. Об этом особенно хорошо сказано у Баратынского, мало читаемого нынче великолепного современника Пушкина:
Сначала мысль, воплощена
В поэму сжатую поэта,
Как дева юная, темна
Для невнимательного света;
Потом, осмелившись, она
Уже увертлива, речиста,
Со всех сторон своих видна
Как искушенная жена
В свободной прозе романиста...
Вот эта "темнота" сжатой строки в поэзии и вызывает часто раздражение недовольной критики. Прямолинейная логика построения для нее в первую очередь является непременным условием всякого печатного произведения. И пусть это произведение будет позже признано памятником своего времени, - иными современниками оно будет отнесено к "темным" и непонятным поэтическим условностям. К поэме такие критики предъявляют те же требования, что и к прозе, - она должна быть "со всех сторон своих видна". А "со всех сторон" своих видно без затруднения воспринимаемое, и об этом давно уже сказано старым Державиным:
Поэзия тебе любезна,
Приятна, сладостна, полезна,
Как летом вкусный лимонад.
Не могу сказать, что все это я понял сразу с малолетства. Вначале мне нравились стихи из сборников "Чтец-декламатор", в котором свалены были в кучу и замечательные и посредственные произведения. И должен признаться, что вначале я увлекался именно посредственными. Они легче воспринимались, легче заучивались. И стихи, например, Мазуркевича или Голенищева-Кутузова ложились в память гораздо доходчивее пушкинских, казавшихся
стр. 76
--------------------------------------------------------------------------------
мне уж очень далекими по содержанию. Только гораздо позже я сообразил, что это не Пушкин был далек, а я сам был недалек в своем понимании поэзии. Каюсь, "Поэт и чернь" казались мне неубедительными стихами, поскольку в них говорилось о жрецах и стогнах; которых я не представлял себе в натуре. Мне нравились "Братья-разбойники" и "Гусар", но я не воспринимал ни "Цыган", ни "Полтавы", ни "Медного всадника". Почему это? Потому что, любя стихи, я еще не был подготовлен к восприятию великих произведений, останавливаясь на более доступных мне, моему представлению образах. Но вот я прочел однажды "Делибаша". И эта почти что неправдоподобная с точки зрения поверхностного представления картина поразила мое воображение, как никакая другая из пушкинских поэм:
Мчатся, сшиблись в общем крике...
Посмотрите! Каковы?..
Делибаш уже на пике,
А казак без головы.
Могло ли это быть на самом деле? Конечно, нет. Но в молнийном розблеске воображения воплотились и удаль, и гнев, и сила двух противников. И я полюбил это стихотворение, приобщавшее меня к Пушкину.
Гораздо позднее поражен я был строчками Маяковского, ошеломляющими своей неожиданностью и так же оставляющими след в воображении:
Вошел к парикмахеру, сказал - спокойный:
"Будьте добры, причешите мне уши".
Гладкий парикмахер сразу стал хвойный,
лицо вытянулось, как у груши.
"Сумасшедший!
Рыжий!" -
запрыгали слова.
Что же это, действительно сумасшедший пришел к парикмахеру? Нет, думалось, здесь что-то скрыто в словах! Конечно, уши не причесывают, может быть, волосы так отросли, что закрывают уши и тогда для скорости можно и так выразиться. Но почему обиделся парикмахер? Почему он сделался "хвойный", то есть колючий, взъерошенный? Да оттого, что к нему обратились с непривычным выражением - "причесать" уши! Он должен был обязательно обидеться на то, что с ним не разговаривают привычным ему "парикмахерским" языком. Так вот в чем дело. Иные в обиде на поэта за образность, многозначное богатство речи: говори "по-парикмахерски", а не выдумывай какого-то языка, нам не привычного, которому еще надо обучаться! Я вовсе не хочу задеть почтенной профессии парикмахеров. Но им по роду работы приходится иметь дело не с очень многоречивыми клиентами. "Побрить и постричь", "бобриком или на пробор", - не разнообразен выбор слов при таком деле. И вот разрушаются стандартные обороты
стр. 77
--------------------------------------------------------------------------------
речи, хотя используются многие возможности щедрого народного языка. Это вызывает раздражение у некоторых товарищей. Раздражение ищет выхода; и уже ругательски ругает того, кто посмел нарушить внешне привычный набор слов. "Сумасшедший! Рыжий!" - запрыгали слова", - так характеризуется нарушитель спокойствия. Так характеризуется молодой Маяковский.
Возвращаюсь к собственной учебе. Потебня, летописи, Кирша Данилов, "Хождение за три моря" - все это, отличающееся от обычных учебных грамматик, уводит в края, где, кроме знакомого набора слов, есть свой словарный рисунок, многоцветный ковер русской изумительной, многообразной речи.
Ну и, конечно же, мы учились у Гоголя. Его колдовские обороты на всю жизнь врезались в мою память. Его украинская степь и днепровская широта, его панночки и парубки, и колдуны, и кузнецы Вакулы. И другой Гоголь - петербургский, в шинели и в мундире, при шпаге и шляпе, почти что русский Мефистофель, выбивающий огонь из пепла, вино из деревянного стола! И, наконец, третий Гоголь - римский, с его тоской по России, с язвительной точностью берущий на острие пера, как на штык, городничих и смотрителей богоугодных заведений, Бобчинских и Добчинских русского лихолетья! Как многообразен мир созданных им лиц, характеров, обличий, харь, рож - почти чертовских измышлений.
"Знаете ли вы украинскую ночь?" Да, мы узнали ее, на нее откликнулся и другой, не менее сильный голос:
В лесах, во мраке ночи праздной
Весны певец разнообразный
Урчит, и свищет, и гремит...
Что это? Как может "урчать" и "греметь" столь нежное горлышко того, с которым связаны представления только о неге и любви!? Да что же вы, Александр Сергеевич, позволяете себе? "Урчать" ведь может пес, ну хоть котенок, а разве к соловью это подходит? Вот именно потому, что певец "разнообразный" и не ограниченный обычными представлениями о нем! А ведь это сродно и "сыплющемуся грому украинского соловья!"
Так во мраке и оцепенении самодержавной царской ночи перекликались соловьи русской разнообразной, удивительной по неожиданности сравнений и выражений речи!
Так вот - Гоголь и Пушкин. А разве они одни? А Языков, а Баратынский с его заветом поколеньям:
Не бойся едких осуждений,
Но упоительных похвал:
Не раз в чаду их мощный гений
Сном расслабленья засыпал.
И, наконец, наши времена. Появляются новые поэты. Поэты разной силы. И очень разные. Среди них Хлебников. Плохую услу-
стр. 78
--------------------------------------------------------------------------------
гу оказали ему любящие его люди, издав без разбора все, что осталось после него, черновики и заметки вперемежку с законченными, редко приведенными в порядок вещами. А ведь им созданы вещи, как, например, "Уструг Разина", "Ночь перед советами", "Ночной обыск" и много других, вполне доступных широкому читателю вещей. Может быть, меня упрекнут в субъективности, но вот, кроме Маяковского, я расслышал и хлебниковский голос. И сам начал защищать силу слова не только теоретически:
Великая вещь
Человечья речь!
Иная - голову скосит с плеч;
Другая, лучшим словам родня,
Заставит выше ее поднять!
И еще:
От верных слов,
От сильных речей
Расправятся миллионы плечей;
От страстных речей,
От вечных слов
Поднимутся миллионы голов!
Я считаю эти строки одними из лучших, написанных мною. А главное - к чему я пришел за долгие годы - выражено в строках последних лет о том, что:
...Еще за деньги люди держатся,
Как за кресты держались люди
Во времена глухого Керженца,
Но вечно этого не будет!
И еще:
...Я твердо верю, прочно верю в это,
что зверь войны надежно загнан в клеть,
что межконтинентальная ракета
не вынуждена будет полететь!
В этом моя вера в людей, моя надежда на будущее. Народ - такая могучая сила, такая щедрая мать, что родит и других поэтов и других писателей. Но от этого не умалится величие Гоголя, Достоевского, Толстого, Пушкина, Баратынского и многих других.
Я счастлив, что жил с Маяковским, виделся и дружил с ним по свойству, по братству, по содружеству во времени, по поискам слова. Я твердо верю в то, что нам предстоит еще множество открытий. И если мы заново для себя открываем и Киршу Данилова, и Пушкина, и Гоголя, то сколько открытий нас ждет еще впереди! Будем учиться у тех, кто искал. Поискам никогда нет конца, нет предела.
стр. 79
Опубликовано на Порталусе 24 января 2011 года
Новинки на Порталусе:
Сегодня в трендах top-5
Ваше мнение?
Искали что-то другое? Поиск по Порталусу:
Добавить публикацию • Разместить рекламу • О Порталусе • Рейтинг • Каталог • Авторам • Поиск
Главный редактор: Смогоржевский B.B.
Порталус в VK
Всероссийская научная библиотека