СТАТЬЯ ВТОРАЯ1

1

Чем дальше отступают в даль истории 30-е годы нашего века, тем отчетливее становится исключительное их значение в развитии всемирной литературы. Это были годы углубления и расширения революционного сдвига. Всемирная литература не могла остаться в стороне от обострявшейся борьбы двух миров. Начавшиеся вместе с наступлением новой эры, коренные изменения в литературе Европы, Азии, Америки, всего остального мира принимали все более бурный характер.

Сопоставление двух миров приобретало в эти годы особую, глубоко западавшую в сознание наглядность: капитализм корчился в приступах тяжелого кризиса, вся гниль его выступила наружу. А на другой стороне - буйно разрасталась социалистическая новь, одерживая одну победу за другой. Даже очень предубежденные люди начали понимать, что будущее принадлежит социализму.

Под знаком этого сопоставления находится вся духовная жизнь человечества в 30-х годах, и уже ранее действовавшие во всемирной литературе силы расщепления проявляют себя с огромной энергией.

Мыслители буржуазного мира вынуждены признавать, что капитализм идет ко дну. Вернер Зомбарт еще в конце 20-х годов заговорил о поре "позднего капитализма", которую он обозначал сентиментальной метафорой "наступление осени". В скором времени подобная сентиментальность будет казаться наивной, - Ва-


--------------------------------------------------------------------------------

1 Первая статья напечатана в "Вопросах литературы", 1957, N 8.



стр. 16


--------------------------------------------------------------------------------

лери, Бергсон, Шпенглер полностью утрачивают зомбартское спокойствие и говорят уже не об осени, а о настоящей зиме, настоящей смерти.

Освальд Шпенглер, уже давно пророчивший "закат Европы", выступает в 1931 году с книгой "Человек и техника", в которой выражен ужас буржуазии перед столь ясно обрисовавшейся перспективой близкой гибели. Здесь можно обнаружить все то кровавое, низменное и отвратительное, что мог выставить в свою защиту умирающий класс. Исходя из убеждения, что "человек - это хищное животное", чья "жизнь заключается в том, чтобы убивать", Шпенглер изложил в этой книге такую философию жизни, которая пришлась очень по вкусу немецким фашистам. Это была философия уничтожения, философия современного варварства. Называя не иначе, как "тривиальным оптимизмом", веру человечества в возможность счастья, издеваясь над мифом о Прометее, Шпенглер славит хищнические животные инстинкты и в них видит единственный смысл человеческого существования. Его бредовая книга была насквозь пропитана презрением к массе, подобострастием перед примерявшими свое обмундирование фашистскими гаулейтерами, которых он величал "викингами крови", причисляя себя самого к "викингам духа". Книга Шпенглера призывала к войне, в которой капитализм собирался найти свое спасение.

Валери, выступивший в том же году с книгой "Взгляд на современный мир", по внешности не схож с Шпенглером, более благообразен, но по существу между ними не было разницы. Валери охватывало то же отчаяние, та же глубокая безнадежность слышится в его суждениях. И хотя он делает вид, что озабочен судьбами культуры, он, как и Шпенглер, враждебен подлинной культуре, испытывает страх перед историей. Он твердит, что Европа погубила себя, выдав тайны своей цивилизации азиатским народам.

У Шпенглера идет речь об этом же, и он более грубо выражает те же мысли, когда говорит об экспорте тайн, погубившем белую Европу, и о том, что "цветные" разделаются с Европой за этот ее роковой просчет. "Оптимизм - это трусость", - кричит Шпенглер. Валери более осторожен в выражениях, но его сочинение также насквозь пропитано цинизмом.

Можно было бы назвать и другие книги, написанные в начале 30-х годов видными представителями буржуазной литературы и философии. Все они, начиная с нашумевшей тогда книги Бергсона "Два источника морали и религии" до выступлений Кайзерлинга, Хейдеггера, Ясперса, похожи и на Валери, и на Шпенглера. Все это пророчества близкой гибели, признания того, что капитализм исчерпал себя.

Горький упоминает уже в самом начале своей знаменитой статьи "С кем вы, "мастера культуры"?" (1932) Шпенглера, Ва-

стр. 17


--------------------------------------------------------------------------------

лери и других пророков отчаяния. Он противопоставляет две культуры современного общества в их непримиримо резком противоречии. Горький обнажает этот исторический контраст двух культур, чтобы показать интеллигенции капиталистического мира, что она должна сделать свой выбор, что нельзя уклониться от решения этой современной дилеммы.

Статья Горького не случайно получила такой всеобъемлющий резонанс. Если надо назвать самый значительный документ духовной жизни этого времени, то выступление Горького и было таким документом. Оно воздействовало на процесс расщепления, который происходил на протяжении 30-х годов, и оказало неизгладимое влияние на лучшие силы интеллигенции капиталистического мира.

2

Крайне типичным для 30-х годов явлением был процесс "выбора", процесс "решения". Он запечатлен в ряде литературных произведений этого времени.

"Прощание с прошлым", написанное Ролланом в 1931 году, было одним из таких произведений. Оно имеет характер исповеди, в нем идет речь о мучительных духовных исканиях самого Роллана. Это предельно откровенная исповедь, в которой противоречия в настроениях, мыслях, выводах обнажены и подчеркнуты, и вместе с тем это потрясающий социальный документ, свидетельствующий о глубинных процессах, которые протекали в определенных слоях западноевропейской интеллигенции, о том разрыве с буржуазной культурой, который уже давно начался в недрах этой интеллигенции и который получил, наконец, революционный характер.

Исповедь Роллана, конечно, глубоко психологична. В ней отчетливо видно, как совершается формирование нового типа современного западноевропейского интеллигента, который находит с мучительным напряжением свою дорогу к народу. Большое значение приобретает историческое объяснение совершившегося переворота. Писатель стремится показать развитие духовного кризиса в конкретных условиях определенного исторического периода. Этот период начинается с дела Дрейфуса. И хотя Роллан нигде не пользуется понятием "конец капитализма", он рассматривает именно эту заключительную стадию. Вся духовная драма Роллана именно поэтому становится драмой его поколения и той французской интеллигенции, которая никогда не прислуживала капитализму, дорожа иллюзиями своей "независимости".

Покончить с иллюзией "независимости" и для Роллана, и для большого количества честных французских интеллигентов означало обрести подлинную духовную свободу. Чувством этой свободы проникнуто "Прощание с прошлым".

стр. 18


--------------------------------------------------------------------------------

При всей своей неповторимости "Прощание с прошлым" представляется типичнейшим произведением 30-х годов. И оно не случайно начинает собою целое направление, отчетливо наметившееся в литературе тех лет.

Немногие произведения могут быть поставлены рядом с шедевром Роллана, однако некоторые из них имели исключительное значение. Такова, например, одновременно вышедшая "Автобиография" Линкольна Стеффенса (1931), также представляющая яркий документ эпохи. Стеффенс написал историю своей жизни для того, чтобы аргументировать выводы, непосредственно приближающиеся к выводам Роллана. Уже на склоне лет замечательный американский писатель вынужден признать, что кредо, которое он долгое время считал священным, на поверку оказалось иллюзией. Для этой проверки понадобилась вся его жизнь. Стеффенс был смелый человек. Он был первым из тех, к кому реакционная американская печать применила кличку "разгребатель грязи". Этой кличкой она собиралась заклеймить человека, осмелившегося бросить вызов коррупции и разбойничьим нравам американского капитализма, но Стеффенс принял ее с гордостью и сделал из этой клички обозначение беспощадной правдивости современного писателя.

Занимаясь долгие годы "разгребанием грязи", Линкольн Стеффенс был одержим иллюзией очищения капитализма, исправления его недостатков при помощи отдельных реформ. Но чем дальше, тем больше он убеждался в том, что "только революция может изменить сложившуюся систему"1.

Мысль о революции возникла у него еще до первой мировой войны, в результате знакомства с революционной Мексикой, где он побывал вслед за Джоном Ридом, его младшим другом. Когда началась первая мировая война, Линкольн Стеффенс считал, что исходом ее должна быть "неизбежная революция". И Стеффенс без всяких колебаний принял Октябрьскую социалистическую революцию, с первых же ее дней стал искреннейшим другом советской страны.

В "Автобиографии", которая является глубоко патриотической книгой, возникает и, раз возникнув, уже не сходит с ее страниц сопоставление между капиталистической Америкой и социалистической Россией. Надо отдать должное мудрости Стеффенса, он впервые делает это сопоставление еще тогда, когда немногие решались верить в победу советской России. Это сопоставление, которое он часто обозначает как сопоставление "эволюции" и "революции", постепенно разрастается; возникает идея, которую Стеффенс вынашивает с особой заботливостью и бережностью. Америка рано или поздно должна пойти путем России. Этот вывод и является вершиной книги, тем кульминационным моментом,


--------------------------------------------------------------------------------

1 Lincoln Steffens, Autobiography, 1931, p. 631.



стр. 19


--------------------------------------------------------------------------------

где происходит разрыв американского демократа с его иллюзиями.

Заключительные главы "Автобиографии" могут быть прямо сопоставлены с выступлениями Барбюса, с исповедью Роллана или с напечатанной несколько позже статьей Горького "С кем вы, "мастера культуры"?". Не надо думать, что эти авторы оказали на Линкольна Стеффенса какое-либо воздействие. В обширном перечне имен, которым сопровождается его книга, мы не найдем имен Барбюса, Роллана и Горького. Духовное развитие американского демократа совершалось своим путем, не совпадая с тем, как подобные процессы протекали в условиях Европы. Это показывает, что даже в наше время, когда всемирная литература становится областью невиданного взаимопроникновения взглядов и художественных направлений, сходные процессы могут до поры до времени протекать изолированно друг от друга. И все же изолированность от весьма близких ему явлений в европейских литературах не удерживает Линкольна Стеффенса от того, чтобы он пришел к самым жгучим, самым актуальным и самым неотвратимым проблемам времени.

Заключительная глава "Автобиографии" содержит суммирующее сопоставление США и России: "Эволюция против революции". "Преимуществом революции является то, что она основательно очищает почву", - пишет Стеффенс. Благодаря этому "Россия... распахнула двери такой человеческой интеллектуальности, которая кажется просто невероятной" (стр. 872). Именно революция привела к тому, что "Россия стала страной осознанной, дерзновенной надежды". Несколькими годами позже, уже незадолго до своей смерти, Стеффенс вступил в Коммунистическую партию США, и его заявление можно считать последней главой его "Автобиографии". Тем, кто хотел бы узнать возможность избавления от зол капитализма, он предлагал пример советской России, "куда каждый может съездить и поглядеть, как наша ужасная, старая, враждебная цивилизации экономическая система опрокинута и лежит посреди степи вверх своими ржавыми колесами".

С переоценкой ценностей, которая осуществляется в "Прощании с прошлым" Роллана и в "Автобиографии" Линкольна Стеффенса, мы встречаемся и в "Письмах о России" Рабиндраната Тагора (1931). Своим путем, со своими сложностями великий индийский писатель приходит на перекресток, где уже встретились, как мы показали, Роллан и Стеффенс. И хотя весь облик Тагора, вся история его духовного развития далеки от европейского или американского уклада, мы все же находим в его "Письмах о России" черты удивительного сходства с уже названными произведениями Роллана и Стеффенса. Откуда, казалось бы, у Тагора с его устойчивым душевным равновесием такое признание: "Совершенно один в течение тридцати лет я плыл наперекор враждебному миру..." Чувство одиночества, которое было знакомо и Роллану, и

стр. 20


--------------------------------------------------------------------------------

Стеффенсу, с такой же силой охватывает Тагора. Как и его западные собратья, он убеждался в тщетности своих усилий изменить окружающий мир.

Уже в первом письме, рассказывающем о первой встрече Тагора с новой действительностью, мы читаем: "Все, что я вижу, - чудесно. Не похоже на другие страны. В корне отлично. Они всколыхнули всех". Несмотря на всю необычность того, с чем встретился Тагор в Москве 1930 года, он сразу же воспринял эту Москву как образ нового человечества. Он видел много горького в Москве тех времен и откровенно говорил об этом. Но это не мешает ему разглядеть сущность происходящего, понять, что здесь все перевернулось, что здесь заложен справедливый общественный порядок.

Тагору очень импонирует то, что в стране Советов "праздные люди исчезли бесследно, все живут своим трудом, нигде ни одного франта". Он с радостью видит, как "быстро распространилось среди народа чувство собственного достоинства". Он видит, что "простой народ, сбросив бремя неравенства, смог выпрямиться и поднять голову". Он "одновременно удивлялся и радовался" всему этому, хотя и испытывал некоторые жизненные неудобства и его коробила слишком бедная обстановка в московском "Гранд-отеле", где он жил.

Тагору удается найти поразительные слова для того, чтобы выразить сущность происшедших изменений. Он говорит, например, что в России "отношения между людьми стали до удивления легкими". После того как "глыба сброшена", человеческие возможности, не стесняемые больше капиталистическим угнетением, фальшью, аморальностью, получают невиданный простор. Отсюда импонирующая Тагору "необыкновенная смелость", отсюда во всем проявляющаяся подлинная внутренняя свобода.

Тагор самым тщательным образом изучает постановку народного образования в советской России. Он настолько был увлечен успехом культурной революции в нашей стране, что собирался написать об этом книгу. Это означало целый переворот в его уже сложившихся приемах писательской работы. "Мне не приходилось раньше писать на какие-либо темы, связанные со сбором материала, но так как не писать было бы с моей стороны несправедливым, я начал писать".

Трудно переоценить значение этого признания: Тагор, который умел извлекать из себя самого, "копаясь пером в шахте собственных мыслей", такое богатство чувств, переживаний, идей, никогда не нуждался в том, чтобы собирать какой-либо "материал", теперь принимает решение испробовать совершенно новый жанр, соответствующий гигантски обильному "материалу", обрушившемуся на него в результате знакомства с действительностью Советского Союза. Он хотел бы запечатлеть то "огромное движение человеческой мысли", которое он почувствовал в России, тот удивительный

стр. 21


--------------------------------------------------------------------------------

строй советской жизни, при котором "не боятся нового ни в общественной жизни, ни в государственных делах, ни в искусстве".

Тагор пишет в своих "Письмах" о том же, что так увлекало Стеффенса. Как тот сопоставлял Россию и Америку, так он ставит рядом Россию и Индию. "Я только что вернулся из России. Я видел, как труден путь страны к славе" - это вывод огромной актуальности. Он обращен к родной земле Тагора, которой великий пример России указывает путь раскрепощения. "Страна освободится лишь тогда, когда она силой сбросит путы, связывающие ее по рукам и ногам... Сегодня английское господство проклято нашей ненавистью"1.

Революционная позиция, на которую стал Тагор в результате встречи со страной нового мира, означала для великого писателя нашего столетия глубочайшую переоценку ценностей. С гордостью причисляя себя к "строителям нового мира", подтверждая, что "время с теми, кто ушел вперед", он сам обозначал масштаб совершившейся перемены.

Все глубже отображаются в литературе исторические изменения, совершавшиеся в мире. Прежде всего надо назвать два великих произведения 30-х годов: "Трагическую Америку" Драйзера (1931) и "Очарованную душу" Роллана (оконченную в 1933 году). Сила этих произведений заключена в их жгучем содержании, в их революционной беспощадности по отношению к капиталистическому строю, в народности их духа. В эстетическом отношении эти произведения были открытиями.

В "Трагической Америке" Драйзера нашли свое выражение мотивы трагического, которые уже давно были свойственны его творчеству, но здесь они впервые выступают в революционном освещении.

Понятие трагического в эстетике Драйзера является обозначением крайнего напряжения социальных противоречий, раскрытию которых посвящено все его творчество. От трагедии личностей (высшая точка здесь - "Американская трагедия") Драйзер поднимается к трагедии народа, с такой колоссальной силой представленной в "Трагической Америке". Это вершина и итог его творческих искании.

Драйзер говорил: "Никто не создает трагедий - их создает жизнь. Писатели лишь изображают их". В этой эстетической формуле само понятие реализма соединяется с понятием трагического: действительность Америки XX столетия такова, что, чем глубже в нее проникает острие художественного изображения, тем более явственными становятся трагические черты ее. В этом смысле


--------------------------------------------------------------------------------

1 Рабиндранат Тагор, Письма о России, Гослитиздат, М. 1956, стр. 79.



стр. 22


--------------------------------------------------------------------------------

"Американская трагедия" представляет такое широкое и грозное обобщение, какого мы не встречаем в предшествующих этому роману произведениях Драйзера.

На вопрос, чему научила его мировая война, Драйзер отвечал в 1934 году: "Одним словом: многому", и разъяснял далее: "Война показала мне с неотвратимой ясностью, что весь социальный строй, в недрах которого она зародилась, обветшал, больше того, прогнил насквозь".

Известно, какое воздействие оказала на Драйзера и на передовую американскую литературу Октябрьская революция, озарившая, как говорит Драйзер, существующее в Америке социальное неравенство таким светом, что "неизбежно должны были появляться книги, показывающие необходимость изменения общественного строя".

В статье "Четыре инсценировки" (1936), посвященной попыткам перевести "Американскую трагедию" на язык театра, Драйзер с особым сочувствием пишет о пьесе Пискатора, в которой "Клайд, хотя такой же слабый и немощный, как и в книге, словно непроизвольно становится выразителем многосторонней, глубокой, уничтожающей и в то же время полной трагизма критики общественного устройства". Он полностью согласен с таким подходом к "Американской трагедии", как бы раскрывающим скобки, делающим выводы из того, что в ней было заложено.

Он сам уже пошел дальше и вкладывает в понятие трагического существенно иной смысл по сравнению с романом. Он поддерживает созвучную этим изменениям трактовку "Американской трагедии". "В противоположность моей книге инсценировка Пискатора проникнута не покорностью, а, наоборот, протестом, местами довольно резким, против жестокости и бесчеловечности, присущих той социальной системе, которая, по мнению Пискатора, должна быть изменена и оздоровлена"1. Это очень важное признание, означающее, что не покорность, а возмущение, стремление изменить обстоятельства, загоняющие человека в тупик, становятся развязкой той трагедии, которая владеет помыслами писателя.

Переход от "Американской трагедии" к "Трагической Америке" - самый важный период в творчестве Драйзера. Все большее значение приобретает для писателя прямое участие в той борьбе, которую вел народ. В этом направлении трансформируется и само понимание трагического у Драйзера.

Заглавием подчеркивается и связь с романом "Американская трагедия", и расширение зоны трагического в новом произведении. Как бы специально для окончательного разъяснения причин, сделавших трагической судьбу американского юноши Клайда Гри-


--------------------------------------------------------------------------------

1 Т. Драйзер, Собр. соч. в 12-ти томах, т. 12, Гослитиздат, М. 1955, стр. 262.



стр. 23


--------------------------------------------------------------------------------

фитса, написана в "Трагической Америке" потрясающая глава - "Преступность и ее корни". Здесь прямо говорится, что "преступность является порождением экономических противоречий нашего общественного строя" и что "главные преступники нашего времени - это вовсе не те, кого можно выследить и поймать", а "те, кто сегодня... фактически правит обществом". Драйзер считает, что капиталистическая "система распределения благ естественна для диких джунглей, но неуместна в организованном обществе", что существующее в капиталистическом мире "распределение материальных благ само по себе есть тягчайшее преступление".

Как это случилось с Клайдом Грифитсом, - "всеобщее право на поиски счастья", признаваемое конституцией, в обстановке этих "чудовищных, вопиющих противоречий" американской жизни может привести молодого человека на электрический стул.

"Трагическая Америка", над которой уже не тяготеет дух покорности, отличается от "Американской трагедии" глубокими идейными и художественными изменениями, которые отразились и в самом понимании трагического. Основой этого революционного произведения является образ народа. В "Трагической Америке" показана борьба классов в момент, который казался Драйзеру близким к решающей схватке. В этом направлении и видоизменяется драйзеровское понимание трагического. Мотивы борьбы приобретают в нем господствующее значение.

По мере того, как революционные черты все более ясно обозначаются в творчестве Драйзера, буржуазная критика стремится скрыть эту истину и делает все, чтобы извратить подлинный облик писателя, ставшего к концу своей жизни коммунистом. Она была всегда враждебна Драйзеру, но теперь она превосходит себя во лживости, подделках, инсинуациях.

Однако великий писатель уверенно и стремительно шел вперед по революционному пути, на который он вступил. Можно было бы привести много страниц из Драйзера, написанных одновременно с "Трагической Америкой" и после нее, страниц, посвященных эстетике борющейся литературы. Так, в "Обращении к художнику" (1933) с неотразимой убедительностью изложена программа сближения и слияния деятельности творческой интеллигенции с жизнью и борьбой масс.

Драйзер с тревогой наблюдал, как "возрастающее количество американских художников все больше и больше отходит от масс... обращаясь за поддержкой к уже дискредитировавшей себя кучке индивидуалистов-хищников, которая до сих пор ограничивалась только тем, что использовала их творчество ради своего личного прославления и возвеличивания". И Драйзер атакует тех, кто пребывает в "молчании" и "равнодушии", обрекая этим свое творчество на опустошенность, вместо того чтобы принять участие в борьбе за социальную справедливость, являющуюся душою подлинного творчества.

стр. 24


--------------------------------------------------------------------------------

"Подумайте, с кем действительно ваше будущее", - говорит Драйзер, обращаясь к американским писателям и художникам. В основе эстетической программы, которую выдвигает Драйзер, лежит народность. Вне народности невозможно подлинное искусство. Драйзер выражает эту мысль в отточенных, великолепных по своей выразительности формулах: "Выступайте теперь же открыто от лица тех масс, из которых вы вышли и к которым вы принадлежите в действительности..." "Не только ваши экономические, но и ваши социальные и художественные мечты совпадают с мечтами миллионов рабочих всего мира. Итак, думайте о них и боритесь..."1.

Если "Трагическая Америка" Драйзера уже по своему жанру была явлением нового, то в "Очарованной душе" Роллана произошло глубокое видоизменение такого испытанного жанра, как роман, - изображение действительности в нем получает необычайно широкий эпический размах, психологический роман превращается в роман непримиримой борьбы двух миров. Это была смелая попытка показать в романе революционный процесс изменения действительности.

Судьбы действующих лиц, конечно, остаются в центре внимания, но соотношение между этими судьбами и потоком действительности видоизменилось, что и делает художественную концепцию романа, особенно в его двух последних книгах, новой и необычной.

"Очарованная душа" писалась на протяжении большого отрезка времени. Во "Введении", которое было написано после окончания романа, подчеркивается, что автобиографические мотивы очень существенны для понимания этого романа, что между его первыми книгами и двумя заключительными лежит такое решающее событие, как переход автора на сторону социалистической революции. "Грандиозное намерение", которое захватило Роллана, было так сложно и трудно выполнить, что работа над произведением дважды прерывалась, хотя оно никогда не переставало "зреть в горячке страстей и событий".

Мы узнаем, что были периоды, когда "в ожидании находился и сам автор". Внутренний кризис разрешился, победили революционные стремления Роллана, и это сделало две последние книги "Очарованной души" вершинами всего цикла.

Особый интерес представляют именно те новые черты, свойственные заключительной части цикла, которая носит название "Провозвестница". Во "Введении" подчеркивается, что роман воссоздает "обстановку гибнущего мира" и в образах его героев "преломляется катастрофическое развитие духовной жизни Европы". С огромной убедительностью в "Провозвестнице" показано полное крушение культуры буржуазного общества. Эта старая


--------------------------------------------------------------------------------

1 Т. Драйзер, Собр. соч. в 12-ти томах, т. 11, стр. 569.



стр. 25


--------------------------------------------------------------------------------

тема Роллана, но именно в этой части она достигает своего апогея, и название первой книги "Провозвестницы" - "Смерть одного мира" - является до конца оправданным.

Во второй книге - в "Родах" - показаны живые силы европейской интеллигенции, ищущие выход в присоединении к социалистической революции. Мы видим, как люди, "изголодавшиеся но действию", проявляют подлинное "бесстрашие духа", бросаясь в "людские битвы", связывая свою судьбу с судьбой масс.

Этот процесс, необычайно типичный для 30-х годов, Ромен Роллан изображает, не дожидаясь того времени, когда он отступит в прошлое, а буквально по горячему следу. В этом потрясающая актуальность его подлинно эпического и вместе с тем исполненного горячей страстью романа.

Он не летописец захватывающих событий, а их прямой участник. Роллан изображает "мастеров культуры", очень близких ему по своим стремлениям, и неоднократно сам вмешивается в действие, соучаствует в нем, чтобы подчеркнуть, что между событиями его романа и действительностью, а также его личной судьбой нельзя провести границу.

Трудно предположить, чтобы Роллан в ту пору знал о том понимании эпического, которое вкладывал Бертольт Брехт в свою эстетику "эпического театра", но в одном моменте он с ним прямо соприкасается. Это убеждение в том, что современный эпос - это высший накал революционной убежденности. И если "эпический театр" Брехта всегда был театром пропаганды, то и эпический роман Роллана блестяще выполняет задачу агитирующего романа.

Можно было бы сделать много сопоставлений и сближений текста "Провозвестницы" с теми или иными публицистическими выступлениями Роллана. Это не только свидетельствует, что Роллан писал "Очарованную душу" в пылу схватки, но и означает, что реалистическая ткань романа насквозь пропитана пафосом этой схватки; роман, изображающий "эру великих потрясений земли", развертывается во многих перекрещивающихся планах, включая публицистику в самом широком смысле этого слова.

Обращаясь к тем побуждениям, которыми руководствуются герои романа, мы сразу вступаем в богатый, сложный мир духовной жизни передовых французских интеллигентов 30-х годов. Они живут в нашу эпоху, в эпоху, когда огромные людские массы находятся в состоянии плавления, когда шум взволновавшегося необъятного человеческого моря "заполнил весь мир". Это люди, которым много приходится пережить, прежде чем они понимают, что они "имеют право занять место в рядах угнетенных". Роллан очень тщательно анализирует духовную драму этих людей и те "прощания с прошлым", которые каждому из них, даже молодому Марку, приходится пережить. Он делает это во всеоружии всестороннего реалистического изображения, и цепь духовных драм, раскрытых в романе, превращается в непрерывно нарастающий

стр. 26


--------------------------------------------------------------------------------

процесс духовного освобождения передовых современных интеллигентов.

Это одна из самых сильных сторон романа. Интеллигенты, которые были воспитаны в школе "бесплодного индивидуализма", с огромным воодушевлением открывают такие, раньше далекие от них, области действительности, как "борьба других людей", как борьба рабочего класса, который был для них довольно отвлеченной категорией. Эти открытия придают им силу, которой они никогда не чувствовали в себе. Приобщаясь к "коллективному действию масс", они обретают уверенность в человеке и в себе самих.

"В наши дни священно лишь одно - труд. Все прочее - вера и культура, чистый разум, социальное устройство - все должно быть переделано сверху донизу и возведено на незыблемом фундаменте организованного труда. Но такая организация в разгар борьбы требует поистине геркулесовых сил", - так рассуждает Марк Ривьер, понимая, что эти "геркулесовы силы" не есть что-то фантастическое. Они заложены в народе, и вся тайна заключается в том, чтобы "с нашим ядром соединилась бесформенная масса: мы сдвинули бы с места горы".

В той или иной мере через подобные переживания проходят все герои "Провозвестницы". Все они делают вывод, что "нельзя оставаться вне битвы", всем им становится ясно, что "в дверь вошла Революция".

Герои последних частей "Очарованной души", таким образом, воплощают актуальнейшее художественное обобщение. В них запечатлены те процессы, которые бурно развивались в действительности. Беря начало и конец этого произведения, видишь, насколько глубока совершившаяся трансформация: на протяжении романа произошло превращение прекрасных по своим задаткам, но остававшихся изолированными "от большой жизни" людей в людей целеустремленного действия, посвящающих всю свою энергию революционному изменению действительности.

Можно сказать, что в "Провозвестнице" социальная конфликтность делается предельной. Это действительно "роды" нового: ведь дело идет о том, чтобы "уничтожить плотную сеть иллюзий и предрассудков, смертоносную сеть, опутавшую старый мир".

Трагическое, которое избирает в качестве основной эстетической категории столь непохожий на Роллана Драйзер, имеет очень большое значение для эстетики "Провозвестницы". Гибель Марка, жизнь Аннеты, потерявшей своего сына, ее смерть - все это трагические страницы эпопеи. Хотя его исходная позиция была совершенно иной, Роллан приходит к выводу, прямо сближающему его с Драйзером: новая эра, которая началась вместе с социалистической революцией, изменяет или уже изменила сущность трагического, ибо вторжение в трагедию могучих мотивов общего делает ее, может быть, даже более напряженной по своему развитию, но уже совершенно иной по своему разрешению. То, что человек

стр. 27


--------------------------------------------------------------------------------

больше никогда не остается один, означает глубочайшее изменение в самом смысле трагического.

Оба великих произведения 30-х годов чутко улавливают эту выявляющуюся особенность новой эстетики, которая приводит их в область социалистического реализма.

Не раз уже говорилось о том, что "Очарованная душа" есть в сущности роман перехода. Это значит, что здесь уже найденное новое часто сталкивается с тем, что пришлось и приходится преодолевать автору.

В "Провозвестнице" революционное понимание трагического еще осложняется весьма далекими влияниями. Так, еще не стерлись следы тяготевшей над первыми частями эпопеи индуистской мистики. Они ясно различимы и в замечательной во многих отношениях сцене смерти Аннеты. Но это уже реликтовые явления, и тот исследователь, который придал бы им решающее значение, конечно, не понял бы главного и основного, что лежит за этими удерживающимися на поверхности чертами.

4

О том, насколько высока была актуальность романа "Очарованная душа", можно судить, сопоставив последние части романа с таким важнейшим социально-политическим событием начала 30-х годов, как Амстердамский конгресс против войны и фашизма.

Это большое международное собрание состоялось в 1932 году. Оно было в значительной мере деянием Барбюса, Роллана, Генриха Манна и многих других писателей. Большая роль в подготовке конгресса принадлежит Горькому. Это было реальное действие передовых европейских интеллигентов, соединившееся с действием широких масс трудящихся.

Барбюс, признанный лидер Амстердамского конгресса, видел самое главное именно в том, что это было "реальное осуществление великой идеи", могучее и убедительное "свидетельство того, что миллионы людей действительно способны воплотить свою волю в согласованных воедино действиях, отчетливо устремленных к общей цели"1.

Ромен Роллан придавал огромное значение подготовке конгресса. В многочисленных выступлениях, связанных с этим событием, в подробном публичном отчете "Всемирный антивоенный конгресс в Амстердаме", в дискуссиях, которые Роллан вел и до и после конгресса, идея соединения всех усилий народов для того, чтобы обуздать империалистическую реакцию и не допустить новой мировой войны, является доминирующей. Эта идея господствует и в "Очарованной душе".

В прочитанном на конгрессе обращении Генриха Манна "Писа-


--------------------------------------------------------------------------------

1 А. Барбюс, Избр. произв., Гослитиздат, М. 1950, стр. 458.



стр. 28


--------------------------------------------------------------------------------

тель и война" также подчеркивалась идея соединения усилий передовой интеллигенции и широчайших народных масс.

Горький направил конгрессу "Речь, которая не была произнесена", поскольку советская делегация не была допущена в Амстердам. Обращаясь к "людям, которым человечество "обязано неоспоримыми ценностями науки и искусства", к "людям, которых не соблазняет грязный рай буржуазии", к "людям, которые хорошо видят, как нищенски бедна творческой энергией современная буржуазия, как отвратителен созданный ею быт и как она отравляет, разлагает массы - резерв творческой энергии", Горький призывал этих лучших людей современной Европы бороться за будущее человечества вместе с рабочим классом, вместе с Советским Союзом, который является надеждой будущего.

Он резко упрекал тех "пацифистов и гуманитариев", которые отгораживаются от народных масс; подобные "гуманисты давно уже существуют где-то в тылу событий, живут позади истории", и основное их стремление - стремление к самосохранению и покою.

Если сопоставить выступления Барбюса, Роллана, Генриха Манна и Горького, то совершенно очевидна их внутренняя близость. Идея социалистической революции к этому времени уже полностью разделяется Ролланом, к ней близок Генрих Манн. Что же касается Барбюса, это уже старый революционный боец.

Международный авторитет Горького особенно высок в 30-х годах. Горькому удалось выразить в своих обращениях к западной интеллигенции самое главное, затрагивавшее всех лучших представителей этой интеллигенции: с огромной убедительностью он показал, что присоединение к лагерю революции для писателей Запада есть вопрос жизни и смерти их творчества.

Барбюс очень точно определяет, что импонировало европейским писателям в Горьком: "Горький вскрыл логическую необходимость и неизбежность победы общественного начала над индивидуализмом... Чтобы не изменить своему долгу человека и своим обязанностям творца художественных ценностей, писатель должен неразрывно связать свою творческую работу с борьбой за общественный прогресс, который в наши дни воплощается в форме прогресса социалистического"1.

Великий советский писатель становится душою всемирного движения в защиту мира, одной из самых крупных фигур антифашистского движения. Публицистика 30-х годов, переписка с множеством лиц, тесно связанная с той огромной работой собирания сил международной интеллигенции, которую ведет в эти годы Горький, представляют исключительно ценный материал для обобщений и выводов об этом периоде развития всемирной литературы.

Он внимательно следит за развитием западноевропейской мысли и отмечает каждое отклонение в ней от буржуазных преду-


--------------------------------------------------------------------------------

1 А. Барбюс, Избр. произв., стр. 467.



стр. 29


--------------------------------------------------------------------------------

беждений и предрассудков - в сторону реальной оценки действительности. Так, он приветствует заявление Бертрана Рассела еще в самом начале его конфликта с буржуазным общественным мнением, только в наше время достигшего своего предельного размаха.

Статья "С кем вы, "мастера культуры"?" сразу же превращается в манифест, в программу действий передовой западноевропейской интеллигенции, порывающей с буржуазными иллюзиями. Мотивы расщепления, постоянно встречающиеся в последних работах Горького, разрастаются, дифференцируются, а в более поздней статье "О культурах" (1935) достигает уже предельного напряжения развернутое противопоставление "процессов гнилостного распада командующего класса современной Европы", в котором "весьма странную и печальную роль играет буржуазная интеллигенция", - процессам социалистического созидания, процессам роста новой действительности в Советском Союзе, где "включена и действует мощная творческая энергия пролетарского гуманизма - гуманизма Маркса и Ленина"1.

Здесь Горький, доводя свою мысль о расщеплении современной культуры, которая многим казалась чем-то единым, до предельной остроты, выдвигает понятие "двух гуманизмов", противопоставляя "гуманизм буржуазии", которая уже окончательно утратила право на него, и новый - социалистический - гуманизм, которому принадлежит будущее и право на все лучшее в прошлом всемирной культуры.

Горькому удается показать, что сосредоточение лучших сил всемирной литературы на стороне социалистической революции, повсеместный рост прогрессивных сил в литературах стран капитализма есть закономерный процесс, что дело здесь не в настроениях, часто изменчивых, тех или иных писателей, а в полной невозможности для любого честного писателя сохранить достойный уровень творчества в условиях духовной деградации, которая все более охватывает буржуазное общество.

Обращаясь к необъятной переписке Горького 30-х годов, мы видим, что здесь развиваются философские выводы его публицистики, а иногда они в письмах впервые возникают и постепенно складываются, прежде чем перейти в то или иное публицистическое произведение.

Исключительный интерес представляет письмо к Роллану от 20 февраля 1932 года, в котором есть следующие строки: "Мне кажется, интеллигенция Европы и Соединенных Штатов могла бы сыграть полезную роль, если бы кто-нибудь помог ей осознать трагическое ее положение: между молотом капитализма и наковальней пролетариата. Не попытаться ли нам сделать это, Вам и мне, мой дорогой друг? В нашем распоряжении множество фактов, говорящих о бессилии, о вырождении и преступности капита-


--------------------------------------------------------------------------------

1 М. Горький, Собр. соч. в 30-ти томах, т. 27, стр. 460, 464.



стр. 30


--------------------------------------------------------------------------------

лизма... Что Вы думаете, мой дорогой Роллан, об этом проекте побеседовать с интеллигенцией?"1.

Мы как бы присутствуем здесь при рождении замысла исторической статьи "С кем вы, "мастера культуры"?", и мы видим, что приглашение Роллана соучаствовать в таком выступлении, которое должно было содействовать отколу здоровых сил интеллигенции от ее реакционного слоя, сразу же подчеркивало программный характер статьи.

Как известно, Роллан полностью разделял положения статьи Горького и сам в ряде выступлений развивал их. Это взаимодействие двух великих писателей представляет интереснейшую страницу современной литературы.

Когда Шоу был в Москве (1931), Горький по болезни не имел возможности с ним встретиться, но его известное письмо к Шоу очень близко к тому, что он писал Роллану. Горький, Роллан, Шоу - все вместе были бойцами "за дело великой правды, за справедливость, которая хочет и должна восторжествовать"2.

Сила воздействия мысли Горького была так велика, что ему удавалось настраивать на высокий лад даже довольно пассивных в политическом отношении людей вроде Стефана Цвейга или Франца Элленса, который 2 марта 1933 года писал Горькому: "Теперь осталась надежда только на СССР, ибо человечество пятится назад, отступает перед хищническими инстинктами, которые разгораются повсюду" (Архив А. М. Горького). Это весьма решительное заявление для одного из очень симпатичных, но очень далеких от жизни писателей, каким был и остается Франц Элленс.

Горький увлекал за собой широчайшие писательские слои. Переписка его с Ролланом представляет исключительный интерес как свидетельство духовной близости двух великих писателей в ответственный исторический момент.

31 октября 1931 года Горький пишет Роллану из Сорренто: "Жизнь в Союзе Советов так бурно течет, так интересна и разнообразна, что, возвратясь сюда, я чувствую себя непривычно и неловко. Как будто у меня что-то отняли, и я заключен в неподвижное время... Изумительно равнодушие европейской интеллигенции к событиям, которые угрожают им гибелью. Какая нищета духа, какое полное отсутствие сознания чувства ответственности пред своей честью и перед историей своих народов. С глубокой радостью прочитал в "Известиях" Ваше письмо, - слова человека мужественного и действительно независимого, человека, который, написав "Над схваткой", смело ринулся в эту схватку двух миров"3.


--------------------------------------------------------------------------------

1 М. Горький, Собр. соч. в 30-ти томах, т. 30, стр. 242.

2 Там же, т. 27, стр. 243.

3 Там же, т. 30, стр. 229.



стр. 31


--------------------------------------------------------------------------------

Многое способно вызвать восхищение в этом письме, начиная с противопоставления стремительного созидания в Советском Союзе "неподвижному времени" капитализма в годы экономического кризиса, но особенно поразительна здесь формула, в которой выражен переворот, совершающийся в сознании Роллана.

Нельзя думать, впрочем, что Горький пытается этой афористической формулой оказать какое-то воздействие на Роллана. Нет, это вывод, сделанный на основании того, что известно Горькому от самого Роллана. Еще в письме от 2 июня того же года он писал Горькому о том, какое значение имеет его статья "Прощание с прошлым": "Просматривая как-то сборники моих старых статей, написанных во время войны, я проследил эволюцию моих взглядов, начиная с 1914 года, и эта беспощадная проверка заставила меня отречься публично от многих иллюзий. Одной из них и немаловажной была иллюзия об интеллигентах, к которым я обратился в 1919 году с моей "Декларацией независимости духа", ибо опыт последних 12-ти лет показал мне, как мало можно ожидать от этих людей, которые в "независимости духа" усмотрели лишь привилегию ничем не рисковать, не проявлять великодушия" (Архив А. М. Горького).

В письме от 22 января 1932 года Роллан с радостью констатирует полное совпадение его взглядов со взглядами Горького: "Мне пришлось проделать не очень большой путь от 1919 до 1932 года, чтобы догнать Вас в Москве: я сразу шагнул далеко" (Архив А. М. Горького).

Большое место в переписке двух писателей занимает, естественно, проблематика их творческой работы. В частности, Роллан подробно информирует своего друга о работе над заключительными томами "Очарованной души". Вот несколько примеров.

"Я много и плодотворно работаю над окончанием в двух томах моего цикла романов "Очарованная душа" и тотчас же по окончании напишу этим летом продолжение моей статьи "Прощание с прошлым", которая явится признанием, раскрытием и преодолением жестокой внутренней борьбы последних двенадцати лет (1919 - 1931). Мне кажется, что эта статья будет необходима как пример для молодежи Запада (если не для стариков моего возраста, но с годами я молодею). Она теснится за плотинами, стремясь найти выход. Поднимем шлюзы" (5 апреля 1932 года, Архив А. М. Горького). Речь идет о статье "Панорама", которая непосредственно связана с идеями, заложенными в романе "Очарованная душа".

"Я кончил мой длинный цикл романов "Очарованная душа"... То, что я написал, это новая "Ярмарка на площади", но более жестокая, и она распространяется далеко за пределы одной нации - на весь мир. Из двух моих героев один герой - сын - падает в пути, окровавленный, но свободный. Другой герой - мать -

стр. 32


--------------------------------------------------------------------------------

продолжает путь, идет дальше, как бы держа на руках тело сына, но нравственно поддерживаемая им, его духом" (30 декабря 1933-года, Архив А. М. Горького).

Горький очень подробно сообщает Роллану о социалистических, достижениях Советского Союза.

Роллан пишет ему 12 апреля 1932 года: "Если Вы называете меня "наш" Ромен Роллан, то я говорю "мой" СССР" (Архив А. М. Горького). И действительно, основой духовной эволюции, которую переживает в эти годы Роллан, является его уверенность в силах нового мира, в силах Советского Союза. Он прямо и резко говорит о том широчайшем распространении пессимизма и неверия, которые охватывают идущие за буржуазией слои интеллигенции: "Они уже не верят ни во что, может быть, даже не верят в целесообразность поисков места, куда поставить ноги; им недостает порыва, чтобы выбраться из ямы, они смакуют едкий, свойственный гнили вкус небытия... Господствующая на Западе буржуазия переходит сразу от абсолютной веры к абсолютному неверию..." (4 января 1933 года, Архив А. М. Горького).

Письма Роллана к Горькому отражают превращение Роллана в революционера, деятеля и стратега, задумывающегося над тем, как наилучшим образом и с меньшим количеством потерь нанести врагу сокрушительный удар.

"Мы живем в период кризиса, в условиях, когда было бы неосмотрительно слишком ослаблять строгость мысли. Не замыкаясь в рамках иссушающего сектантства, надо быть способными противостоять призывам сирен расслабляющего эстетизма, всегда готового вернуться на свое место" (28 декабря 1934 года, Архив А. М. Горького).

Рассказывая о состоявшемся в конце января 1936 года чествовании его в Париже, Роллан пишет, что эта демонстрация, устроенная народным фронтом, позволила ему увидеть как бы итог его творческих исканий: "Празднование в мою честь было не чем иным, как поводом для мощного события, которое подготовлялось в продолжение двух лет - с той поры, когда интеллигенция Франции решилась, наконец, примкнуть к движению масс и образовать общий фронт против общего врага... В этот вечер... я пожал все, что посеял, в надежде на этот народ, которому я посвятил мое "14 июля" тридцать лет тому назад" (11 февраля 1936 года, Архив А. М. Горького).

Мы знаем, что за последнее время во Франции принимаются меры, чтоб уменьшить значение революционного преображения, которое совершилось в творчестве Роллана в 30-е годы - в годы тесной дружбы с Горьким. Включение великого французского писателя в тот поток пролетарского гуманизма, историческое значение которого хорошо было разъяснено и показано Горьким, ни в коей мере не случайно. Это неотвратимый результат всего творческого развития Роллана в условиях борьбы двух миров. Вот почему ста-

стр. 33


--------------------------------------------------------------------------------

рания какого-нибудь Барера замолчать или преуменьшить значение революционного переворота в творчестве Роллана 30-х годов являются безнадежной затеей.

Необходимо отметить одну особенность отношений и связей Горького, складывавшихся в борьбе за объединение передовых сил интеллигенции во всем мире, - их многогранность.

Большая переписка с Барбюсом не имеет того характера интимности, которым отличается переписка Роллана и Горького. Некоторые действия Барбюса - особенно в тот период, когда, пользуясь его авторитетом, в основанной им газете "Монд" орудовали противники прогрессивного движения, - вызывали прямое осуждение Горького. Но и эта переписка проникнута теми же идеями и стремлениями. Особенно это относится к периоду подготовки Амстердамского антивоенного конгресса.

"Замечательным человеком эпохи" называл Горький Барбюса и подчеркивал, что "Барбюс был одним из первых, кто указал интеллигенции Европы дорогу к честной, героической работе среди пролетариата..."

Освобождение интеллигенции от иллюзий, которыми опутал ее капитализм, и ее разрыв со старым начались с самых первых дней Октябрьской революции, потрясшей мир, но именно в 30-х годах это превратилось в широкое движение, которое уже ничто не могло остановить или задержать. Горький стоял в самом центре этого движения и оказывал на его ход поистине всеобъемлющее влияние.

5

В 30-х годах литература капиталистических стран развивается в обстановке накаленных социальных противоречий. Это обстановка неудержимо обостряющегося общего капиталистического кризиса, обстановка фашизма и подготовляющейся мировой войны, в которой капитализм ищет избавления от неминуемой гибели. Воцарение фашизма в Германии является фактором, оказавшим воздействие на духовную жизнь Европы 30-х годов и на развитие всемирной литературы этого периода в том смысле, что все ее передовые силы вовлекаются в непрерывно расширяющееся антифашистское движение.

Если уже Амстердамский конгресс был не только антивоенным, но и антифашистским конгрессом, то после прихода Гитлера к власти уже ни одно прогрессивное международное собрание не могло не быть собранием антифашистским. Дух антифашизма в литературе 30-х годов - это выражение самых передовых ее стремлений. Антифашистское движение во всемирной литературе закономерно связывает свои надежды на спасение культуры и демократии с Советским Союзом, видя в нем могущественную и надежную гарантию неизбежного краха фашизма.

стр. 34


--------------------------------------------------------------------------------

В такой обстановке Первый съезд советских писателей (1934), естественно, привлек к себе внимание всего передового во всемирной литературе. И те зарубежные писатели, которые присутствовали в качестве гостей на этом съезде, и те, которые следили за его работой издалека, были единодушны в сознании, что судьбы советской литературы неотделимы от судеб всего прогрессивного движения во всемирной литературе. Поэтому основные положения эстетики социалистического реализма, которые впервые на этом съезде были не только декларированы, но и применены в анализе состояния советской литературы и ее намечающихся перспектив, начали оживленно обсуждаться во многих странах капиталистического мира. Датою съезда советских писателей обозначается начало широкого распространения принципов социалистического реализма во всемирной литературе. Нельзя считать случайным, что во второй половине 30-х годов возникает целый ряд произведений, которые самым фактом своего появления свидетельствуют о том, что новое уверенно прокладывает себе путь во всемирной литературе.

Мартин Андерсен-Нексе, выступавший на съезде советских писателей, очень хорошо сказал в одной из своих статей: "Социалистический реализм - единственно подлинная тенденция в современной литературе". Если принять во внимание, что для Нексе "тенденция" равнозначна "жизни", ибо "только мертвый не выступает ни за что, тенденция везде, где бьется живое сердце", то это очень авторитетное признание означало только одно: самое молодое, свежее, жизнеспособное в современной литературе неизбежно должно становиться на путь социалистического реализма. Это убеждение разделяется многими европейскими писателями, и старыми и молодыми.

В одном письме, относящемся к концу 1935 года, Нексе подробно рассказывает, как сама логика творческого развития привела его к необходимости выйти за пределы критического реализма, в которые свободно вмещалось до поры до времени его творчество, и как новые части основного эпического цикла не только пишутся по-новому, но и бросают новый свет на то, что уже было написано раньше.

"Я припоминаю теперь настроение, владевшее мной, когда я писал "Пелле", - я был такой же пролетарский революционер, как и сейчас, но я не имел такого ясного представления о своих путях и целях, - потому что тогда никто их ясно себе не представлял. Коммунизм рисовался смутным и недоступным, как сон... Советского Союза еще не было. Эпос о пролетарии - если я не хотел, чтобы он остался художественно неудачной утопией, - должен был описать пробуждение рабочего и завоевание им права решающего голоса в определении условий труда, главной темой этого эпоса должна была стать упорная борьба за право организации...

Я уже тогда совершенно ясно видел, что отрезок пути, изображенный в "Пелле", был только первым этапом. В предисловии к

стр. 35


--------------------------------------------------------------------------------

первому тому романа, вышедшему в 1906 году, я говорил, что это "книга о пролетарии - то ость о человеке, который, обладая только здоровьем и аппетитом, нагим вступает на жизненный пир; книга о широком пути рабочего по земле во время его бесконечного, полубессознательного путешествия к свету! Ни один другой общественный слой не имеет такой прочной базы для движения вперед, как угнетенные классы, ни одному не выпала на долю такая тяжелая судьба; пролетарий борется все еще за самые основные требования, он, - мученик борьбы за простую справедливость..."

Я собирался сделать "Пелле" первой частью трилогии. Второй частью должна была быть "Дитте, дитя человеческое" - фигура, соответствующая Пелле среди женщин. Дитте - пролетарский герой в страдательном залоге; такова была доля трудящихся женщин, пока не появился Советский Союз. У нас, в Западной Европе, женщин из рабочего класса не были сознательными революционерками, чаще всего они не обладали даже классовым сознанием; но они были проникнуты глубоким чувством солидарности... На женщин индивидуализм воздействовал меньше, чем на мужчин; предпосылки для обновления, которое имеет место у нынешнего поколения пролетарской молодежи, замечались в первую очередь у них.

Об этом "новом поколении" должна рассказать третья часть трилогии. Много различных причин помешало мне написать ее - болезнь, экономические затруднения и растущее сознание недостаточности своих сил. С годами становишься умнее, но неувереннее в себе! Тем не менее я работаю над этой книгой и надеюсь закончить ее"1.

Это ощущение внутреннего подъема, которым проникнуто письмо Нексе, является широко распространенным состоянием крупных европейских писателей, уже давно начавших свой творческий путь и переживавших в 30-х годах то, что можно назвать вторым рождением.

Наряду с такими уже маститыми писателями, как Нексе, Роллан, Генрих Манн, Барбюс, вступают на революционный путь новые авторы. Арагон, совсем недавно порвавший с сюрреалистическими иллюзиями и ставший одним из горячих пропагандистов социалистического реализма, приступает в 1934 году к выполнению огромного замысла - создать обширную серию романов под общим названием "Реальный мир", в которой должна быть всесторонне освещена современная действительность.

Арагон 30-х годов очень ярко выражает в своем творчестве основной контраст времени - контраст капитализма и социализма. Пафос его творчества заключен в развитии этого контраста как антагонистического, непримиримого. Все его эстетические искания идут отсюда. Его проза, начиная от "Базельских колоколов", кото-


--------------------------------------------------------------------------------

1 М. Андерсен-Нексе, Собр. соч. в 10-ти томах, т. 10, Гослитиздат, 1954. стр. 219 - 220.



стр. 36


--------------------------------------------------------------------------------

рые являются началом цикла "Реальный мир", не только обличает исчерпанность враждебного человеку буржуазного общества, но и постоянно ищет возможности вырваться из этого спертого мира к новым горизонтам. Так ощущение широкого простора и света вносит в роман "Базельские колокола" чудесный образ Клары Цеткин на социалистическом конгрессе 1912 года, образ "женщины будущего", который уже тогда, в 1934 году, приобретал очертания образа "женщины сегодняшнего дня". Тот же 1934 год обозначен на обложке сборника стихов Арагона, посвященных советской стране, - "Ура, Урал". И сегодня, спустя четверть века, эта поэтическая картина мира, стремительно приобретающего новые очертания и становящегося "современной легендой", производит сильное впечатление.

Все развитие Арагона отныне совершается в определенном соответствии с развитием советской литературы. Он сам подчеркивает, какое значение для него имело соприкосновение с Маяковским, как много почерпнул он из творчества Горького. Но мы должны обратить внимание и на другую сторону этого явления: советская литература постоянно испытывает воздействие творческих открытий и идей Арагона - происходит взаимодействие, значение которого становится все более ясным и наглядным.

Выступление Арагона на Первом съезде советских писателей было яркой демонстрацией того, что выдвинутая съездом программа социалистического реализма неизбежно должна была приобрести международное значение.

Одной из наиболее влиятельных европейских литератур становится в 30-е годы немецкая антифашистская литература, которая была литературой в изгнании, но в этой трагедии почерпнула великие творческие силы. Немецкие писатели-эмигранты были рассеяны по многим странам, но они жили единой жизнью и вся их деятельность была направлена на освобождение немецкого народа от фашистского ига.

Иоганнес Бехер, живший в Москве, создает исполненные силы поэтические произведения (сборник "Искатель счастья и семь тягот", "Человек, который всему верил", "Сонеты"). Это была поэзия безраздельной преданности своему народу, поэзия борьбы за освобождение. Называя эти антифашистские произведения Бехера его "песнью Песней", Генрих Манн делал следующий важный для него самого и для всемирной литературы вывод: "Чтобы поэт стал мастером, он должен примкнуть к партии, борющейся за человеческое счастье... Когда поэт, разумеется, поэт талантливый, служит народу, он бессмертен. Только революционное творчество вечно..."1.

Анна Зегерс еще в конце 20-х годов, вскоре после нашумевшего литературного дебюта ("Восстание рыбаков", 1928) вступившая на революционный путь, пишет ряд романов ("Спутники",


--------------------------------------------------------------------------------

1 "Aufbau", 1951, Heft 5, S. 394.



стр. 37


--------------------------------------------------------------------------------

"Путь через февраль"), в которых ставит своей задачей разобраться в умонастроениях рабочей массы, в причинах того, почему фашизму удавалось затуманить своей демагогией головы простых людей. Эти умные беспощадные произведения были гордостью немецкой литературы и оказывали ощутимую помощь антифашистскому движению.

Вилли Бредель, бежавший из концлагеря, создает роман "Испытание", в котором показано, что стойкость и мужество антифашистских борцов не могут быть сломлены никакими пытками, как бы ни усердствовали гитлеровские палачи. Это роман, бросивший вызов фашизму, который упивался своей победой. Лион Фейхтвангер в своих романах "Семья Оппенгейм", "Изгнание", соединявших беспощадность сарказма с высокой патетикой непримиримости, обличал коричневое варварство, стремившееся растоптать немецкую культуру.

Бертольт Брехт пишет до сих пор остающуюся на сцене пьесу "Ужас и отчаяние Третьей империи", в которой черты трагедии и черты фарса соединяются, как их соединяла сама немецкая действительность. Он пишет также свой единственный роман - "Трехгрошовый роман" (1934), в котором применяет обычный прием драматургии его "эпического театра", заключающийся в том, что известное классическое произведение воспроизводится в очень свободной форме сообразно с новыми задачами времени. В данном случае Брехт кладет в основу своего романа знаменитую "Оперу нищих" Джона Гея, относящуюся к началу XVIII века. Он берет оттуда некоторые черты интриги и ряд действующих лиц, сохраняя их имена - Полли Макхит, Пичум. Но самое главное, что он не только сохраняет, но и доводит до предельной остроты лейтмотив "Оперы нищих", который так остро выражен в одной из заключительных реплик Пролога - Нищего: "На протяжении всей пьесы вы могли заметить такое сходство нравов высшего света и подонков, что трудно сказать, подражают ли светские джентльмены джентльменам с большой дороги, или джентльмены с большой дороги подражают светским джентльменам".

Этот лейтмотив циничного двуличия буржуазного общества, разгаданного еще многими писателями XVIII века, в том числе Джоном Геем, и в наше время уже ничем не прикрытого, и развертывается в сатирическом романе Брехта. Трудно назвать произведение, которое давало бы в такой острой форме столь полную картину аморальности капиталистического мира, его преступности. Брехт написал этот роман, ни одним словом не упомянув о фашизме. Действие романа перенесено в годы англо-бурской войны. Но это именно антифашистское произведение в том смысле, что оно показывает фашизм как последовательное выражение чудовищности капиталистического строя, ее крайнюю и предельно откровенную кульминацию. "Трехгрошовый роман" Брехта принадлежит к крупнейшим достижениям всемирной литературы 30-х годов.

стр. 38


--------------------------------------------------------------------------------

Большой сдвиг происходит в Польше, где революционная литература крепнет вопреки всем стараниям реакции заглушить голос непокорных. Владислав Броневский еще в конце 20-х годов в статье "Вчера и завтра поэзии в Польше", получившей широкую известность, провозгласил необходимость сплочения всех живых сил литературы на революционной платформе. Ванда Василевская в суровых романах "Родина", "Земля в ярме", "Пламя на болотах" показывала те процессы, которые происходили в толщах народной жизни; исторические романы Леона Кручковского "Кордиан и Хам", "Павлиньи перья" звучали очень актуально. В тяжелые годы фашистского засилья начался новый период истории польской литературы, непосредственно связанный с развитием современной литературы в Польше.

Охвачена возбуждением и литература Соединенных Штатов. Антифашистские мотивы звучат здесь несколько более отвлеченно, чем в литературе Европы, видевшей этот фашизм воочию или в очень незначительном отдалении. Разобщенность писателей так велика, что крупнейший революционный американский писатель Драйзер был недостаточно связан со всем прогрессивным литературным движением. Вместе с тем огромное значение имели в литературе США прямые выводы из охватившего капитализм кризиса. В ряде романов делались попытки эпически изобразить народ, борющийся за свои интересы. Этим попыткам могло не хватать художественной зрелости, но они были искренним выражением глубокой симпатии к рабочему классу. Весной 1935 года состоялся конгресс американских писателей, на котором эти новые и плодотворные мотивы прозвучали весьма выразительно. Была создана "Лига американских писателей" под руководством очень радикально настроенного тогда Уолдо Фрэнка. Лига ставила своей целью объединить усилия передовых писателей Америки, стремившихся служить делу социальной революции.

6

Все большее сосредоточение писателей на стороне социалистической революции к середине 30-х годов становится настолько бесспорным, настолько наглядным, что оно воспринимается уже как "знамение времени".

Вокруг плотного ядра, которое постоянно увеличивает свой вес и свое значение, концентрируются очень широкие и менее устойчивые в идейном отношении слои современной литературы. Здесь мы встречаем писателей, которым приходится преодолевать мучительные противоречия, и далеко не всегда колебания и сомнения заканчиваются победой нового, - буржуазное общество очень цепко держит в своей власти "мастеров культуры", опутывая их иллюзиями "свободы".

стр. 39


--------------------------------------------------------------------------------

Американский конгресс писателей весьма убедительно показал, какого уровня достигала к тому времени сила социалистического притяжения. Лишь немногие из писателей, которые были тогда охвачены революционным подъемом, остались в рядах прогрессивной литературы, но тот удивительный, необычайно широкий размах, который приобрела революционизация американской литературы и 30-х годах, остается внушительным и неизгладимым историческим фактом. По тому, как настойчиво современная реакционная американская критика старается выдать это за недоразумение, можно судить о значении совершавшегося сдвига. Много лет спустя буржуазная литература не может вытравить из своей памяти это грозное воспоминание.

Событием, которое как бы сконцентрировало в себе новую закономерность всемирной литературы, всесторонне обнаружившуюся к тому времени, был международный конгресс писателей в защиту культуры, состоявшийся в 1935 году в Париже, - явление, не имевшее прецедентов в истории всемирной литературы. Разные по своим взглядам и по своей эстетической программе писатели оказывались очень близки друг другу тем, что не верили больше в жизнеспособность капитализма.

Значительная часть писателей, присутствовавших на конгрессе, не удержалась на той социалистической вышке, на которую подняла их волна истории. Но это никак не может уменьшить исторической значимости парижского объединения. Писатели самых разнообразных направлений, разных поколений, ранее находившиеся в состоянии той раздробленности, которую капитализм культивирует в писательской среде, впервые оказались соединенными на платформе антифашизма. Передовые писатели всего мира собрались, чтобы принять действенные меры в защиту культуры, безоговорочно осудив капитализм как систему, исчерпавшую себя. Документы Парижского конгресса свидетельствуют о полном единодушии собравшихся здесь писателей. Большая советская делегация представила доклады по всем разделам повестки дня и эффективно содействовала созданию крепкого прогрессивного лагеря всемирной литературы.

Острый конфликт, возникший в этой атмосфере небывалого единодушия, был связан с выступлением Жюльена Бенда. Автор "Предательства клерков" поднялся на трибуну для того, чтобы заявить, что якобы существует, "с одной стороны, западная концепция литературы, с другой стороны - концепция коммунистическая". Он постарался довести это противопоставление до крайней точки и сделал вывод, что обозначенные им "концепции" непримиримы. Вывод этот вызвал бурную и единодушную реакцию всего конгресса. Он противоречил его духу: интеллигенты, собравшиеся в 1935 году в Париже, были непоколебимо убеждены, что коммунизм является единственной гарантией спасения культуры, а капитализм - это враг культуры и враг человечества.

стр. 40


--------------------------------------------------------------------------------

Горький, по болезни не присутствовавший на конгрессе, в своем "Обращении" приветствовал "честных литераторов мира", которые "выступают против фашизма и всех мерзостей его".

Выступления немецких писателей свидетельствовали, что все честное и мужественное в литературе поднялось для отпора гитлеровщине. Уверенностью в победе над фашизмом была проникнута речь Генриха Манна, заклеймившая господство "болванов и ублюдков", захвативших власть в Германии. Фашистская тирания падет, ибо "еще никогда варварство не оставалось непобежденным". О "борьбе со все возрастающим варварством" говорил Брехт, призывая писателей быть последовательными "в поисках корня зла", глубже исследовать "ад капиталистических отношений" и понять, что фашизм есть порождение капиталистического строя жизни. Речь Анны Зегерс носила заглавие - "Любовь к отечеству". В этой любви и сама Анна Зегерс, и другие немецкие антифашисты черпали стойкость и мужество.

Уолдо Фрэнк говорил о том, что современный мир "вышел из равновесия" и писатель, если он не оторван от жизни, "чувствует необходимость прямого действия". Отсюда и возникает такая форма объединения усилий писателей, которая осуществилась в Париже и едва ли была возможна в прошлом.

Если Уолдо Фрэнк даже и забыл о словах, сказанных им в 1935 году в Париже, - они сохраняют все свое значение. Особенно существенно то, что как Уолдо Фрэнку, так и многим американским писателям в обстановке 30-х годов было ясно, что их судьба неотделима от судьбы рабочего класса. "Я давно понял, что для меня защищать жизненные ценности - значит объявить борьбу капиталистическому строю", - говорил Уолдо Фрэнк. И это было единодушное мнение всех собравшихся на Парижский конгресс в защиту культуры.

Выдающийся деятель французской компартии Поль Вайян-Кутюрье, выражая отношение партии к происходившей во Франции и во всем мире консолидации прогрессивных сил литературы, следующим образом определил задачу, стоявшую перед передовыми писателями: они имеют возможность не только спасти культуру от гибели, которая ей угрожает под властью капитализма, но и открыть новые горизонты творчества. Он призывал "очеловечить искусство", определяя самый "смысл культуры" как возможность неустанно "призывать человека ко все большему чувству достоинства". Вайян-Кутюрье говорил о необходимости подходить с "самыми широкими взглядами" к объединению писателей в защиту культуры, о реальной возможности "завоевания большинства".

На Парижском конгрессе, который был, конечно, политическим конгрессом, вопросы собственно творческие занимали огромное место. Арагон с энтузиазмом требовал в своей речи "возврата к реальности", разоблачая мистификаторскую деятельность сюрреалистов, с которыми он еще недавно был сам связан. Арагон

стр. 41


--------------------------------------------------------------------------------

развернул в этой речи программу социалистического реализма во французской литературе. Барбюс также говорил о грандиозных перспективах социалистического реализма, подчиняющего своему влиянию все новые и новые области всемирной литературы.

Речь Алексея Толстого была посвящена свободе творчества, свободе настоящей, а не иллюзорной. Она достижима не "на выжженной пустыне гуманизма", а только там, где обеспечена подлинная свобода человека. "Цель всего дела Советского Союза, - говорил А. Н. Толстой, - человек, его свобода, его счастье, - человек, мыслимый нами в его все более неограниченном развитии".

Парижский конгресс, естественно, не связывал и не мог связать свою эстетическую программу только с социалистическим реализмом; все формы и виды литературы, которые противопоставляли себя капиталистическому варварству, получили здесь признание и поддержку. И, конечно, это были прежде всего формы критического реализма, на позициях которого стояло большинство присутствовавших на этом конгрессе писателей.

Историческое значение Парижского конгресса состояло в том, что он показал уровень изменений, совершившихся во всемирной литературе; самые широкие круги писателей во всем мире были охвачены антикапиталистическим возмущением и становились на сторону социалистической революции. Конгресс приобрел убедительное выражение по той причине, что социальная обстановка крайне благоприятствовала обнаружению исторического сдвига: каждый, кто был способен думать, мог сопоставить капиталистический мир, охваченный смертельным кризисом, искавший спасенья в фашизме и войне, и Советскую страну, страну социализма, уверенно и стремительно строившую новый мир, указывая путь спасения всему человечеству. Контраст был так ярок, что колеблющимся было легче, чем когда бы то ни было, сделать свой выбор.

Это не означало, конечно, что сомнения и колебания кончились. Многие писатели вернулись на сторону капитализма, как только он обрел относительную устойчивость. Многие постарались искупить вину своего "отступничества" клеветой на социализм, в преданности которому они до этого распинались, хотя никто не вынуждал их к этому. Однако сплочение передовых писателей всего мира нисколько не было поколеблено тем, что Жид или Мальро вскоре вновь оказались в капиталистическом лагере, - великое и крепкое сплочение стало важнейшим явлением всемирной литературы.

7

Образование народного фронта, основной силой которого была Коммунистическая партия, содействовало укреплению рядов прогрессивной литературы во Франции. Пользуется большим влиянием возникшая незадолго до этого Ассоциация революционных

стр. 42


--------------------------------------------------------------------------------

писателей и художников Франции (AEAR), превосходный пример объединения на революционной платформе очень широкого круга творческой интеллигенции. Журнал Ассоциации "Commune" особенно интересен своими удачными попытками ставить творческие вопросы литературы и искусства в связи с антикапиталистическим движением масс1.

"На службе у разума" назывался вошедший в историю доклад Поля Вайяна-Кутюрье, представленный им Центральному комитету ФКП 16 октября 1936 года и единогласно одобренный. Это большая программа движения передовой интеллигенции в защиту культуры, демократии и мира. В докладе дана картина невыносимого положения, в которое капитализм ставил французскую интеллигенцию, посягая на свободу мысли, на гуманистические ценности национальной культуры, на право защищать истину. Исходя из того, что "коммунисты превыше всего ставят человека", что "коммунизм это человечность", Вайян-Кутюрье показал великое значение борьбы против капиталистического варварства с его "социальным вероломством, разрушением моральных ценностей, господством эгоизма".

Вайян-Кутюрье приводил много имен известных французских писателей и ученых, которые шли во главе боевого движения интеллигенции, и напомнил о том, что лучшие представители французской культуры всегда беззаветно сражались во имя разума и социальной справедливости. "Мы продолжаем Францию" - эти слова доклада до сих пор остаются превосходным обобщением преемственности между передовой современной литературой во Франции и великой гуманистической традицией французской классики.

Существует один малоизвестный, несмотря на всю его значительность, документ, в котором Роллан показывает логику своего политического литературного развития в этот период. Мы приводим этот документ, представляющий ответ на анкету журнала "Интернациональная литература" к съезду советских писателей.

МОЙ ПУТЬ К ПРОЛЕТАРСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Я попытаюсь показать путь, пройденный молодым буржуазным индивидуалистом конца XIX века, и как в конце этого пути он стал старым воином пролетарской революции.

С детства я очень остро ощущал напряженность жизни. В истории меня всегда привлекали те эпохи, те группировки (или личности), в которых мощная сила жизни осуществлялась наиболее полно. И все мои порывы, все мое творчество было посвящено ей не только для славословий, но я для расширения и ускорения ее течения.

И так как развитие жизни постоянно затрудняется ее собственными осложнениями, огромными глыбами ила, которые она увлекает в своем течении.


--------------------------------------------------------------------------------

1 Первый номер журнала вышел в июне 1933 года.



стр. 43


--------------------------------------------------------------------------------

прокладывая себе путь сквозь мертвый груз предрассудков и заблуждений прошлого, - то она постоянно ломает старое в своем стремительном напоре.

Я всегда в глубине души был бунтарем. Именно бунта искал я в исторических эпохах, которым отдавал предпочтение. Изучая классиков, я прежде всего узнал Грецию и Рим. Но каждый из того, с чем сталкивается, выбирает свое. Из героической эпохи истории Греции я выбрал раскрепощение мысли, освобождающейся от догм и богов для того, чтобы отважно провозгласить законы разума и сделать первые шаги на пути науки: Прометей, противостоящий Зевсу.

По аналогичным причинам юношей-индивидуалистом я увлекался итальянским Возрождением, этим взрывом новой жизни, породившим бунт против моральных и интеллектуальных основ средневекового общества и создавшим неподражаемую красоту.

В то же время я поклонялся Французской революции (здесь сказались семейные традиции) и великому освободительному движению разума, предшествовавшему ей, - философам XVIII века, в особенности Дидро.

Для молодого буржуа-интеллигента последней трети XIX века свободный и сильный индивидуализм был высшей человеческой ценностью и авангардом человечества: его назначение было - увлечь за собой остальную армию по пути прогресса и противостоять силам реакции: государству, церкви, университетскому образованию, - всем препонам, которые задерживают движение.

Индивидуализм в моей концепции выходил за рамки анархического эгоизма. С отрочества моя вера в Спинозу дала мне острое, глубокое и непосредственное сознание того, что я являюсь составной частью совокупности человеческих существ. И очень рано я осознал свое назначение писателя, как служение общему делу: искусство, театр для народа и через народ1. Ни я, ни наиболее культурные представители буржуазной интеллигенции моего поколения не имели никакого понятия о марксизме. Нам приходилось ориентироваться по инстинкту. Но вокруг нас бурлила общественная жизнь Парижа, и непосредственное соприкосновение с ней было для нас лучшей книгой.

Прежде всего - Коммуна 71 года, отклики которой звучали в моем детстве и о которой в нашей республиканской провинциальной среде, не понимая ее,, но без антипатии, говорили как о взрыве безрассудного, но эпического героизма2. Затем, сейчас же по приезде в Париж, я окунулся в кипящий котел хаотических массовых движений, сначала в бурный взрыв национализма буланжистов, а потом в неистовый вихрь аферы Дрейфуса. Этим опытом насыщен мой "Театр революции", и не удивительно, что широкие читательские круги в моих "Волках" и в моем "Дантоне" узнали себя, своих вождей и своих, врагов.

И, наконец, мировая война 1914 г. ускорила мое освобождение от всех предрассудков буржуазной националистической и капиталистической эпохи, ко-


--------------------------------------------------------------------------------

1 Как известно, мой сборник статей, написанных до 1900 года, озаглавлен "Народный театр" (Прим. Роллана).

2 Даже такая враждебная Коммуне книга, как "Судороги Парижа" Максима Кампа, против воли автора передавала пафос эпохи (Прим. Роллана.).



стр. 44


--------------------------------------------------------------------------------

торые еще оставались во мне. Стоя вне толпы в качестве независимого ее критика, изолированный, ненавидимый и отвергнутый общественным мнением Франции и особенно моей кастой выдающихся университетских ученых, хранителей национальной идеологии, - я прошел через испытание, открывшее мне губительную ложь, которой заражена демократическая культура Запада. Моя бунтарская позиция быстро укреплялась, и естественно, как только разразилась русская революция, я приветствовал ее одним из первых. В своем творчестве в 1917 - 1918 гг. я стоял на ее стороне, так же как в январе 1919 г. я защищал спартаковскую революцию и ее героев.

Тем не менее я не оставлял надежды на высокий индивидуализм духа, стоящий вне всех наций и всех партий, который сохранил бы бескорыстную объективность и являлся бы своего рода обсерваторией, своим зорким взглядом оберегающей шествие человечества. Само самой разумеется, этот светоч должен был освещать путь партиям, идущим к революции. Кроме того, я мыслил эту обсерваторию не башней из слоновой кости, но выдвинутым укреплением, где наблюдатели принимают участие в сражениях. Тот, кто видит преступление и уклоняется от борьбы против него, тот сообщник его. Мысль, не проявляющая себя в действии, - мысль либо ублюдочная, либо изменническая.

Мне без труда удалось сгруппировать в 1919 г. сотни представителей интеллигенции вокруг моей "Декларации независимости духа". Но когда дело доходило до испытания этого маленького отряда, этой колонны избранных на конкретных заданиях и на выполнении политического и социального долга, почти никого не оказывалось на месте. Подавляющее большинство интеллигенции понимало "независимость духа" как привилегированное положение, защищенное от опасностей, при котором несколько сотен избранных будут пользоваться исключительными правами, не неся никаких обязанностей по отношению к обществу. Для меня (и я расскажу об этом) в 1920 - 1930 гг. это было внутренней драмой: я снова и снова с разочарованием и досадой наталкивался на эгоизм и трусость привилегированных интеллигентов, пока наконец не понял, что, за редкими исключениями, не на кого надеяться, что есть только несколько личностей, которым, подобно мне, пришлось испытать на себе кастовые предрассудки и которые, подобно мне, решили порвать с паразитической интеллигенцией, с каждым днем все более втягиваемой в орбиту капиталистической и фашистской буржуазии.

Окончательный разрыв произошел в 1927 - 1928 гг. Он совпал с началом мобилизации моральных и интеллектуальных сил старого мира, проведенной международной фашистской реакцией против СССР, укрепляющего свою созидательную мощь. Больше нельзя было колебаться. Нужно было выбирать. Я высказался решительно в серии статей, особенно в "Прощании с прошлым" и в открытом письме к Гастону Риу ("Европа, расширяйся или погибни!"), написанных в 1931 г.

И в последних томах моего цикла романов "Очарованная душа" я пытался отразить эту эволюцию внутренней борьбы - от узкого индивидуализма до пролетарской революции1.


--------------------------------------------------------------------------------

1 "Интернациональная литература", 1934, N 3 - 4.



стр. 45


--------------------------------------------------------------------------------

Большая перемена в мировоззрении и творчестве Роллана и других передовых писателей Франции происходит в обстановке, когда борьба за демократию и мир приобретала всенародный характер.

В антифашистскую борьбу были вовлечены все силы немецкой литературы, "литературы в изгнании".

Генрих Манн в 30-х годах создает антифашистские произведения. В его творчестве намечается несколько направлений: сатирические произведения, клеймящие гитлеровщину (сборник "Настанет день"); исторические романы о Генрихе Четвертом, проникнутые гуманистической тенденцией; и, наконец, героическая публицистика, посвященная делам и дням антифашистской борьбы. Это направление творчества Генриха Манна кажется нам самым значительным. В нем в наибольшей степени проявляются тесные связи писателя с антифашистским народным движением. Здесь возникают человеческие фигуры, извлеченные из мрака, в котором их пыталась спрятать палаческая гитлеровщина. Генрих Манн убежденно свидетельствовал, что в немецком народе жив мужественный дух сопротивления.

К самым ярким достижениям героической антифашистской публицистики Генриха Манна относится, несомненно, "Путь немецких рабочих". Здесь определена и общая задача литературы. "Она учит каждого из нас, что достойно человека и что не достойно. А из критического изображения общества вырастает всем понятный моральный долг его переделать". Полоса тягчайших испытаний, которую проходит германский народ, рождает поистине великих героев, и немецкая литература должна во что бы то ни стало подняться до уровня этой героической действительности. Для этого она должна быть неразрывно связана с жизнью, борьбой и страданиями своего народа.

"Мы не на высотах и не в стороне, наоборот, мы в самых недрах страдающего и борющегося народа. И дух наш и плоть испытывают то же, что испытывает он, его унижение - наше унижение, мы вместе с ним истекаем кровью, мы боремся вместе с ним"1.

Непосредственное и очень заметное влияние на весь ход всемирной литературы 30-х годов оказывает борьба испанского народа за свободу. Нападение фашизма на республику в Испании, отпор, который был дан демократией разбойничьей авантюре, открыто поддержанной Гитлером и Муссолини, не могли не оказаться в центре внимания передовой литературы всех стран мира. Об этом поединке между фашизмом и силами народа писали прежде всего сами испанцы. В стихах Рафаэля Альберти, в романе Сесара Арконады "Река Тахо" и многих других произведениях


--------------------------------------------------------------------------------

1 "Интернациональная литература", 1937. N 6, стр. 187.



стр. 46


--------------------------------------------------------------------------------

запечатлены эти события. В интернациональных бригадах, которые формируются из энтузиастов, отовсюду стекающихся, чтобы сражаться в рядах испанских республиканцев, было много писателей. На их творчество война за свободу Испании наложила свой отпечаток.

Второй конгресс в защиту культуры (1937) заседает в Валенсии и Мадриде. Роллан, Генрих Манн, Нексе, Драйзер с воодушевлением выступают в защиту Испанской республики. Патетический образ борющейся Испании входит во всемирную литературу.

После Испании ряд крупнейших писателей мира становится на революционный путь. Пабло Неруда создает знаменитый цикл стихов "Испания в сердце". Еще недавно очень индивидуалистический писатель с огромной силой отобразил народное движение, его героику, его неисчерпаемое духовное богатство. Отсюда начинается его путь к "Всеобщей песне". Испанские стихи Поля Элюара, которые также говорят о народе, о битвах за свободу и независимость, означают целый переворот в мировосприятии этого поэта. После Испании революционные настроения начинают, проникать в его поэзию, что постепенно приводит его в социалистический лагерь.

Вилли Бредель, сражавшийся в рядах Интернациональной бригады, пишет книгу "Встреча на Эбро". Эрих Вайнерт, также сражавшийся в Испании, запечатлевает в "Камарадас" будни борьбы, испытаний и побед. В этой книге, где перемежаются стихи и проза, лирика и публицистика, наглядно видно, какое богатство творческих возможностей получила литература, соприкоснувшись с героической борьбой народа. А то, что это была борьба другого народа, усилило во всех произведениях, посвященных Испании, интернациональные мотивы, важнейшие мотивы социалистического реализма.

Как известно, среди писателей, сражавшихся в Испании, был Матэ Залка, погибший там, были советские писатели Эренбург и Кольцов, чей "Испанский дневник" хранит много ярких впечатлений о событиях и фактах.

В преддверии второй мировой войны испанские события всколыхнули передовую литературу во всем мире, они значительно расширили круг писателей, ставших на сторону народа. В Испании продолжались формирование того нового типа писателя-бойца, который отличает литературу, сосредоточивающую свои силы на стороне социалистической революции.

Далеко за пределами Европы, в литературах пробуждающейся Азии мы встречаем явления, очень близкие по духу к тем революционным изменениям, которые так резко обозначились в творчестве Роллана, Г. Манна и других крупнейших писателей этого времени.

В этом проявлялась закономерность развития всемирной лите-

стр. 47


--------------------------------------------------------------------------------

ратуры в нашу эпоху. Это сходство складывалось в обстановке необычайно расширившихся взаимосвязей между литературами, географическая отдаленность которых еще недавно была равносильна их полной изоляции друг от друга. Реакционеры вроде Киплинга пытались даже возвести такое положение в ранг вечного закона: Запад есть Запад, Восток есть Восток. Эти империалистические иллюзии рушились.

Вот что происходило, например, и эти годы в китайской литературе. Лу Синь, один из основателей "Лиги левых писателей", возникшей весною 1931 года, создает необычную и совершенно оригинальную форму революционного эпоса. Его произведения часто называются заметками, сам он их называл цзавэнь или цзагань - "смесью", "впечатлениями". Но это было только своеобразная форма настойчивого повтора самого главного, форма целостного развития одной - единственной темы. Соединенные вместе, "заметки" - Лу Синя составляют единое эпическое целое.

После поражения революции 1924 - 1927 годов, в годы террора, после японского вторжения Лу Синь изо дня в день пишет о том, что литература должна быть отражением всего, что переживает народ, должна быть оружием в его борьбе за свободу. Путь этой литературы - это путь героический, ибо уже "первая страница истории революционной пролетарской диктатуры Китая написана кровью наших товарищей".

В "Заметках" Лу Синя много сарказма, он бичует писателей "среднего рода", которые хотели бы уклониться от схватки. Статья Лу Синя, которая называется "Секрет писателя", заканчивается следующими словами: "Говорить правду". Это и есть тот единственный секрет, которым должен овладеть писатель, зная, что это очень опасно в условиях свирепствовавшей в Китае реакции. Энтузиаст советской литературы, переводчик ряда ее произведений, Лу Синь очень чутко воспринял дух ее новаторства. Он был почитателем Горького и сам, подобно Горькому, был основоположником революционной литературы в Китае.

Нечто подобное героической публицистике Генриха Манна, запечатлевшего образы немецких антифашистов, возникало в произведениях Лу Синя, посвященных погибшим бойцам. Писатель Шоу Чан, казненный милитаристами, студентка Лю Хэ-чжень - "китайская девушка, погибшая за Китай", сгоревший в чахотке писатель Вэй Су-юань - много таких трагических фигур возникает в эпосе Лу Синя. Он хочет не только сохранить их в памяти народа, но и показать, что подвиг их жизни вооружает массы для близящей решительной схватки с тиранией.

Очень характерно стремление Лу Синя показать героическое лишенным всякой внешней эффектности. Это не героизм возвышающихся над толпой одиночек, а героизм масс. "Да, Вэй Су-юань не был ни гением, ни героем, не был он ни вершимой высокой башни, ни прекрасным цветком в знаменитом саду. Он был лишь

стр. 48


--------------------------------------------------------------------------------

камнем в фундаменте башни, щепотью земли в саду, а такие люди больше всего нужны Китаю". Проза Лу Синя проникнута глубочайшей уверенностью в том, что кровь и жертвы не пропадут и что мрак реакции будет рассеян. Этот мужественный свет прозы последних лет Лу Синя и есть результат его приближения к социалистическому реализму.

В тот же период творчество Прем Чанда вносит столько нового в индийскую литературу, что становится началом развития многих ее явлений, не встречавшихся ранее. Прем Чанд, соединяющий в своем творчестве глубокие национальные черты, вместе с тем опирается на европейский художественный опыт. В его рассказах, в его романах и особенно в его последнем великом романе "Годан" (1936) дана впервые в истории литературы Индии столь беспощадная картина современной действительности с ее узаконенной социальной несправедливостью, с ее системой подавления простых людей.

В романе "Годан" описана жизнь крестьянина Хори, который привык покоряться. Покорность его освящена вековыми традициями. Ему не удается вырваться за пределы того, что внушалось традициями, он умирает как жертва вековой несправедливости, но его собственная жизнь показала ему, что не сбылось ни одно из его сокровеннейших скромных чаяний. Ни одна из заложенных в этом духовно богатом человеке возможностей не может реализоваться в тех условиях, какими остаются условия его жизни.

Судьба Хори неотделима от всего уклада индийской деревни. Однако безысходностью этой судьбы не определяется тональность романа. Уже есть в Индии люди, которые не покорятся подобно Хори, сохранив всю его духовную силу. Это его сын Гобар, ушедшие в город интеллигенты-народники Мехти и Менти. Это ищущие нового люди. Они идут часто впотьмах, спотыкаясь, но они охвачены такой решимостью добиться изменения существующего и такой пылкой преданностью интересам своего народа, что их уже можно считать людьми будущего. Роман Прем Чанда, таким образом, включает в себя весь мир современной Индии - от старого, векового, недвижного он переходит к бурно изменяющемуся новому. Это роман, проникнутый глубоким чувством любви к обездоленным, поднимающимся из векового угнетения. Это произведение, которое также должно быть поставлено в ряд явлений, изменявших облик всемирной литературы.

Еще никогда всемирная литература не достигала такого уровня всеобщности. Развитие прогрессивных явлений в ней приобретает такой размах, что можно наблюдать поразительные аналогии там, где их никогда не бывало. В частности, литературы Востока, как мы видим на примере Лу Синя и Прем Чанда, вплотную сближаются с передовыми движениями западных литератур, вовлекаясь в процесс сосредоточения сил всемирной литературы на стороне социалистической революции.

стр. 49


--------------------------------------------------------------------------------

8

Процесс расщепления, происходящий в литературе, очень сложен, и было бы неправильным оставлять в стороне такие характерные черты литературы 30-х годов, как отход целого ряда писателей от прогрессивных позиций, ренегатство.

Можно вспомнить, что произошло с Андре Жидом, который очень быстро от восторженного восхищения Советским Союзом перешел к самым нелепым клеветническим инсинуациям. Андре Жид был одной из видных фигур Парижского конгресса в защиту культуры. Его отступничество оставалось некоторое время заметным событием и вызывало многочисленные отклики не только со стороны реакционных кругов, но и со стороны писателей прогрессивного лагеря.

Бросалось в глаза несоответствие прошлого Андре Жида, который был декадентом чистейшей воды, и внезапно вспыхнувших в нем социалистических симпатий. Генрих Манн с иронией писал о том, что не видит ничего удивительного в повороте Андре Жида, который сам говорил о себе: "Я пришел к коммунизму не через Маркса, меня привело к нему евангелие". Конечно, такой "обращенный" был ненадежной фигурой в прогрессивном лагере. Его влекла сюда колоссальная притягательная сила, сосредоточенная в этом лагере. Но он вознамерился поиграть с историей. Закоренелый декадент, он думал, что ему можно ничего не менять в самом себе. Он перешел на сторону социализма, надеясь достигнуть какого-то компромисса. А это было полностью исключено. Произошло то, что неизбежно должно было произойти: очень скоро Жид начал бить отбой, осыпая клеветой и оскорблениями прогрессивный лагерь, с которым у него действительно ничего не было общего.

Чешский поэт С. К. Нейман написал по этому поводу резкий, точно нацеленный памфлет "Анти-Жид, или Оптимизм без суеверий и иллюзий" (1937). В нем показано, что Жид и множество до мозга костей развращенных, декадентствующих интеллигентов запутались до того, что готовы броситься куда угодно. Но как только они сталкиваются с новой действительностью Советского Союза, с последовательным реализмом новой литературы, их декадентское нутро возмущается и происходит то, что произошло с Андре Жидом. Им, как подчеркивает С. К. Нейман, претит реализм, который является здесь признанным литературным направлением. Этот реализм нужен народу, он соответствует тем требованиям, которые предъявляются к литературе страной социализма.

С. К. Нейман наглядно показал, что в случае с Жидом обнаружилась полярность декадентства и социалистического реализма. "Случай Жида" повторялся в 30-х годах неоднократно, и многие литераторы, очень пышно разглагольствовавшие о преимуществах

стр. 50


--------------------------------------------------------------------------------

социализма, вскоре становились апологетами реакции, отказываясь от своих собственных слов.

Так было во Франции, где в конце 30-х годов усилились реакционные влияния в области идеологии. Так было в Америке, где под давлением реакционных сил вошло в обычай раскаяние писателей в своих радикальных "грехах".

В этих ренегатствах не было ничего неожиданного. Консолидация прогрессивных сил на стороне социалистической революции приобретала поистине широчайший размах и часто притяжение захватывало такие элементы, которые были чужды прогрессивному направлению, и они отпадали. Но, отпадая, они никогда ничего не приобретали в творческом смысле.

Совсем недавно Итало Кальвино в одной из своих статей великолепно показал это на примере Мальро, который был писателем, пока находился на прогрессивной стороне, и деградировал до самого отталкивающего цинизма и духовного бесплодия, поступив в услужение к реакции.

"Самоликвидация" Андре Жида, Мальро и подобных им литераторов представляет убедительное доказательство силы процесса, в ходе которого отбрасывается все омертвевшее и осуществляется кристаллизация подлинно прогрессивных, жизнеспособных элементов современной литературы.

9

Это подтверждается продолжающимся сосредоточением все новых сил в рядах расширяющего свое влияние прогрессивного литературного движения. К концу 30-х годов возникает уже весьма благоприятная возможность теоретического обобщения накопленного творческого опыта.

Сражавшийся и погибший в Испании английский коммунист Ральф Фокс написал книгу "Роман и народ" (1937), в которой дана убедительная концепция развития современного эпоса, возможности которого раскрыты эстетикой социалистического реализма. Важнейшей стороной книги Фокса является то, что новые и новейшие тенденции современной литературы он рассматривает в связи с проблематикой английского классического наследства.

Так подходит он и к очень важным и актуальным вопросам социалистического романа, который обладает способностью подняться до уровня подлинного современного эпоса, черпая героические характеры из глубин народной жизни. Это характеры современных революционеров, антифашистских борцов, людей, пролегающих путь в будущее. Свои новые задачи литература социалистического реализма может решить, лишь опираясь на передовые традиции национальной классики.

стр. 51


--------------------------------------------------------------------------------

В относящемся к 1938 году эстетическом фрагменте Бертольта Брехта "Народность и реализм"1 сформулированы важнейшие положения социалистического реализма, которые выросли из того бурно накапливавшегося в 30-х годах опыта, в который и сам Брехт вложил немалую долю. Брехт устанавливает непосредственную связь между реализмом и народностью, имея в виду "борющийся, изменяющий действительность народ", между реализмом и задачами политической борьбы, между смелостью в постановке творческих вопросов и политическими задачами ("паше понятие реализма должно быть широким и политическим"). Эстетическая программа Брехта - это программа сражающейся литературы, черпающей свою силу в своей кронной близости к народу.

Все это показывает, насколько важную роль в широко развернувшемся прогрессивном движении 30-х годов играла литература социалистического реализма и в своих ярких художественных достижениях, и в своих теоретических обобщениях.

Если значение социалистического реализма возрастает, то это не означает, конечно, что не продолжается развитие критического реализма, отражающее недовольство, смятение и тревогу, которые охватывали все более широкие социальные слои. Достаточно сказать, что в эти годы продолжает своих "Тибо" Роже Мартен дю Гар, окончив эту реалистическую серию в 1940 году.

Необходимо назвать ряд новых произведений конца 30-х годов, которые свидетельствуют о расширяющемся диапазоне прогрессивной литературы. Анна Зегерс выступает с одним из значительных своих произведений, каким мы считаем ее роман "Спасение" (1937). Лион Фейхтвангер пишет антифашистский роман "Изгнание" (1939). Мария Пуйманова начинает свою трилогию романом "Люди на перепутье" (1937). В Болгарии выступает со своими реалистическими произведениями "Холера" и "Махмед Синап" (1936) Людмил Стоянов. Шон О'Кейси начинает печатать быстро приобретающую известность автобиографическую серию, открывающуюся романом "Я стучусь в дверь" (1939).

Спустя два года после того, как Эрнест Хемингуэй опубликовал свою лучшую книгу "Иметь и не иметь" (1937), в которой он не только обнажал этот извечный контраст капитализма, но и стал на сторону тех, кто "не имеет", Стейнбек пишет "Гроздья гнева" (1939) - народную книгу, в которой американский капитализм показан как сила, враждебная трудящимся. Этот роман, в котором раскрыто накапливающееся в низах возмущение, представляется нам самым крупным художественным результатом того большого перелома, который испытывала американская литература в 30-х годах.

Это высшая точка, которой достигла прогрессивная литера-


--------------------------------------------------------------------------------

1 Bertolt Вгесht, Voikstumlichkeit und Realismus, "Sinn und Form", 1958, Heft, 4, S. 498.



стр. 52


--------------------------------------------------------------------------------

тура в США, и если автор этого произведения впоследствии перелетал быть писателем, который прислушивается к голосу своего; народа, то это уже факт его биографии, в то время как "Гроздья гнева" представляют значительный факт истории американской литературы, и никакие усилия реакционной критики не могут умалить эту истину.

Опыт антифашистской борьбы, душой которой были коммунистические партии, школа социального действия, которую проходила на протяжении 30-х годов прогрессивная литература, помогли ей выдержать историческое испытание в годы второй мировой войны. Движение Сопротивления вовлекает в свои ряды все лучшее во французской литературе, и участие писателей в Сопротивлении выковывает из них настоящих борцов, как это было с Элюаром.

Немецкие антифашисты продолжают борьбу. Генрих Манн, Бехер, Брехт, Вайнерт, Бредель, Анна Зегерс (в 1940 году вышел ее "Седьмой крест") ведут решающее сражение против варварской Третьей империи. Томас Манн, Фейхтвангер, Арнольд Цвейг участвуют в этом сражении.

Вышедший в начале войны автобиографический роман Иоганнеса Бехера "Прощание" (1940) может быть поставлен рядом с "Верноподданным" Генриха Манна и другими крупнейшими антикапиталистическими произведениями нашего времени. В русском издании этого произведения, которое было первым, поскольку автор находился тогда в Москве, имелся подзаголовок, впоследствии не повторявшийся, - "Развязка одной немецкой трагедии". Это означает, что Бехер ставил перед собою задачу показать в личных судьбах гораздо более широкие проблемы и таким образом связать изображаемый в романе исторический период (1900 - 1914) с начавшимся продолжением национальной "немецкой трагедии".

В Америке, которая тогда еще не вступила в войну, выходит книга Драйзера "Америку стоит спасать" (1914), в которой как бы подводится итог той огромной политической трансформации, которую переживала американская литература в 30-х годах. Это книга, обращенная к народу, который должен "вытащить Америку из беды". Книга гнева против олигархии монополий, душащей своей костлявой рукой народ. Книга, в которой прямо сказано о том, что близится революция.

В 1943 году Юлиус Фучик, ожидая смерти, пишет в гитлеровском застенке потрясающую книгу о своей последней битве с врагом, книгу о героизме и мужестве, о непобедимости человека, знающего, что он защищает непобедимое дело. "Репортаж с петлей на шее" как бы сосредоточил в себе драгоценнейшие черты социалистической литературы, обращенной к человеческому величию, которое уже недоступно старому миру. Книга-завещание оказала и

стр. 53


--------------------------------------------------------------------------------

будет оказывать воздействие на литературу социалистического реализма во всем мире.

В годы, когда вторая мировая война приближалась к своему концу, возникают два произведения западноевропейской литературы, которые могут быть названы книгами-итогами.

Мы имеем в виду прежде всего "Политический справочник для всех и каждого" Бернарда Шоу (1944), представляющий попытку изложить взгляд на современный мир с точки зрения мистера Каждого и миссис Каждой. После того, как автор с таким беспощадным остроумием в целом ряде политических фарсов 30-х годов ("На мели", "Простачок с Нежданных островов", "Женева" и др.) обличал капитализм как систему, дискредитировавшую себя по всем линиям, он испытывает потребность в новом философском обобщении. Если сопоставить критику капиталистического строя в "Справочнике" с многочисленными выражениями симпатии по адресу советского общества в этой книге, то итог Шоу предстает во всем его значении.

Второй итог - это итог Генриха Манна, подведенный в книге "Обзор века" (1946). Великий европеец свидетельствует, что "презрение к массам - одна из сторон нашего века, его обратная сторона", с такой чудовищностью выразившаяся в преступлениях фашизма, представляет преступление капиталистического общества.

Новый, социалистический мир положил конец "презрению к массам". И, если "Советский Союз всегда привлекал внимание как явление духовного порядка", то в конце второй мировой войны его моральный авторитет становится особенно высоким: именно благодаря Советскому Союзу можно быть уверенным, что "положение человечества поддается улучшению" и что "начинается великое время правильно понятой жизни".

В этой перспективе Генрих Манн и воспринимает будущее. Ни он, ни Шоу не могут себе представить как настоящее, так и будущее вне социалистического мира, уже утвердившегося и все шире разворачивающего свои возможности.

Время очень быстро показало, что угаданная Шоу и Генрихом Манном закономерность исторического развития продолжала действовать все более настоятельно. Как все мы теперь знаем, развитие всемирной литературы после второй мировой войны определяется гигантски возросшим значением социалистического мира, увеличением его материальной и духовной силы.

стр. 54