В 1894 году известный американский писатель Гарленд преподнес своему почти неизвестному другу книгу с надписью "Стивену Крейну, гению". Конечно, в этом сказалось скорее увлечение и удивление, чем трезвое понимание роли Крейна. Тем не менее в каком-то смысле Гарленд оказался прав: молодой писатель (умерший 28 лет, в 1900 году) оказал немалое влияние на развитие американской литературы нашего столетия.

По-настоящему узнали и оценили Крейна именно в XX веке, в пору подъема американского критического реализма. В 20-е годы его творчество воспринималось как "взрыв" (выражение Шервуда Андерсона). Писатели, изобразившие американскую провинцию во всей ее неприглядности и убожестве, увидели в Крейне союзника: в его повести "Чудовище" и "Западных рассказах" раскрыт трагизм провинциальной жизни, косность и агрессивность обывателя. Крупнейшее произведение тех лет - "Американская трагедия" - также близка традиции Крейна: контуры конфликта, разработанного в романе, вырисовывались в его повестях "Мэгги, уличная девушка", "Мать Джорджа". (Говоря о тех, кто создал в Америке "роман протеста", Драйзер назвал Крейна вслед


--------------------------------------------------------------------------------

Corwln К. Linsоn, My Stephen Crane, Cyracuse University Press, 1958.



стр. 228


--------------------------------------------------------------------------------

за Марком Твеном.) И те художники, которые выступили после первой мировой войны с резкими и горькими антивоенными книгами, тоже видели в Крейне своего предшественника: и Хемингуэй и Фолкнер в один голос называют его повесть "Алый знак доблести" "превосходнейшей книгой"1.

Эти восторженные отзывы, однако, были данью не только проницательности Крейна, но и его заблуждениям, которые разделяли "люди 20-х годов". На заре империалистической эпохи автор "Алого знака" выступил против войны, но он отвергал всякую войну, не только несправедливую. Он развенчивал фальшивые легенды о "доблестных" героях, но в самом слове "героизм" ему чудилось только романтическое приукрашивание и бездушие официальных реляций. Наконец, он презирал самодовольный оптимизм буржуа, радостное или сентиментальное изображение американской жизни - но мог противопоставить казенному оптимизму только горький стоический пессимизм. Этими чертами своего мироощущения Крейн сближается со многими честными американскими писателями и 20-х и 40 - 50-х годов. В 30-е же годы, "красные 30-е", как их называет реакционная критика, годы кризиса, классовых боев, антифашистской борьбы, - ведущие американские писатели преодолевают традицию Крейна. Война с фашизмом "воспринималась как священная; неприметный клерк из Пенсильвании - один из бойцов батальона Линкольна - был воспет Хемингуэем как подлинный герой. В народе, его борьбе находили тогда писатели источник нового оптимизма - сурового и трагически прекрасного.

Но и в наши дни традиция Крейна еще далеко не исчерпана; значительные книги, появившиеся в Америке после войны, связаны с нею. Это накладывает отпечаток на отношение к Крейну американской критики. Автор "Алого знака" признан, даже канонизирован: он провозглашен "великим стилистом", "современным классиком". Однако, прославляя Крейна как стилиста, исследователи весьма неохотно пишут о его критическом пафосе, его реализме; один из новейших комментаторов (Р. Столмен) прямо порицает писателя за его стремление "подойти к жизни возможно ближе". Фрейдистские выкладки, которыми заняты другие критики, также бросают тень на бунтарское и реалистическое творчество Крейна.

В таких условиях вызывает особенный интерес книга воспоминаний известного американского художника Корвина К. Линсона. Названная непритязательно "Мой Стивен Крейн", она дает, однако, более объективную и верную истине характеристику писателя, чем многие новейшие исследования. Перед нами бунтарь - человек мягкий и дерзкий, скромный и гордый, неистощимо талантливый, предпочитающий жить впроголодь, но не поступать против совести.

Корвин Линсон познакомился с Крейном, когда тот был безвестным журналистом. Они подружились; на глазах художника Крейн создавал многие свои вещи - от стихов до повести "Алый знак доблести". Линсон записал его мысли о жизни, об искусстве, о реализме, поделился и своими


--------------------------------------------------------------------------------

1 Напомним, что понесть "Алый знак доблести" и военные-рассказы Крейна издавались в СССР дважды (в 1920 и 1935 годах). Подкорка его рассказов помещена в антологии "Американская новелла XIX века" (М. 1958).



стр. 229


--------------------------------------------------------------------------------

размышлениями о творчестве Крейна.

Большое достоинство этой книги: она показывает, что бунт, поднятый Крейном в литературе, был связан с его наблюдениями над жизнью, с недовольством окружающим. Во время первой встречи с Линсоном Крейн в высшей степени непочтительно отозвался о большей части американских писателей. Он презирал их и имел на это тем больше оснований, что сам испытал горечь приукрашиваемой ими жизни. Линсон приводит множество колоритных - и достаточно безрадостных - деталей: бывало, что новый костюм и даже обед казались Стиву несбыточной мечтой. "Это унизительно, когда приходится признать, что твои голова и руки не могут даже прокормить тебя". Так говорит Линсон о "горьком опыте" Крейна.

Но он понял не только то, что американские писатели заслоняют правду жизни ложью выдумок. Ему было ясно, кто поддерживает эту ложь, скрывая правду. В 1894 году Крейна и Линсона послали в шахтерский район - представить очерк и рисунки для журнала. Слова, которыми Крейн заключил очерк, так и не увидели света: редакторы сочли их слишком ядовитыми по отношению к "большому бизнесу". Линсон приводит их: "Если бы все бесполезные люди, которые ради собственной необычайной выгоды становятся между шахтером и потребителем, должны были каждый год проводить некоторое время во мраке шахты, среди опасностей, они могли бы в конце концов понять нищету и горечь тех, кто зарабатывает пропитание на этой безнадежно жестокой работе" (стр. 70).

Эту концовку заменили другой - пресной и безобидной. Прочитав очерк в изуродованном виде, Крейн отшвырнул его в сторону и едко заговорил о редакторах, которые "не хотят правды".

Писать правдиво и честно - об этом постоянно говорил Крейн. Линсон приводит его слова: "Если это не искренно, это ничего не стоит как искусство". Честность, как ее понимал Крейн, предполагала срывание всех покровов, которыми была окутана американская жизнь. Редактору журнала "Сенчури" Гильдеру, который отказался печатать "Мэгги", Крейн задал ядовитый вопрос: "Вы хотите сказать, что повесть слишком честная?"

Больше всего иопугал Гильдера тон повести: в ней спокойно говорилось о страшном. О нищей, жестокой жизни нью-йоркских трущоб Крейн рассказал без сентиментальной жалости, без слезливого утешительства, хотя и трудно не почувствовать его сострадания к тем, кого общество лишает счастья да и самой жизни.

Жестокая правда - вот кредо писателя. Он отвергает не только те плоские "утешительные" пьески, которым посвящена одна из самых жалящих страниц "Мэгги", но и вообще романтическое изображение жизни. Линсон щедро приводит его филиппики против романтиков (снабжая их ироническим комментарием: в этих Филиппинах много чисто юношеского, незрелого). Крейн не выносил Стивенсона - считал его солнечным "писателем для детей"; подобно Твену, беспощадно отвергал Вальтера Скотта, не жаловал и Виктора Гюго. "Стиву было достаточно, - замечает Линсон, - если даже тень позы падала на страницу".

Но интересно, что, ставя выше всего правду и естественность.

стр. 230


--------------------------------------------------------------------------------

Крейн существенно расходился и с эстетикой "конца века". Линсон противопоставляет его "страсть к реализму" самодовлеющему интересу к форме: "В то время стиль почитали почти как венец искусства..." Крейн не только не разделял этого увлечения, но видел в культивировании "чистой" формы ненавистные ему позу и аффектацию (стр. 47).

В книге приводятся и положительные отзывы Крейна о его современниках: он ценит за искренность Гоуэллса и Гарленда, его любимая книга - "Жизнь на Миссисипи" Марка Тнена (в других книгах Твена - "Приключения Гекльберри Финна" и "Янки при дворе короля Артура" - многое ему кажется искусственным). Но странно, что в воспоминаниях Линсона нет ни слова о Толстом - писателе, который, по словам Томаса Бира1, был "литературным богом" Крейна.

В интереснейшем письме, написанном Крейном в середине 90-х годов, говорится: "Я решил, что чем ближе писатель подходит к жизни, тем больше он вырастает как художник... Толстой - писатель, которым я восхищаюсь больше всего"2. В самом начале своего пути Крейн прочитал "Севастопольские рассказы", позднее он читает "чудесный" роман "Война и мир" и "первоклассную" книгу "Айна Каренина". Крейн осмеливается, впрочем, и критиковать своего учителя: его больше влечет сжатая форма, и толстовские романы кажутся ему растянутыми; главное же - он никак не одобряет толстовской "проповеди".

Он вообще не одобряет проповеди в литературе. Искусство, по его словам, "не кафедра". В этих словах - нечто большее, чем неприязнь к дидактике, чем защита образного мышления. Здесь отражена позиция Крейна, кризисный характер его мировоззрения.

Проповедь для него - как и для многих американских реалистов - нечто, неизбежно связанное с религией. А Крейн не только поворачивается спиной к предписаниям воскресной школы, но и выступает с богоборческими стихами ("Я ненавижу Тебя, неправедный образ..."). Неприязнь Крейна к проповедникам, видимо, возросла после истории, о которой рассказывает Линсон. Первое издание "Мэгги" так и не было распродано: ее сочли "жестокой, жесткой, грубой"; глаз публики замечал только то, что называли "ее вульгарным реализмом". Обыватели недоумевали: "Зачем вообще писать о таких людях?" В те дни Крейн послал свою книгу нескольким проповедникам, которые требовали реформы: он надеялся, что они поддержат правдивую книгу; этого не случилось. "Можно подумать, - говорил Крейн Линсону, - что книга прямо из ада и они уловили запах серы. Никто не ответил ни словом" (стр. 21).

В одном из писем Крейн противопоставил свою линию в литературе линии Киплинга. Для этого писателя искусство было "кафедрой", но, как заметил Крейн во время испано-американской войны, его проповедь расходилась с действительностью, звучала фальшиво: "Бремя белого человека? Что, черт возьми, знали об этом рядовой Джоунз и моряк Смит?" Но, отвергая тенденцию Киплинга, как и христианскую пропо-


--------------------------------------------------------------------------------

1 Автор серьезной монографии о Крейне (1923).

2 Stephen Crane, -Аn Omnibus, London, 1954, p. 7.



стр. 231


--------------------------------------------------------------------------------

ведь, Крейн отвергает тенденциозность вообще. Искусство не кафедра-это для Крейна, в частности, значит: художнику все равно не изменить жизнь.

И в этом - его коренное расхождение с автором "Воскресения". У Крейна в рассказе "Смерть и дитя" есть характеристика крестьянства; в ней отчетливо проявились и родство и противоположность мировоззрения Толстого и Крейна. О герое рассказа говорится:

"Пеза испытывал и гордость и стыд оттого, что он не был одним из них - этих глупых крестьян, которые по всему миру поддерживали троны властителей и славу государственных деятелей, обеспечивали генералам прочные победы, и все это с непониманием, безразличием или неосмысленной ненавистью, сдвигая мир силою своих рук и сшибаясь головами во имя бога, короля и фондовой биржи..."

Герою рассказа крестьяне кажутся и "бессмертными", и "безнадежными ослами". Разумеется, это говорит герой Крейна, а не он сам. Но подобное двойственное отношение к народу присуще и Крейну. Он прекрасно видит и то, что все ценности создаются народом, и то, что народ скован, придавлен, одурачен. Одурачен не только королями, но и фондовой биржей. Но где выход? Ни в толстовского бога, ни в самосовершенствование Крейн не верит; покорность народа выводила его из себя (Крейна выгнали из газеты "Трибюн" за то, что он иронически описал предвыборную манифестацию рабов капитала, прославляющих своих угнетателей). Но от пролетарского движения Крейн был едва ли не дальше, чем Толстой; в США оно тогда только зарождалось. В результате его мировоззрение - так же, как и мировоззрение Хемингуэя или Колдуэлла - оказывается свободным от толстовских иллюзий, но и далеким от толстовской веры в народ.

Это, разумеется, вовсе не снимает вопроса о влиянии Толстого на Крейна (как и на Хемингуэя). Но по тому, как Линсон передает подход Крейна к военной теме, можно подумать, что этого влияния вообще не было. В восприятии Крейна, "сама жизнь была война" (стр. 38). "Война стала наваждением", - говорит Линсон далее и сближает драку мальчишек, изображенную в "Мэгги", и настоящую войну в "Алом знаке доблести".

В этих суждениях есть доля правды, но они чреваты и явной неправдой. Верно, что Крейн сближал "войну всех против всех", которую он наблюдал в джунглях большого города, с настоящей войной. И между прочим, то, что он смог трезво и сильно написать о войне до того, как увидел ее, объясняется в большой степени его точными наблюдениями над жестокой жизнью трущоб.

Но из того, что Крейн так остро воспринимал "войну всех против всех" как закон буржуазного мира, делается вывод, что он считал войну чем-то естественным. Говорить так - значит не замечать гуманистического протеста Крейна против войны или же сознательно обходить его (что и делают многие буржуазные истолкователи). Но влияние Толстого на Крейна сказалось, конечно, не только в том, что Крейн неприкрашенно показал войну, но и в том, что он и в "Алом знаке" и во многих рассказах противопоставляет жестокости и бесчеловечности бойни счастье мира и спокойствие вечной природы. Не случайно Хемингуэй

стр. 232


--------------------------------------------------------------------------------

включил "Алый знак доблести" целиком в свою хрестоматию "Люди на войне", а предисловии к которой заявил, что ненавидит войну.

В этой повести есть и другой мотив, оказавшийся очень близким Хемингуэю, - мотив мужества. Крейн видел, что обстоятельства чаще всего бывают враждебны человеку, - недаром в его творчестве такое место занимают темы смерти и страха. Но он противостоит, как и Хемингуэй, буржуазному упадочничеству, оправдывающему капитуляцию перед враждебными обстоятельствами. Крейн считает, что не надо сдаваться, как ни горька и даже безнадежна борьба; он славит мужество и в рассказе "Ветеран" и в рассказе "Шлюпка" (который Уэллс назвал "лучшим рассказом, написанным по-английски"). В этом рассказе проникновенно славится и товарищество: "Трудно было бы описать то неуловимое братское чувство, которое связывало этих людей здесь, на волнах. Никто не говорил, что оно есть. Никто о нем не упоминал. Но оно пребывало в этой шлюпке, и каждый чувствовал, что оно его согревает". Читая Крейна, мы вспоминаем и Ремарка, и многих других писателей XX века.

...Корвин Линсон называет своего друга "пионером", "провидцем", который сносил неизбежные удары, расчищая путь последующим писателям. "Провидцем" Крейн, конечно, не был: для него, как и для его героев, не существовало будущего. Но автор "Мэгги" действительно был "пионером": мифам об американской жизни он противопоставил неприглядную правду. "Страсть к реализму", независимость от мещанской морали и от "большого бизнеса" - эти черты Крейна принадлежат не только прошлому, но и настоящему американской реалистической литературы.

стр. 233