(ПАБЛО НЕРУДА, "ОДЫ ИЗНАЧАЛЬНЫМ ВЕЩАМ")

Один из исследователей творчества Пабло Неруды заметил как-то: "Для Неруды остановиться на достигнутом в поэзии - все равно, что примириться с тем, чтобы кровь застыла в его жилах". И действительно, каждая книга чилийского поэта становилась смелой разведкой неисследованных областей жизни, испытанием новых поэтических средств, "ездой в незнаемое".

Таким же новым этапом в творческой эволюции Неруды стали его "Оды изначальным вещам", над которыми поэт работал с 1954 по 1958 год1. Новый цикл стихотворений Неруды завоевал популярность у читателей и получил высокую оценку в марксистской критике Латинской Америки, представители которой увидели в этих стихотворениях пример творческого развития принципов социалистического реализма в испано-американской поэзии.

В буржуазной критике "Оды изначальным вещам" вызвали разноголосицу. Одни поспешили объявить этот цикл очередной неудачей Неруды, с унылым постоянством повторяя стандартные фразы о пагубном влиянии коммунистических убеждений и политической деятельности поэта на его творчество. Однако раздавались и другие голоса. Почувствовав, как видно, что все возрастающая популярность произведений Неруды как в Латинской Америке, так и во всем мире лишает убедительности заявления о "кризисе" и "гибели" его поэзии, некоторые буржуазные критики отважились на этот раз одобрительно отозваться о новых сборниках поэта. Чтобы оправдать такие отзывы, их сопровождают уверениями в том, что


--------------------------------------------------------------------------------

1 Первая книга - "Odas elementales" - вышла в 1954 году, вторая - "Nuevas odas elementales" - в 1956 и последняя - "Теrсеr librо de odas" - в 1958 году. Около половины стихотворений этого цикла опубликовано в русских переводах в кн.: Пабло Неруда, Избр. произв. в двух томах, т. I, Гослитиздат, М. 1958 (в дальнейшем все цитаты даются по этому изданию).



стр. 60


--------------------------------------------------------------------------------

"Оды изначальным вещам" якобы свидетельствуют об... "отходе Неруды от коммунистического мировоззрения", от метода социалистического реализма.

"В "Odas elementales", - писал анонимный автор статьи, опубликованной в литературном приложении к "Таймсу", - поэт возвращается к теме вещей, ко вкусу, запаху и строению обычных предметов, к которым он питает ту же самую любовь, что и в дни, предшествовавшие его политическому обращению... По-видимому, поэт начинает смеяться над абсурдностью собственных верований. По-видимому, его поэзия готовится встать на новый путь. В отличие от других писателей, подчинивших себя политической партии, Неруда все еще чуток к красоте и непознаваемости мира"1.

Мы не станем всерьез полемизировать с по меньшей мере комичными представлениями английского критика о несовместимости любви к красоте с пребыванием в рядах политической партии. Столь же вздорны и его сенсационные предсказания - это легко обнаруживается при первом же знакомстве с теми произведениями Неруды, о которых идет речь. Что же касается нового обращения поэта к теме "простых вещей", то действительный смысл этого факта - диаметрально противоположен тому истолкованию, которое пытается дать ему литературный критик "Таймса". Обращение к давнему замыслу, неотступно владевшему Нерудой еще в молодые годы, - это не возвращение вспять. Наоборот, это одно из проявлений высокой идейно-художественной зрелости поэта, которого на новой ступени развития по-новому привлекают старые проблемы, только теперь ставшие разрешимыми для него.

Даже те буржуазные литературоведы, которые считают вершиной творчества Неруды его так называемые "герметические" (непроницаемые, недоступные пониманию) стихи конца 20-х - начала 30-х годов, отмечают существенное различие между этими стихами и произведениями других представителей "герметизма". Как пишет один из таких литературоведов, Сирлот, различие это заключается в том, что "Неруда не верит в дух. Неруда остается чистейшим материалистом"2.

Репутация "материалиста" укрепилась за Нерудой с первых шагов его поэтической деятельности. Ранние стихи чилийского поэта отличались таким интенсивным восприятием реальной действительности, таким откровенным упоением живою "вещностью" материального мира, какие давно уже стали редкостью в "книжной" поэзии. Предметы и явления внешнего мира поэт воспринимал с ненасытной жадностью и словно бы не только глазами или на слух, но и на ощупь, на вкус, на запах. Однако и этого ему было


--------------------------------------------------------------------------------

1 "The Times literary supplement", 31/1 - 1958.

2 Juan Eduardo Cirlot, Diccionario de los Ismos, Barcelona, 1956, p. 180.



стр. 61


--------------------------------------------------------------------------------

недостаточно - он стремился проникнуть в самую плоть, в сердцевину вещи, постигнуть ее неуловимую' сущность, смысл ее бытия. С особенной силой это стремление выразилось в сборниках поэта "Местожительство - земля" (1925 - 1935), где мы найдем, например, стихотворение, которое так прямо и озаглавлено: "Entrada a la madera" (буквально "проникновение, вторжение в древесину").

"Я - поэт, занятый углубленнейшим созерцанием мира, - говорил Неруда в 1938 году, - я думал, что моя слабая и своенравная поэзия призвана разорвать магический круг, в котором замкнуты стекло, дерево и камень; я приучил мое сердце слушать все звуки, которые вселенная пробуждает в ночном океане, в немых сдвигах земной коры и воздушных течениях..."1.

Но в то же время именно стихи, вошедшие в сборники "Местожительство - земля" являются наиболее мрачными и трагическими; они наиболее трудны для восприятия. Некоторое представление о них дают уже сами названия отдельных стихотворений: "Мертвый галоп", "Соната и разрушение", "Разрушенная улица", "Только смерть" и т. д. Действительность предстает в них как хаотическое нагромождение предметов и явлений, смысл которых для поэта непостижим:



Эти дни, что с небес ниспадают, как пепел,
этот пепел, который должны разнести по земле голубки,
эти нити, сплетенные забытьём и слезами,
это время, дремавшее долгие годы под колоколами,
эти ветхие платья,
эти женщины, видящие, как падают снежные хлопья,
эти черные маки, взглянув на которые, люди
прощаются с жизнью, -
все мне падает в руки, которые я подымаю
к дождливому небу.





(Перевод Л. Мартынова)

И все, что видит поэт вокруг себя, неуклонно движется к смерти - бессмысленной, жестокой, торжествующей.

Трагический характер стихов Неруды был следствием острого, мучительного противоречия между его страстной тягой к реальной действительности и все возраставшим отвращением поэта к антиэстетичности, антипоэтичности буржуазного строя, который, как ему тогда казалось, безраздельно господствовал в этой действительности.

Лирический герой сборников "Местожительство - земля" - это в сущности тот самый отравленный господством частной собственности человек, которого характеризовал Маркс, указывая, что человек этот "становится в одно и то же время предметным для себя и вместе с тем чужим для самого себя и бесчеловечным предметом, что его проявление жизни оказывается его отчуждением от жизни, его приобщение к действительности - выключением его из


--------------------------------------------------------------------------------

1 Цит. по статье А. Идуарте "Поэзия и политическая деятельность Пабло Неруды", - "Интернациональная литература", 1940, N 3 - 4, стр. 286.



стр. 62


--------------------------------------------------------------------------------

действительности, чужой для него действительностью..."1. Болезненные образы нерудовских стихотворений с большой силой передавали настроения человека, - изуродованного буржуазным строем, - его отчужденность от природы и от собственной человеческой сущности, его неспособность понять истинное значение окружающих его вещей, "отозваться на их зов", его одиночество и тоску.

И. Эренбург справедливо замечает: "В стихах Пабло Неруды конца двадцатых и начала тридцатых годов смерть была реальностью - отмиранием того мира, который он ежечасно наблюдал и с которым был связан тысячами нитей"2. Но если в юношеских стихотворениях Неруды миру этому противостояла еще по-своему цельная поэтическая индивидуальность, то в сборниках "Местожительство - земля" сама эта индивидуальность оказывается подавленной и травмированной. Изображая смертельную болезнь окружающего мира, поэт и себя чувствовал зараженным этой болезнью.

Однако поэт не капитулировал. Он отвергал все утешения, которые предлагали ему религия, идеалистическая философия, не поддался искушению создать иную, "сверхреальную" действительность в своем воображении. Споря с ревнителями "чистого искусства", Неруда отстаивал право поэта на обращение к самым будничным и мелким фактам человеческого существования, требовал поэзии, "пропитанной потом и пахнущей дымом, несущей на себе следы всех дозволенных и недозволенных занятий", поэзии, "написанной кровью для того, чтобы кровью же быть услышанной". С отчаянным упорством продолжал он спрашивать о жизни и смерти, неотступно вглядывался в явления внешнего мира, стремясь добраться до их сущности.

Но в ту пору это стремление еще не могло увенчаться успехом. Далекая от революционной идейности, оторванная от практической жизни, поэзия Неруды, при всей ее страстности, тогда еще всецело оставалась в тесных пределах непосредственно-чувственного восприятия, пассивного созерцания внешнего мира. Такая - созерцательная - поэзия была бессильна "разорвать магический круг, в котором замкнуты стекло, дерево и камень", и преодолеть кажущуюся раздробленность и взаимоотчужденность предметов и явлений, бессильна была постигнуть их подлинную сущность - концентрированные в них человеческие отношения.

Для того чтобы эту сущность постигнуть и воспроизвести, требовалась иная позиция, иное отношение к жизни - не наблюдателя, а активного участника, не созерцателя, а сознательного борца.

Борьба испанского народа против фашизма не только пробудила гражданские чувства в сердце чилийского поэта - она помогла ему найти путь к решению тех самых вопросов, которые он все

1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, М. 1956, стр. 591.

2 В кн.: Пабло Неруда, Всеобщая песнь, Издательство иностранной литературы, М. 1954, стр. 8.

стр. 63


--------------------------------------------------------------------------------

время неутомимо и страстно задавал жизни. В зверином оскале фашизма предстало перед Нерудой подлинное обличье того мира, который отравлял своим ядом и его поэзию, и в то же время он впервые увидел силы народа в действии, в борьбе против этого мира, сражающиеся с ним. Народ, к которому поэт смолоду тянулся и не находил пути, который долгое время представлялся ему хаотическим скоплением разобщенных индивидуумов, вставал теперь перед ним во весь свой богатырский рост - могучий, непобедимый и бессмертный.

Обретая живые связи с борющимся народом, Неруда постепенно завоевал и драгоценное умение видеть жизнь в ее революционном развитии, неотвратимо устремленном к торжеству коммунизма - самой справедливой, разумной, гуманной системы человеческих отношений. Коммунистическая партийность поэта определила его место в авангарде народных масс и возвратила его поэзии богатство национальных традиций. Автор "Песен любви Сталинграду", эпопеи "Всеобщая песнь", книги поэм "Виноградники и ветры" сумел поэтически раскрыть сущность великих освободительных движений современности. В его творчестве вызревали и утверждались принципы социалистического реализма. Лишь проделав весь этот путь, поэт смог прийти к "Одам изначальным вещам".

Новый цикл стихотворений Неруды создавался в те годы, когда народы Латинской Америки вместе со всеми народами земли еще шире развернули борьбу за мир, демократию, национальную независимость. Поэт не был сторонним наблюдателем событий - он шел в первых рядах борцов, отстаивая интересы трудящихся Чили, с трибуны международных конгрессов и конференций поднимая свой гневный голос против преступлений империализма. Неутомимая общественная деятельность Неруды тесно переплеталась с его творчеством, вдохновляла и питала его поэзию.

"Я вошел в дом партии, вошел для борьбы, - говорил поэт, выступая на X съезде Коммунистической партии Чили. - Здесь я постоянно обогащаюсь коллективным опытом партии"1.

Переводя "Odas elementales" как "Оды изначальным вещам", или "Оды простым вещам", или "Простейшие оды", мы в каждом случае передаем смысл названия не полностью. Испанское слово "elemento", от которого образуется прилагательное "elemental", многозначно: это и основа, и простейшая частица, и одна из стихий природы; во множественном числе "elementos" - также начатки наук и искусств.

Неруда еще шире раздвигает диапазон этого понятия - его "Odas elementales" посвящены солнцу и морю, лету и весне, радо-


--------------------------------------------------------------------------------

1 "Коммунистическая партия Чили, Съезд X, 1956", Госполитиздат, 1957, стр. 199.



стр. 64


--------------------------------------------------------------------------------

сти и печали, "каштану, лежащему на земле", и "эрозии в провинции Мальеко". Есть здесь "Ода спокойному каменщику" и "Ода прачке", есть "Ода луковице" и "Ода глазу". Иные оды обращены к городам - Вальпарайсо и Ленинграду, иные к людям - Уолту Уитмену, Полю Робсону, перуанскому поэту Сесару Вальехо...

Трудно, да, пожалуй, и бесполезно искать какую-то законченную стройную систему, строгие критерии, которыми руководствовался Неруда, отбирая темы для своих од. Круг этих тем безграничен; поэт говорит и о том, что окружает человека в повседневном его обиходе, и о том, что необходимо ему для настоящей большой жизни, а это значит - обо всем мире. И поэтому ода огню сменяется одой атому, а за одой нищете следует ода поэзии.

В самой "бессистемности" скрыт определенный принцип: поэт не собирается заранее навязывать читателю свое миропонимание, не предлагает ему никакого законченного плана или обозримого от начала до конца маршрута. Он демонстративно располагает свои оды в алфавитном порядке заглавий. Предметы, явления, люди, понятия сталкиваются и чередуются в этом собрании од так же неожиданно и причудливо, как это бывает в самой жизни, какими предстают они глазам простого, не искушенного в философии человека. И это он сам, читатель, должен обнаружить их связь, взаимозависимость, единство. Принцип этот далеко не бесспорен, да Неруда и не обещает читателю бесспорных решений - он ищет, экспериментирует, пробует...

Но почему же, собственно, оды? Зачем понадобилось Неруде обращаться именно к этому древнему лирическому жанру?

"Я хотел снова воспеть все воспетое, чтобы оно зажило новой жизнью"1, - говорит Неруда. "Темы эти не новые, но я стремился писать об этом так, как будто бы это было первым словом о них"2.

Цель поэта состояла в том, чтобы по-новому увидеть привычные, примелькавшиеся вещи, возвратить поэтический свет многим потускневшим и стершимся представлениям и понятиям, раскрыть читателю глаза на истинную, сокровенную сущность предметов и явлений окружающего мира, выразив эту сущность как бы впервые найденным словом. Чтобы это стало возможным, необходима была такая лирика, познавательное значение которой не уступало бы ее эмоциональной силе; лирика, вдохновленная простейшими явлениями внешнего мира и согретая самым высоким накалом мысли и чувства; лирика, прямо и откровенно обращенная к читателям, без обиняков провозглашающая свое назначение - заражать и убеждать их. И, вероятно, именно потому Неруда обратился к оде, что она по самой своей природе как наиболее объективный лирический жанр, во многом к тому же близкий к ораторской речи, представляла поэту особенно благоприятные возможности.


--------------------------------------------------------------------------------

1 Пабло Неруда, Избр. произв. в двух томах, т. I, стр. 4.

2 "Литерарни новины" (Чехословакия), 2 ноября 1957 года.



стр. 65


--------------------------------------------------------------------------------

Его привлекли не формальные особенности оды, а то активное и жизнеутверждающее отношение человека к миру, выражением которого явилась одическая лирика на самой ранней стадии развития жанра и следы которого она сохранила, быть может, в большей степени, чем другие лирические формы.

Поэтому-то Неруда так решительно - решитильнее, чем другие поэты, обращавшиеся к оде, - преобразует ее внешние черты, отбрасывая устаревшие атрибуты. Это выражается и в том, что "Оды изначальным вещам" написаны свободным стихом, и в том, что в них не соблюдается ни один из канонов классической испанской поэзии, но прежде всего в том, как Неруда заново переосмысливает самое тематику, общую целеустремленность одической поэзии. Веками эта поэзия применялась для прославления возвышенных явлений и событий, героических персонажей. Посвящая свои оды простым, зачастую весьма будничным, а то и подчеркнуто непоэтическим темам, поэт как бы возвращает оде ту свежесть первоощущения, тот восторг открывания и освоения мира, с которыми связано ее происхождение. И уже в этом ощущается принципиально новое отношение к действительности, разрывающее с устойчивыми, воспитанными классовым обществом представлениями о "высоком" и "низком", "поэтическом" и "прозаическом".

Когда же Неруда обращается к таким предметам, которые, так сказать, освящены вековыми традициями оды - будь то сама поэзия или радость, солнце или море, - он бесцеремонно совлекает их с высоких пьедесталов, втягивает в круг человеческих отношений, практических интересов, но тем самым не только не "принижает" эти предметы, а, напротив, наделяет их подлинной живой человечностью. Если в начале "Оды звездам" поэт заявляет:



Скажите, звезды,
когда,
кому
счастье вы принесете?
Мне надоело,
нам всем надоело
смотреть
на вашу
великолепную
и бесполезную красоту, -





то дальше он развертывает картину покорения космоса, "земного грядущего наступленья". Поэзия этой картины не оторвана от человеческой практики, а непосредственно из этой практики вырастает:



Туда,
на берег великолепный
новых земель,
отдаленнейших звезд,
мы скоро прибудем
с простыми сердцами,
с лопатой
и умною книгой,





стр. 66


--------------------------------------------------------------------------------



отвергнув
премудрости магов и звездочетов.
Наступит,
я верю,
пора земледелья
на дальних планетах:
будем доить
звездное вымя,
и в недрах неба
будет мычать по ночам
наше стадо.





(Перевод С. Северцева)

Новаторство Неруды - поэта богатой и разносторонней культуры - опирается на лучшие традиции европейской и американской поэзии. В своих новых книгах он выступает продолжателем дела, начатого еще в прошлом веке поэтами-романтиками, которые, как Ките, Шелли, Гюго, стремились возродить жанр оды, обратить его к обыденным предметам, приблизить к жизни простых людей. Глубоко закономерно, что полное и последовательное разрешение этой завещанной великими предшественниками задачи стало возможным лишь в поэзии социалистического реализма.

Кто же он, этот читатель или слушатель Неруды, для которого пишет поэт, обращаясь к нему в каждой своей строке, тот, которому он выстроил "жилище од"? Он не абстрактный "человек вообще": так же как и Неруда, он живет у самого океана, знает голоса всех чилийских птиц; весна приходит к нему в октябре, а ночь зажигает над его головой созвездие Южного Креста. Он труженик, нищета и голод знакомы ему не по книжкам, своими руками добывает он медь из недр земли, ловит рыбу, строит дома. Он наш современник: трагедия Хиросимы, бессмертный подвиг Ленинграда близки его сердцу. И это он - простой человек - выступает в одах как основа всех основ. В нем поэт открывает цель и меру всех вещей, больших и малых, простых и сложных. Ни одна из этих вещей не существует для Неруды сама по себе: только человек своим трудом и борьбой дает им смысл и значение.

Интересно отметить, что большой советский поэт Владимир Луговской, последние книги которого многими чертами близки творчеству Неруды, своим путем пришел в "Поэме о вещах" к такому же решению этой темы:



Я славил вещи честные, простые,
Потертые, зазубренные, в пятнах,
В царапинах, в заплатах, в старой штопке,
На них лежали руки человека,
Они служили молча человеку,
И человек служил для них объемом,
Поверхностью и целью.





стр. 67


--------------------------------------------------------------------------------

Неруда не знал этих стихов, создавая свои "Оды изначальным вещам". Но он словно перекликается с ними в строках:



Ведь и в хлебе
ищу я не форму его:
я люблю его вкус, я кладу его в рот, -
и я вижу пшеницу,
поля и колосья,
зеленое платье весны,
и посевы, и воду;
и вот почему,
если вижу я хлеб,
я вижу всю землю, всю воду,
человека я вижу.
Так проверяю я все,
потому что ищу я повсюду
тебя.





("Ода простому человеку", перевод О. Савича)

Тому же искусству учит поэт и своего читателя: за каждой вещью искать человека, любое явление мерить человеческой мерой. Ну, а сам человек, - можно ли познать его сущность и как в свою очередь познается она? Только не в одиночку, отвечает Неруда, не путем созерцательного самоанализа. Он смеется над теми поэтами, которые, как сам он когда-то, всецело заняты собственным "я":



...только они
по улицам ходят,
да еще их Прекрасная Дама,
и больше никто;
ни типографы,
ни рыбаки,
ни строители;
никто не срывается
с шатких лесов;
никто не страдает,
не любит, -
только бедный мой брат -
поэт.





("Человек-невидимка" перевод О. Савича)

Человек неотделим от общественной практики. И Неруда требует от читателя: осознай себя частью твоего народа, найди свое место в общей борьбе:



Ты знаешь,
что там творят?
Ты знаешь?
С кем ты согласен?
С кем?
Если что-то случилось -
в этом
есть и твоя вина!
А если не знаешь,
тебя сейчас
предупреждаю:
знай, ты не можешь
быть безучастным.





стр. 68


--------------------------------------------------------------------------------



...Разве не знал ты
бесчисленных глаз людских,
не входил
в кухню,
в барак или в поезд,
не видел скрытого света,
не видел, что руки
тех, кто приходит
и кто уходит,
это -
не просто чужие руки,
а руки тех,
кто ищет тебя?





("Ода солидарности", перевод С. Северцева)

Таковы некоторые исходные принципы, провозглашенные самим поэтом и положенные в основу его нового стихотворного цикла. Как же осуществляются эти принципы в его творчестве, как воплощаются они в одах Неруды?

"Ода воздуху" начинается так:



Я шел по дороге
и встретился с воздухом,
поклонился ему и сказал
с уважением:
"Рад я,
что ты в этот раз
покидаешь прозрачность свою, -
теперь мы с тобой побеседовать сможем".





(Перевод О. Савича)

Непринужденная фантастика этого начала вызывает в памяти другое, хорошо нам известное стихотворение - "Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче". Дело не только в сходных "обстоятельствах" (Маяковский беседует с солнцем, а Неруда - с воздухом) и не только в сходстве тона этих поэтических бесед, которые ведутся, так сказать, запросто, "совсем освоясь". Дело прежде всего в общности мироощущения, воплощенного в этих двух разных стихотворениях, - радостного и ясного мироощущения человека, для которого в еще большей степени, чем для тургеневского Базарова, "природа не храм, а мастерская".

Однако "Ода воздуху" преследует совсем иную цель, нежели стихотворение Маяковского. Для Маяковского встреча со светилом при всей великолепной конкретности изображения этой встречи являлась лишь поводом для шутливого, хотя и вовсе не шуточного разговора о поэзии, о великом долге поэта, призванного



светить всегда,
светить везде
до дней последних донца.





У Неруды есть "Ода поэзии", и выраженные в ней мысли о долге поэта очень близки именно этим мыслям Маяковского. Но

стр. 69


--------------------------------------------------------------------------------

в "Оде воздуху" его прежде всего занимает разговор о самом воздухе как таковом.

Вот "портрет" воздуха:



Неутомимый,
танцуя, он ветки качнул,
смехом своим
с подошв моих пыль отряхнул,
паруса голубые поставил
на синем своем корабле,
поднял веки (из легкого бриза они)
и стал меня слушать.





(Перепад О. Савича)

Можно ли представить себе этот образ зрительно? Едва ли. Это и словно бы одушевленное существо - ведь поэт с ним разговаривает, но что это у него за парусное оснащение? Что за "веки из бриза"?

Если какой-нибудь художник попытался бы нарисовать этот образ, следуя данному Нерудой описанию, у него получилась бы либо полная бессмыслица, либо тяжеловесная аллегория. Но в том-то и дело, что поэт вовсе не желает, чтобы мы представляли себе этот образ зрительно! Представление, которое стремится вызвать у нас Неруда, - это поэтическое представление особого рода, не переводимое в точности на язык другого искусства, будь то живопись, музыка или кино.

Все эти черты - и парусная оснастка, и веки из бриза, и "стеклянный скелет" воздуха (опущенный в переводе) - непередаваемые ни на полотне, ни в прозаическом повествовании, соединяются, сливаются в поэтическом образе для того, чтобы породить у нас поэтическое представление о той подвижной, изменчивой, прозрачной, до невесомости легкой стихии, которой посвящена ода. Поэт мог бы, конечно, сделать этот образ более отчетливым, предметным или даже, как делалось встарь, персонифицировать воздух, представив его в виде аллегорической человекоподобной фигуры. Но такой образ не мог бы иметь всех тех реальных свойств и качеств воздуха, которые ему действительно присущи, а потому и необходимы в этой оде.

Для Неруды воздух - это прежде всего стихия, питающая всю жизнь на земле. Следуя правилу - во всем находить человека, он и воздух вовлекает в мир человеческой деятельности, в круговорот общественных отношений. В царстве собственников воздух - это едва ли не единственное, что еще не подвластно растлевающим законам этого царства, не стало объектом захвата, предметом купли-продажи, каким стали там даже вода и свет:



Вода продалась,
и я видел,
как в водоемах,
в пустыне,





стр. 70


--------------------------------------------------------------------------------



иссякли последние капли,
а бедные люди, народ,
шли по песку,
шатаясь от жажды.
Я видел, как свет по ночам
распределяли:
весь свет - богачам
в их дома, -
там в новых висячих садах
все стало зарей;
а всю темноту -
в страшный мрак переулков;
оттуда выходит,
как мачеха, ночь
с кинжалом в руке,
с глазами совы;
и крик, а за ним преступленье
вырастают и гаснут,
проглочены мраком.





Разве не отнимают современные торговцы смертью последних средств к существованию у миллионов людей, для которых роскошью оказывается, наконец, сама жизнь? Разве не угрожают они самому их существованию? Что же удивительного в той страстной просьбе, с которой обращается Неруда к воздуху:



Нет, воздух,
не продавайся,
не продавайся!
Пусть тебя не отводят, как воду,
пусть тебя не погонят по трубам,
пусть тебя не запрут,
пусть тебя не сожмут,
пусть тебя не загонят в таблетки,
пусть в бутылке тебя не убьют!





Сама по себе просьба "не продаваться", обращенная к воздуху, еще не выражает общественной позиции автора. Она могла бы прозвучать в стихах и такого поэта, которого возмущает торгашеская проза буржуазного общества только потому, что она уродлива, безнравственна, неэстетична. Однако в поэзии Неруды воплотились прежде всего живые мысли и страсти тружеников. Поэт обращается к воздуху от имени



тех, кто живет у реки,
тех, кто в горах
камень дробит,
кто доски сбивает,
шьет платье,
сахарный рубит тростник,
землю долбит.
Поэтому я и хочу,
чтоб дышали они.
Все, что есть у них, - ты.





стр. 71


--------------------------------------------------------------------------------

Именно в том, что воздух не подвержен законам собственников и даже в их корыстном мире остается общим достоянием, находит Неруда его поэтическую сущность. Но этим он не ограничивается. Познавший законы исторического развития, поэт видит в этой "всеобщности" воздуха, то есть в том, что сегодня делает его исключением, - великую норму завтрашнего дня. И вот уже образ воздуха вырастает в поэтическое предвестие грядущего строя:



День придет, он, конечно, придет:
освободим мы
воду и свет,
человека и землю.
Все будет - для всех,
как ты.





Но поэт - не прорицатель, ему недостаточно только предсказать наступление будущего. Его стихи - и это характерно не для одной "Оды воздуху", а и почти для всех других од - дышат живым предчувствием этого будущего, заражают радостной уверенностью в его неизбежной победе. "Ода воздуху" завершается светлыми и бодрыми строками, снова заставляющими вспоминать "Необычайное приключение..." Маяковского. Так же как он братался с солнцем, Неруда братается с воздухом, и если Маяковский обязуется вместе с солнцем "светить - и никаких гвоздей!", то Неруда надеется, что его поэзия станет такою же необходимой и доступной всем людям, как воздух. Поэт говорит, обращаясь к воздуху:



Мы выйдем в морские просторы,
на горы поднимемся вместе.
Мы с тобою пойдем
к новой весне -
она расцветает уже, -
и дыханием ветра
и песни
будем мы раздавать
цветы, ароматы, плоды
и воздух
грядущего дня.





Конец "Оды воздуха", не теряя ничего в своем оптимизме, мог бы, пожалуй, быть и менее спокойным, менее умиротворенным. Прекрасное будущее не придет само по себе, за него нужно бороться, и, стало быть, необходима не только уверенность в наступлении этого будущего, вдохновенно высказанная в оде, но и воля к борьбе за него, которая выражена все же много слабее. Мы обращаем внимание на эту особенность потому, что она в известной мере присуща и другим одам Неруды. Их радостная атмосфера кажется порою слишком уж безоблачной, очищенной от того грозового электричества, которым в действительности насыщен воздух наших дней...

И тем не менее трудно остаться равнодушным, читая это революционное и по содержанию и по форме стихотворение, которое

стр. 72


--------------------------------------------------------------------------------

вместе с другими "Одами" смело прокладывает новые пути в испано-американской (и не только в испано-американской) поэзии, беспредельно расширяя познавательные и выразительные возможности стиха. Достоянием поэзии здесь становятся такие мысли и идеи, которые еще недавно могли быть переданы только на языке философии. А между тем в "Одах" они выражены необычайно простыми и ясными словами. В очень определенном и, казалось бы, в высшей степени нейтральном к общественной жизни явлении действительности поэт неожиданно, дерзко и в то же время очень просто и убедительно раскрывает целый мир общественных отношений и противоречий. Принципиальное значение этого творческого открытия несомненно.

Посвящая свои оды вещам, окружающим человека, стремясь помочь этому человеку по-новому увидеть все то, что составляет основу его повседневного бытия, Неруда не мог пройти мимо темы труда. Развитие этой темы в новом цикле его стихов заслуживает самого пристального внимания.

В современной испано-американской поэзии, как и вообще в современной поэзии капиталистических стран, тема труда по совершенно понятным причинам занимает более чем скромное место. Поэты здесь редко обращаются к образам труда, а если обращаются, то почти всегда лишь затем, чтобы выразить то отношение к труду-несчастью, труду-проклятью, которое является естественным для угнетенных народных масс. В эпоху империализма фольклорные героические традиции изображения труда в литературе буржуазных стран почти исчезают.

Возрождение этих традиций стало одним из важнейших путей становления литературы социалистического реализма. Говоря о необходимости "пересмотра отношения поэзии к природе и пересмотра всех главнейших тем старой поэзии"1, Горький горячо призывал поэтов к тому, чтобы ярко раскрыть красоту и величие человеческого труда - основного рычага культуры.

И действительно, тема созидательного творческого труда давно уже стала одной из ведущих тем советской поэзии. Это прежде всего отражает то возрождение героических традиций труда, тот расцвет нового, сознательного, хозяйского отношения к труду, которое является одним из важнейших факторов развития советского общества.

Но поэты социалистического реализма, живущие и работающие сегодня в условиях капиталистических стран, могут ли они в этих условиях пытаться изобразить в своем творчестве труд не только как проклятие, могут ли они раскрыть и воспеть поэзию труда?


--------------------------------------------------------------------------------

1 "Горький о литературе", "Советский писатель", М. 1953, стр. 527.



стр. 73


--------------------------------------------------------------------------------

"Оды изначальным вещам" свидетельствуют о том, что сегодня даже поэт, живущий в капиталистической стране, если он вооружен новым, сознательно революционным отношением к миру, испытывает потребность по-новому рассказать о человеческом труде, воспеть его созидательную мощь.

Говорит ли Неруда об океане или об атоме, обращается ли он к меди или к древесине - ему не свойственна ни покорность перед природой, ни пассивная, созерцательная позиция. Нет, он всегда человек-труженик, который познает природу в труде, покоряет и преобразует ее. Глядя на слитки меди, он видит "шахтеров, гордых и широкоплечих, опускающихся в преисподнюю шахт", и та самая древесина, в сокровенную сущность которой безуспешно пытался проникнуть Неруда-юноша, теперь послушно раскрывает перед ним свои тайны:



Там, в лесу,
все дремало
под мокрой листвой,
когда человек,
поясницу сгибая
и топор занося,
клевать принимался
величие чистое
дерева,
и оно
рушилось,
рушился грохот и аромат,
превращаясь
в строенье, в прекрасные формы -
в творенье
человеческих рук.

...Я вижу,
как из тебя вырываются
на свободу,
словно голуби в простор океана,
крылья книг,
бумага завтрашних дней,
чистая книга для чистого человека,
который будет жить
завтра
и который сегодня
рождается под пенье пилы,
под взрывы света, звука и крови.





("Ода древесине", перевод М. Ваксмахера)

В строках, посвященных образам труда, особенно сильно ощутима преемственная связь Неруды с Уитменом - одним из немногих певцов труда в литературе прошлого века. Но не менее явственна и существенная разница. Восхищение всепобеждающей силой труда у Неруды нигде не становится его фетишизацией, не превращается в культ техники, как это случается порою в стихах Уитмена. Прославляя трудовую деятельность человека, чилийский

стр. 74


--------------------------------------------------------------------------------

поэт никогда не забывает о том, как калечит и уродует эту деятельность капиталистический строй, чудовищно извращая ее смысл и плоды:



Со скалистой горы
я тебя вопрошаю,
мой народ:
для этого ль ты
в мучениях медь добывал,
чтобы стала она
смертоносным циклоном,
летящим, как буря,
несчастьем,
чтоб, как лава, сжигала она
несметные жизни
рабочих людей, -
братьев,
которых ты, может быть,
даже не знаешь,
жизни братьев,
разбросанной в мире
человеческой нашей семьи?





("Ода меди", перевод В. Державина)

В стихах Неруды постоянно присутствует живое представление о завтрашнем дне - том будущем, которое освободит человеческий труд, вернет ему истинное его назначение. Ясное сознание того, что это будущее должно победить, и радостная вера в эту победу позволяют поэту с такой уверенностью отдавать приказания атому и предсказывать океану его завтрашнюю судьбу:



...мы волны разрежем
ножом огневым,
на коне электрическом
вспрыгнем на пену,
с песней
мы вглубь погрузимся
до самого дна твоего.
Атомной нитью
мы опояшем тебя.
Мы посадим
в подводном саду
растенья
из цемента и стали.
...Но это наступит, когда
мы, люди,
наши вопросы решим -
большие,
великие наши вопросы.





("Ода морю", переход О. Савича)

Некоторые стихотворения посвящены людям определенных профессий - "Ода спокойному каменщику", "Ода прачке". Воспевая самый обыкновенный, самый будничный труд людей, Неруда стремится, ничего не приукрашивая, раскрыть подлинную внутреннюю красоту этого труда, не "опоэтизировать" его искусственно,

стр. 75


--------------------------------------------------------------------------------

а извлечь поэзию из его действительного содержания. Поэзию труда неутомимой прачки, которая своими измученными руками возвращает чистоту и свежесть чужому белью и всем человеческим теплом своей доброй работы противостоит "тяжелому, жестокосердному холоду ночи". Поэзию размеренной и спорой работы спокойного каменщика, под руками которого вырастал дом и



с каждым движеньем
спокойных ладоней
материя
преображалась...





(Перевод С. Северцева)

В их скромном труде, необходимом для всех людей, в том, с каким совершенством владеют они своим мастерством, поэт видит пример и для своего творчества:



Что за урок
мне преподал своею работой
этот спокойный каменщик!





Почти каждый, кто писал об "Одах изначальным вещам", отмечает, что они и проще и доступней всего, что было создано поэтом до сих пор. Необходимо подчеркнуть, что этой простоты Неруда достигает, не отказываясь ни от одного из своих творческих принципов, ни от одного из тех начал, которые определяют неповторимое своеобразие его стихов. Мы узнаем в "Одах" все того же страстного и непокорного поэта, который изо всех видов художественного освоения мира признает для себя возможным лишь один - лирику. Мы видим, что поэзия Неруды по-прежнему выражает скорее процесс этого лирического освоения мира, нежели его законченные результаты, - поэт нередко словно даже пренебрегает завершенностью стиха, жертвует отделкой формы ради того, чтобы донести до читателя свою поэтическую мысль именно в том виде, в каком она рождается, во всей ее свежести и "нетронутости". Стремясь к максимальной непосредственности выражения чувств, поэт еще решительнее отбрасывает все "вторичные поэтические признаки" - размеры, рифмы, аллитерации. Порою его стихи держатся на одном ритме, на неожиданных сочетаниях обычных слов. Неруда никогда не "упрощает" и не "облегчает" своих стихов. Их простота естественна, такими они выходят из его сердца. Источник этой простоты - в неразрывном единстве поэта с народом, в ясности его мировоззрения, в чистоте и цельности его поэтического чувства.

Одна из характерных особенностей поэзии Неруды состоит в том, что образы этой поэзии далеко не всегда бывают непосредственно пластическими, осязаемыми, зримыми, - зачастую они строятся не столько на сопоставлении конкретных предметов и

стр. 76


--------------------------------------------------------------------------------

явлений, сколько на сопоставлении тех представлений, ощущений, чувств, которые вызваны этими явлениями и предметами. Так, когда он говорит о рыбе: "холодная, быстрая, как влажная молния", то образ этот рождается из дерзкого сочетания представлений о влажности рыбы с тем впечатлением стремительной быстроты, которое вызывает молния.

Такие образы налагают на их автора особенную ответственность. Их правдивость и "доходчивость" всецело зависят от того, до какой степени субъективные представления поэта отвечают объективному содержанию вызвавших их явлений, насколько личные чувства поэта могут быть разделены его читателями. В зависимости от этого такие образы либо сумеют обогатить восприятие читателей и доставить им эстетическое наслаждение, либо, напротив, воздвигнут стену непонимания между поэтом и читателями.

В ранний период творчества Неруды его трагическое и болезненное мироощущение порождало все более субъективистские, все более произвольные образы; его поэзия приобретала непроницаемый - "герметический" - характер. И хотя в таких образах, как "нити, сплетенные забытьём и слезами", или "время, дремавшее долгие годы под колоколами", поэт отражал свое отношение ко вполне реальной действительности, смысл этих образов почти полностью ускользал от непосвященного читателя. Теперь по-иному. Мысль поэта не блуждает в замкнутом кругу чисто личных ассоциаций, а устремляется к самой сущности явлений; чувства, владеющие поэтом, не отделяют его от других людей, а сближают его с ними, потому что это чувства, общие с народом. И поэтому даже те образы его поэзии, которые отнюдь не пластичны, становятся ясными, простыми, доступными самому неискушенному читателю. Вот, например, целая серия таких нанизанных на общую основу, типично "нерудовских" образов:



Радость -
зеленый листок,
залетевший в окно,
крошечный,
вот-вот родившийся
свет,
слона трубный зов,
самородок сияющий,
порою -
мгновенная вспышка,
но
вернее -
насущный наш хлеб,
свершенье надежд,
исполнение долга.





(Перевод О. Савича)

Сохраняя особенности своего поэтического видения мира, Неруда в то же время еще шире, чем в предыдущих книгах, исполь-

стр. 77


--------------------------------------------------------------------------------

зует в "Одах изначальным вещам" некоторые приемы народного творчества. Уже сам подчеркнуто импровизационный характер этих од, откликающихся на различные впечатления окружающей жизни, имеет в себе нечто общее с традицией чилийских народных поэтов, которые и сегодня еще бродят по дорогам своей страны, слагая стихи "на случай", рассказывая в них о самых разнообразных событиях - землетрясениях, пожарах, свадьбах, забастовках... Этим народным поэтам Неруда посвящает одну из своих од.

Обращается Неруда и к традициям индейского фольклора, не раз используя анимистические образы этого фольклора. Иногда это даже носит характер прямого подражания; так, например, в "Оде солнцу" поэт говорит, обращаясь к светилу: "Смотреть хочу на тебя глазами старой Америки", и далее действительно следует вереница метафор, в каждой из которых изображается солнце таким, каким его видит наивно поэтическая натура не затронутого современной цивилизацией индейца: "стремительный гуанако", "кукурузы спелой початок", "тигр-прародитель", "небесный вулкан" и т. д. Но еще чаще, отталкиваясь от "индейских образов", поэт наполняет их новым содержанием, развивая на древней традиционной основе свое, революционное понимание мира. Пример этому - "Ода морю", где, нарисовав вполне фольклорный образ "отца нашего - океана" и от имени рыбаков обратившись к этому океану с выдержанной в столь же традиционном духе мольбой о ниспослании благ насущных, Неруда затем круто меняет направление поэтической мысли. Стихотворение заканчивается гордыми словами, полными непоколебимой уверенности в победе людей надо всеми стихиями природы:



Мы заставим тебя, океан,
и тебя мы заставим, земля,
творить чудеса,
потому что мы сами
и наша борьба -
это чудо.





(Перевод О. Савича)

Формы нерудовских од необычайно разнообразны. Мы встретим здесь и оду-призыв, и оду-рассказ, и оду-исповедь, и оду-беседу, и даже оду-раздумье... И в каждом случае особый тон, особый ритмический рисунок, особый образный строй. В "Оде огня", где звучит гимн непокорной стихии огня, - страстный, напряженный ритм, щедрое, буйное образотворчество. В "Оде прачке" - однообразный, почти монотонный ритм, как бы следующий движениям стирающей женщины, настойчивое повторение одних и тех же слов, редкие и потому особенно действенные образы:



Словно звезда одинокая в небе полночном,
прачка ночная светилась, горела,
терла и мыла,
и отжимала,





стр. 78


--------------------------------------------------------------------------------



в зимнем молчанье
стирала
прачка ночная,
в холоде ночи - стирала,
в тяжелом и жестокосердном
холоде ночи
стирала и снова стирала
бедная прачка.





(Перевод Б. Слуцкого)

В некоторых одах Неруда идет к своей цели через развертывание основного, "стержневого" поэтического образа во всем его богатстве, обнаруживая в этом образе все новые и новые черты и свойства. Так написана "Ода воздуху". В других случаях поэт пользуется совершенно иными средствами, мягко, почти незаметно и в то же время властно покоряя читателя искренностью своего чувства. Так построена короткая "Ода надежде". Приводим ее полностью в переводе О. Савича, очень хорошо передающем своеобразие подлинника:



Над морем сумерки...
Вот середина жизни.
На виноградины
похожи волны;
небо одиноко.
Меня все это наполняет,
переполняет:
и море - целиком,
и небо - целиком
движение,
пространство,
валов отряды
в белых шапках пены,
земля оранжевого цвета,
горящий пояс
умирающего солнца,
все, все
подарки жизни,
и птицы,
летящие поспешно к снам своим,
и море, море,
и запах
изумительный,
и соли звучный голос...





Трудно объяснить, как именно получается, что все, о чем сказано в этих скупых строках, - и торжественная красота заката над морем, и состояние человека, сердце которого переполнено этой красотой, и возникающие раздумья о неувядаемой прелести жизни, и счастье "быть на земле человеком", - как все это, соединяясь вместе, рождает в душе то чувство, которому посвящена ода- тревожное и радостное чувство надежды. Но это происходит, и тогда поэт одним рывком поднимает глубоко лирическое, почти

стр. 79


--------------------------------------------------------------------------------

интимное чувство на высоту огромного общественно-исторического обобщения:



Мы,
люди,
у воды живем
в борьбе,
в надежде;
у моря мы живем
надеждой.
И волны суше повторяют:
"Все, все свершится".





Не все стихотворения в новом цикле Неруды равноценны - есть среди них и малозначительные. Порой поэту изменяет чувство меры, его ненасытный интерес к явлениям и вещам начинает граничить с неразборчивостью. Подобно ребенку, направляющему увеличительное стекло на все, что ему ни попадается, Неруда обращает свои оды ко всему, что хотя бы случайно оказалось в его поле зрения, - к мылу, к помидору, к зубу кашалота... Но не изо всякой вещи можно высечь огонь, не из каждого предмета удается извлечь его поэтическую сущность, и когда этого не получается, раскрытие сущности подменяется тем, что обычно чуждо Неруде, - приукрашиванием, риторикой...

Есть у Неруды и такие оды, темы которых сами по себе значительны, но их поэтическое воплощение представляется спорным. Таковы, например, две "Оды книге". Первая из них, которую следовало бы, вернее, назвать "Одой против книги" (разумеется, против книжной, оторванной от жизни литературы), начинается словами:



Книга, когда я тебя закрываю,
я жизнь открываю.





Почувствовав, по-видимому, всю несправедливость столь одностороннего решения темы, Неруда написал вторую "Оду книге", прославляющую книгу - великое создание человеческого ума, хранилище знаний, опыта и чувств многих поколений. Но такой, можно сказать, метафизический подход отомстил за себя: обе оды, посвященные одна положительной, другая отрицательной сторонам одного и того же явления, не смогли заменить единственной, но такой, в которой это явление было бы раскрыто во всей его диалектической сложности.

Если бы автор более строго и взыскательно отобрал стихотворения для своих новых книг, значение всего, сделанного им в этих книгах, выступило бы еще рельефнее и нагляднее.

А сделано многое. Впервые в испано-американской поэзии создана философская лирика, вдохновляемая великим учением марксизма. Написаны стихотворения, понятные простому человеку, чер-

стр. 80


--------------------------------------------------------------------------------

пающие свои темы в мире, окружающем этого человека, передающие те же чувства, которые он испытывает, и в то же время это такие стихотворения, которые учат сознательно революционному отношению к жизни, заставляют по-новому видеть мир и побуждают читателя найти свое место в нем.

В "Одах изначальным вещам" Неруда дает бой современным декадентам на той самой территории, которую некоторые из них облюбовали для себя в последнее время. Как известно, понятие "вещности" написали на своем знамени французские "шозисты", призывающие отказаться от попыток проникнуть в сущность явлений внешнего мира. Действительность они воспринимают и изображают как беспорядочное скопление мертвых вещей, непостижимых для человека и чуждых ему.

С "шозистами" можно согласиться в одном: да, глядя на мир их глазами, стоя на их позициях, и впрямь бесполезно стараться понять что-либо в этом мире. Но напрасно пытаются они возвести собственную беспомощность в ранг всеобщего закона. Вопреки этим попыткам Пабло Неруда убедительно демонстрирует могучую силу коммунистического мировоззрения, вооружающего поэзию даром подлинного ясновидения, наделяющего ее умением открывать бесконечно богатое содержание в явлениях природы и общественной жизни, в обыденных предметах и простых вещах.

Новаторское значение "Од изначальным вещам" выходит далеко за пределы чилийской и вообще испано-американской поэзии. Лучшие из этих од вместе с такими произведениями последних лет, как "За далью - даль" Твардовского и "Середина века" Луговского, как "Неоконченный роман" Арагона и стихи из книги "Голубка летит к народу" Гильена, принадлежат к достижениям всей мировой поэзии социалистического реализма.

стр. 81