Еще недавно имя А. Афиногенова почти не встречалось на страницах печати. В театрах шли только "Машенька" и "Мать своих детей". Из сборников пьес драматурга попеременно исключались "Чудак" и "Страх", в предисловиях об Афиногенове писали как о человеке несомненно талантливом, но постоянно ошибавшемся, увле-


--------------------------------------------------------------------------------

А. Н. Афиногенов. Статьи. Дневники. Письма. Воспоминания (Составитель и редактор А. Богуславский), "Искусство", 1957, 370 стр.

А. Караганов, Александр Афиногенов. "Советский писатель", 1957, 195 стр.



стр. 213


--------------------------------------------------------------------------------

кавшемся то одной ложной теорией, то другой. В университетских курсах его имя называли скороговоркой, в диссертациях его пьесы рассматривались как пример дурного влияния сначала пролеткульта, затем РАППа и т. д. Критики по инерции писали, что главный герой "Чудака" Волгин - "беспочвенный мечтатель", "человек, трагически опередивший свое время", "чудак", а пьеса "Страх" - большая неудача писателя, результат влияния рапповских теорий1.

В 1952 году вышла монография А. Богуславского "Афиногенов А. Н. Очерк жизни и творчества". Эта книга - первый обобщающий труд, посвященный драматургии А. Афиногенова. Но и она существенно не изменила положение, так как, анализируя произведения писателя, автор монографии приходил к противоречивым выводам. Так, считая пьесу "Чудак" значительным явлением в драматургии 20-х годов, крупным шагом в творческом росте писателя, исследователь утверждал, что центральный образ пьесы "был глубоко ошибочным, и это привело к отступлению от жизненной правды" (стр. 41). Неверно оценивая такие пьесы, как "Чудак" и "Страх", А. Богуславский приходил к выводу, что драматург только в последних пьесах приближался к творческой зрелости.

Недавно из печати вышли сразу две книги: "А. Н. Афиногенов. Статьи. Дневники. Письма. Воспоминания" и очерк А. Караганова "Александр Афиногенов".

Обе книги проникнуты единым стремлением: рассказать не только о драматургии Афиногенова, его творческом пути, но и об Афиногенове-человеке. Эта задача, несомненно, выполнена.

В книге, вышедшей в издательстве "Искусство", собраны наиболее важные статьи драматурга, печатавшиеся в газетах и журналах 20 - 30-х годов, дневники и записные книжки, переписка с писателями, деятелями театра, родными, воспоминания об Афиногенове Вс. Вишневского, Б. Горбатова, К. Федина, Б. Ливанова и других.

Книга эта не может оставить читателя равнодушным. Дневник и записные книжки - в них не только наброски будущих пьес, услышанное где-то меткое слово, заметки о литературе, здесь весь человек, его характер, его мысли, интересы, впечатления от людей, событий, словом - внутренний мир писателя.

28 октября 1946 года, выступая на вечере памяти драматурга, Вс. Вишневский говорил: "Когда будут опубликованы его дневники, вы поймете, какое внутреннее богатство и какая чистота были в этом человеке". Сегодня дневники, пусть не все, опубликованы, и мы можем убедиться: Вишневский был прав. Со страниц книги встает образ писателя, стремившегося каждой своей строкой служить народу. В его лучших произведениях герои высказывались и спорили по самым важным и острым вопросам времени. Вот почему пьесы Афиногенова всегда вызывали большой интерес у зрителей. Это был писатель упорного характера, никакие неудачи и несчастья не могли сломить его. Оклеветанный, несправедливо исключенный из (партии, Афиногенов сохранил глубокую веру в народ и партию. В тяжелое время когда он в течение нескольких месяцев был лишен партийного билета), Афиногенов записывает в своем дневнике: "Первое сентября. Через два месяца - двадцатая годовщина! И снова забывается все мелкое и личное перед этой датой...


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. Сб. "Великая сила труда", Л. 1954. С. Кара, "Новый герой", стр. 370, И. Альтман, избранные статьи, "Советский писатель", 1957, стр. 408.



стр. 214


--------------------------------------------------------------------------------

И сколько перемен, сколько нового и непередаваемо величественного в этих двадцати годах. Сегодня мена будут исключать из Союза. Но мне трудно даже представить себе это, чтобы взволноваться или расчувствоваться...

... А писать я все равно не смогу перестать - будет ли у меня билет Союза или нет" (А. Н. Афиногенов. Статьи. Дневники. Письма. Воспоминания, стр. 149 - 150).

В связи с опубликованием дневников и записных книжек А. Афиногенова нужно сказать о той "традиции", которая установилась в критических работах о советских писателях. Раскрывая книги наших литературоведов, читатель часто с досадой замечает, что жизнь того или иного писателя, его личность, характер, неповторимые человеческие черты остаются или совершенно нераскрытыми, или обрисованы в самых общих чертах. Слов нет, общность мировоззрения советских писателей, их во многом общие судьбы в трудные для народа дни гражданской войны, годы строительства социализма или период Великой Отечественной войны, кровная связь с народом определяют их жизнь и, творчество как деятелей советской культуры. Однако рассматривая только эти общие черты в жизни и творчестве советских писателей, исследователь никогда не сможет глубоко понять и объяснить художественную специфику творчества каждого из них. Только постигнув глубоко своеобразный внутренний мир писателя, постигнув особенности его творческого и жизненного пути, можно понять закономерность появления тех или иных замыслов, ход работы над ними. Важно увидеть живое лицо писателя, познать его жизнь, его сомнения и веру, горести и радости, каждая из которых не только факт его личной жизни, но и творчества, ставшего достоянием всего народа.

Для решения этой задачи чрезвычайно существенно издание таких книг, как "Глаза земли" М. Пришвина, "Записные книжки" Эффенди Капиева, как рецензируемый сборник.

Отобрать из огромного рукописного наследия наиболее важное для понимания сложного процесса идейно-творческого развития А. Афиногенова - задача нелегкая. При самой положительной оценке сборника нужно сказать, что при отборе материала не всегда удачно отделено существенное от второстепенного. Так оказались исключенными чрезвычайно важные записи 1929 года (этапного в развитии Афиногенова-драматурга) - о подводном течении в драме: "Не только иллюстрировать данное слово, но обнаружить подводное течение чувств, которые это слово выбросили. Можно написать: "Как воют, собаки!" А чувствовать: "Как я люблю вас"; о романтизме: "Разоблачить романтизм: 1) доказав, что действительность лучше всяких романтических мечтаний, 2) разоблачить, но сказать все же, что действительность наша беднее и скупее, чем мечта"1.

Полностью выпали из раздела 1930 года многочисленные наброски, сюжетные схемы пьесы "Страх", показывающие, как развивался замысел "Страха" от бытовой пьесы к философской драме. В результате полторы странички, отведенные 1930 году, оказались заполненными менее значительными записями драматурга.

В дневниках и записных книжках 30-х годов много размышлений по поводу рассказов и пьес А. Чехова. В книге приведены лишь две записи: о повести "Степь" и рассказе "Новая дача". Самые же важные для выяснения того, что интере-


--------------------------------------------------------------------------------

1 Архив А. Н. Афиногенова в ЦГАЛИ, ф. 2172, ед. хр. 110.



стр. 215


--------------------------------------------------------------------------------

совало Афиногенова в драматургии Чехова, оказались выпущенными: "В характере сценическом все же всегда надо выделять основную линию, даже для главных персонажей. "Три сестры". Соленый, Чебутыкин, Наташа, Ирина... как все они ясны, потому что Чехов берет какую-то одну линию для каждого и ведет ее, даже не видоизменяя, а так из акта в акт одни и те же, несмотря на прошедшие годы. И отвратительная мещанка Наташа уже в первом акте со своим зеленым поясом на розовом платье... (а потом уже она учит сестер, как надо одеваться). Федотик дарит карандашики, книжечки, сувенирчики из акта в акт. И ему веришь. Потому, что в целом - дана яркая гамма характеров. Не просто собрать в пьесу злых и добрых, скупых и щедрых, ревнивцев и рассеянных, а доказать - почему именно такой подбор характеров сделан. Как в симфонии, где не просто куча скрипок, фаготов и басов, а каждому свое определенное место"1.

Почти совершенно исключены записи Афиногенова о Льве Толстом. Своеобразие и сложность записей заключается в том, что они иногда ведутся от третьего лица. Их можно считать заготовками для будущей работы над романом, наброском сложного образа героя романа - человека 30-х годов: "Читая Толстого, понимал, почему люди оставляли все и шли за ним... И опять читал он книгу, полную жгучей правды о человеческом сердце и хотел быть чище сам и к людям относиться по-иному... Только вот не настало еще время, когда он мог с улыбкой бросить все нажитое им - хорошую квартиру, еду, положение - и уйти в неизвестность, чтобы начать все заново"2.

А можно считать, что в этих записях отразилось чувство неудовлетворенности собой, которое Афиногенов особенно остро испытывал в 1936 году. (Сравнить с записью 1936 года: "Во весь рост стала проблема - в этом году впервые так остро - кто ты есть и чего добиваешься в жизни"). Решить этот вопрос - задача исследователя творчества А. Афиногенова, но пройти мимо него нельзя.

Исключенными оказались страницы дневников, посвященные А. Куприну, Г. Успенскому. Нет в сборнике и своеобразных тетрадей, которые Афиногенов называл психолабораториями; а между тем в них содержатся интересные мысли драматурга о природе конфликта ("Материал - это конфликт воззрений, воплощающихся в ряде характеров"; или: "Драматургия начинается там, где завязывается борьба. Конфликт - основа драмы"), о юморе ("Юмор - необходимое свойство драматурга. Сочетать высокопарные фразы с дыркой на чулке"), о принципах типизации ("В человеке, хотя бы в зачатке, живут все возможные для человека чувства. Выделить главенствующие - задача типизации, но нельзя забывать и остальные") и т. д.

В предисловии к сборнику составитель оговаривается, что записи из дневников приводятся часто не целиком, а в выдержках, то же относится к записным книжкам и письмам. Однако следует сказать, что некоторые сокращения несколько меняют смысл афиногеновских записей. Например, записная книжка 1933 - 1934 годов начинается размышлением о пьесе "Ложь": "Итак, пьеса умерла. Надо начинать заново. Было время отдохнуть и растериваться, теперь считают на другие масштабы..." В книге приведена только часть записи. А из продолжения ее видно, что отно-


--------------------------------------------------------------------------------

1 Архив А. Н. Афиногенова в ЦГАЛИ, ф. 2172, ед. хр. 110.

2 Там же, ед. хр. 126.



стр. 216


--------------------------------------------------------------------------------

шение Афиногенова к критике его пьесы было очень сложным, во многом неверным.

Сборнику предпослан краткий обзор творчества А. Афиногенова, написанный А. Богуславским и А. Сокольской. Не совсем ясна цель его. Драматургии отведены, по существу, четыре страницы, о пьесах говорится настолько общо, что формулировки подходят к самым разным пьесам. Так, об идейном содержании "Далекого" и "Матери своих детей" сказано, что новые пьесы Афиногенова были "посвящены проблемам идейного и нравственного воспитания советских людей, преодоления капиталистических пережитков в их сознании и быту". Более удачны те страницы, где говорится (правда, слишком бегло) о художественном своеобразии драматургии Афиногенова, о тонкости психологического рисунка, многогранности образов, лирической окраске.

Второй раздел обзора посвящен теоретическим высказываниям драматурга. К сожалению, авторы не дают глубокого анализа выступлений писателя по вопросам искусства; напротив, они повторяют фразы, кочующие из одной книги в другую, о том, что Афиногенов начал свой путь как ревностный пролеткультовец, затем принял "отвлеченные умозрительные схемы РАППа за живую и действенную теорию". Что произошло дальше с литературно-критическими взглядами Афиногенова - как он" менялись, как он, "преодолев болезни творческого роста, вышел на широкую дорогу социалистического реализма", - это остается для читателя неясным. Больше того, читатель опять не получает ответа на вопрос: как Афиногенов, находясь в плену "умозрительных схем" и "левых экспериментов", сумел в эти же годы создать значительнейшие свои пьесы "Чудак" и "Страх".

Неубедительно сказано в обзоре о влиянии Горького на драматургию А. Афиногенова. Авторы утверждают, что Горький сыграл исключительно важную. роль в художественном воспитании драматурга, но подтверждают свою мысль лишь тем, что Горький следил за критической деятельностью писателя, правил его доклад Второму пленуму ССП, а Афиногенов восторгался "Егором Булычевым".

А. Богуславский и А. Сокольская пишут: "Афиногенов часто обращался к. нему за помощью и советом и не раз переделывал пьесы по его указанию". Это утверждение верно лишь отчасти. Действительно, Афиногенов был связан с Горьким большой дружбой, высоко ценил его мнение, очень внимательно прислушивался к его замечаниям и, несомненно, испытывал его влияние. Но можно ли сводить этот сложный процесс к тому, что Афиногенов "переделывал пьесы по его указанию"? В сборнике напечатаны воспоминания Х. Херсонского, в которых он пишет, что драматург, перечитывая письмо Горького о "Далеком", сказал: "Может быть, Алексей Максимович прав... то есть нет, он, конечно, прав! Я понимаю его правоту, и с тех пор, как получил это письмо, многое, как мне кажется, сделал в пьесе. Чувствую, что она выросла и возмужала, что ли... Но выросла она благодаря Горькому в каком-то своем непослушном направлении и качестве, не став все-таки такой, какой ее написал бы Горький. Это для нее и для меня недоступно. Чтобы написать так, как он хочет, надо быть Горьким. Тут нужно уже все другое - образы, ситуации, язык. Я не умею писать, другим языком, языком Горького, хотя восторгаюсь им и без конца учусь многому у него". С мягкой улыбкой добавил: "Не умею и, может быть, чуточку не хочу... Решительно не хочу подделывать векселя..." (стр. 308).

Совершенно очевидно, что вопрос о влиянии и воздействии одного художника" на другого нельзя решать так прямолинейно, как это делают авторы обзора.

стр. 217


--------------------------------------------------------------------------------

В итоге можно сказать - сделан первый шаг в широком ознакомлении читателей с рукописным наследством А. Афиногенова. Хочется думать, что он не будет последним.

Книга А. Караганова об А. Афиногенове резко выделяется среди предыдущих работ о драматурге. Книга по-настоящему новая. А. Караганов начисто отметает нелепую идею о том, что Афиногенов в продолжении всего своего пути только и делал, что попадал под влияние пролеткульта, РАППа и т. д., он меньше всего ищет в пьесах драматурга воплощение различных литературных теорий. Автора не смущает, например, тот факт, что метод "психологического реализма" пропагандировался РАППом, - он стремится понять, какое содержание вкладывал в это понятие именно Афиногенов. И когда исследователь, освободившись от гипноза формулировок, обращается к статьям и пьесам этих лет, то оказывается, что требование "раскрытия внутренних пружин" поведения героев было основным художественным принципом при создании "Чудака". "Оттого, что хорошая идея когда-то стала частью дурной теории, - пишет А. Караганов, - она вовсе не перестает быть хорошей идеей". И дальше: "Вообще надо разобраться в истинном содержании тех понятий, которые фигурируют в рапповских документах и выступлениях и на этом основании отвергаются часто "с порога" (стр. 36).

Книга А. Караганова привлекает своей новизной не только в оценке творчества Афиногенова, но и в постановке общих вопросов развития советской драматургии и театра. Так, автор отказывается от прямолинейного дифференцирования театров первых лет революции. "Борьба нового и старого шла в разных формах во всех театрах, и граница между новым и старым проходила не по улицам и площадям, отделявшим эти театральные здания, а внутри театров", - пишет А. Караганов (стр. 11). Жизнь советского театра того времени представляется автору как сложный и длительный процесс перестройки академических театров - с одной стороны, как процесс преодоления "детской болезни "левизны" в новых театрах - с другой стороны.

Говоря об эпохе, литературных течениях, группировках, А. Караганов стремится проникнуть в сущность явления, понять и объяснить его применительно к творчеству писателя. Так, он не просто сообщает о том, что Афиногенов и его друзья "не очень-то жаловали тогда такие театры, как Большой, Малый и Художественный, их больше тянуло к театру Революции, к театру Мейерхольда, к Камерному", а пытается найти конкретно-историческое объяснение тогдашним театральным увлечениям Афиногенова и его друзей, подчас упрощенно понимавших новаторов лишь как революционную ломку всех старых форм жизни.

В оценке творческого пути драматурга А. Караганов не идет на поводу критики 20 - 30-х годов, он справедливо считает, что перед современным исследователем "не только сами произведения... но и опыт времени, вершившего суд над этими произведениями" (стр. 37).

Оригинальный исследовательский подход автора, естественно, проявляется прежде всего в анализе отдельных произведений драматурга. "Чудак"- пьеса, которую сам Афиногенов считал началом своей творческой зрелости, которая в 30-е годы вызывала восторги или негодование в зрительном зале, а затем в течение многих лет была забыта составителями сборников, критикой, театрами. А. Караганов не только раскрывает историю создания, идейный смысл произведения, его звучание для современников, - он рассматривает "Чудака" как пьесу новаторскую.

стр. 218


--------------------------------------------------------------------------------

в которой Афиногенов нашел себя "как драматург определенного и своеобразного стиля со своими тематическими пристрастиями, со своей манерой, со своим взглядом на мир". Читателю ясен тот путь, который прошел художник от ранних пролеткультовских пьес и их схематических образов, к пьесе, выросшей из размышлений о простых человеческих чувствах. Живые лица современников, молодость, вера в высокое назначение человека - отсюда рождались большие мысли, настоящая идейная глубина.

Критик спорит с теми, кто рассматривал "Чудака" только как пьесу об интеллигенции. "Чудак" - это не пьеса "о смычке с борющимся рабочим классом, а Волгин не демократический разночинец, решающий традиционный вопрос: быть или не быть с большевиками" А. Караганов правильно пишет, что "Чудак" был первой пьесой об энтузиастах социалистического строительства, и ее герой был рожден советской действительностью.

Немало было написано о пьесе Афиногенова "Страх". И. Альтман говорил, что "в пьесе "Страх" драматурга постигла неудача в главном: в психологической мотивировке поступков людей... Причина этого в неверном художественном методе - так называемом "психологическом реализме" (И. Альтман, Избранные статьи, стр. 408). А. Богуславский считал, что "реалистические тенденции, позволившие ему (Афиногенову. - Т. Л.) создать правдивый образ профессора Бородина, подавлялись и искажались ложной рапповской методологией, стремлением реализовать в наиболее последовательном виде вульгаризаторский "диалектико-материалистический метод" в искусстве" (А. О. Богуславский, А. Н. Афиногенов.).

Однако подобные оценки критиков не объясняли, почему пьеса пользовалась огромным успехом у советских зрителей ("Страх" прошел свыше 800 раз в Ленинградском государственном театре драмы, около 300 раз в МХАТе), почему пьесу высоко оценивали С. Киров и М. Горький, К. Станиславский и Вл. Немирович-Данченко.

А. Караганов не ищет в пьесе воплощение той или иной теории, он занимается более плодотворным делом - конкретным анализом живых драматургических образов. Страницы, посвященные образу профессора Бородина, большая удача критика. Однако, надо сказать, А. Караганов, так же как и предыдущие исследователи, все идейное содержание пьесы сводит к разоблачению "аполитичной" "надклассовой" науки Бородина, которая превращает субъективно честного ученого в орудие врага. Думается, что этим не исчерпывается идейное содержание пьесы, и монолог Клары - это кульминация второй темы пьесы: о характере взаимоотношений личности и советского государства. К сожалению, эта тема, во многом определившая общественное звучание пьесы, осталась нераскрытой.

Большой интерес вызывает раздел, посвященный литературно-художественным взглядам А. Афиногенова. До сих пор критика попросту отмахивалась от книги драматурга "Творческий метод театра". Исследователь ясно видит схоластику рассуждений Афиногенова о "диалектико-материалистическом "методе" в литературе, но он выделяет и ценные наблюдения и обобщения, идущие от творческого опыта автора "Чудака" и "Страха". По-новому оценивает критик и сущность спора А. Афиногенова с Н. Погодиным и Вс. Вишневским. Выделяя драматургию Афиногенова из общего потока "психологических пьес", в которых факты общественной жизни низводились до частного случая, а усилия автора направлялись прежде всего на утонченную

стр. 219


--------------------------------------------------------------------------------

передачу мелких "чувствованьиц", А. Караганов справедливо считает, что пьесы Афиногенова с ярко выраженным вниманием драматурга к простым человеческим чувствам, к психологии людей были одновременно произведениями большой социальной мысли. Отсюда критик рассматривает спор А. Афиногенова с Н. Погодиным и Вс. Вишневским как спор о творческих приемах создания новой драмы, "созвучной эпохе". Причем, и это очень важно, исследователь не стремится объявить художественные приемы и способы Афиногенова единственно возможными и верными, а между тем по такому пути пошли Е. Сурков в предисловии к книге Н. Погодина "Театр и жизнь", С. Кара в статье "Новый герой".

Обращаясь к анализу той или иной пьесы, критик прежде всего интересуется: чем жил в те годы писатель-коммунист А. Афиногенов? И тут на помощь ему приходят дневники, записные книжки, статьи драматурга. Они не существуют в книге А. Караганова отдельно, а являются основой для глубокого анализа произведений писателя. Критик не старается представить Афиногенова человеком, которому все было ясно в жизни и просто в его писательском труде. Глубоко и убедительно анализирует А. Караганов дневники и записные книжки 1932 - 1934 годов, и вывод, сделанный им из сопоставления записей, зарисовок, размышлений драматурга, помогает понять, чем было вызвано молчание писателя в эти годы, как родился замысел "Далекого". Исследователь не упрощает пути художника, он показывает, что Афиногенов знал не только дни триумфа и успеха, но и дни, когда записные книжки начинали "пестреть жалобами и горькими раздумьями о будущем". Главное, что подчеркивает А. Караганов: в самые трудные дни в Афиногенове жил коммунист, жил художник, он думал: "не растерять жар души, не измельчать, сохранить остроту чувств, активность мысли..." Коммунист, бесконечно требовательный к себе писатель-труженик, патриот - таким встает он со страниц книги.

Книга А. Караганова - это начало исследования драматургии Афиногенова. Именно поэтому нужно сказать о том, что недостаточно освещено автором. Прежде всего об эволюции творчества Афиногенова. Критик выделяет пьесы "Чудак", "Далекое", "Машеньку" как лучшие произведения писателя. Однако эти очень разные пьесы сами по себе не дают представления об эволюции драматурга. Сказав, что "Чудак" был пьесой поворотной, критик затем не прослеживает, как тематически и художественно развивалась драматургия Афиногенова. Между тем отличие "Чудака", "Страха" и "Лжи" от последующих пьес очевидно.

Само по себе верное утверждение, что "Афиногенову не дано было с одинаковой силой решать любые художественные задачи", представляется недостаточным для объяснения неудачи драматурга в пьесах, написанных в период с 1937 по 1940 год. Думается, что некоторые из них, в частности "Отель Люкс", заслуживают большего внимания. Вообще о пьесах драматурга после 1937 (кроме "Машеньки") сказано очень бегло. Почти ничего нет о пьесе "Накануне".

В связи с книгой А. Караганова хочется сказать о пресловутом "литературном фоне". Мы знаем книги, где две-три фразы об исторической обстановке и список романов, пьес и поэм, близких по теме к разбираемому, действительно никак не помогали читателю в осмыслении произведения. Речь идет, конечно, не о таком "фоне". Применительно к творчеству Афиногенова нужна, например, яркая, конкретная картина жизни советского театра 30-х годов, которая помогла бы понять, что принес афиногеновский "Чудак" советскому театру и драматургии тех лет. Это дало бы основание серьезнее говорить о новаторстве Афиногенова, и не только в драматургиче-

стр. 220


--------------------------------------------------------------------------------

ских приемах. В критической литературе "Чудаку" часто противопоставляются погодинские пьесы о социалистическом строительстве. Уместно было бы вспомнить слова самого драматурга об отличии "Темпа" и "Поэмы о топоре" от афиногеновского "Чудака": "Часто наши драматурги причину явлений берут как цель. То же допустил я и в пьесах "Темп" и "Поэма о топоре". Дело не в том, что строители носят кирпичи на энный этаж, а в том, почему они его носят. Как они носят, я показал, а почему - нет!"1

Очень бегло говорит автор о восприятии Афиногеновым драматургических принципов Чехова и Горького. Этот важный и спорный вопрос не решен в книге. Нельзя же всерьез говорить, что]! драматург воспринял от Чехова лиричность, а от Горького публицистичность, и в этом заключалось влияние Чехова и Горького на него. Восполнить эти пробелы - дело будущих исследователей творчества А. Афиногенова.


--------------------------------------------------------------------------------

1 "Советский театр", 1933, стр. 13.



стр. 221