В последнее время наши литературоведы были не очень-то щедры на исследовательские труды, посвященные творчеству Лермонтова. Если и выходили книги о Лермонтове, то преимущественно биографического характера. Наконец, в 1957 году появились две работы, заставившие задуматься о некоторых методологических тенденциях в нашей науке о литературе. Это опубликованная посмертно монография Е. Михайловой "Проза Лермонтова" и книга Т. Ивановой "Юность Лермонтова", лишь по своему названию имеющая отношение к биографическому жанру.

В настоящей рецензии пойдет речь о том, каковы же эти тенденции, нашедшие свое выражение в новых работах о Лермонтове, какие методологические установки наиболее плодотворны при изучении художественного наследия великого поэта. Одна из них ведет к хрестоматийному сглаживанию противоречий литературного творчества, к поискам в наследии классиков намеков и ассоциаций, непосредственно связанных с нашей современностью. Другим путем идут исследователи, стремящиеся воссоздать облик поэта во всей его исторической достоверности. Этот путь труден, но в конце его - подлинный Лермонтов.

О книге Е. Михайловой можно сказать много хорошего. И совсем не потому, что de mortuis aut bene, aut nihil. Нет, исследование Е. Михайловой не лишено недос-


--------------------------------------------------------------------------------

Е. Михайлова, Проза Лермонтова, Гослитиздат, М. 1957, 381 стр.

Т. Иванова, Юность Лермонтова, "Советский писатель", М. 1957, 358 стр.



стр. 224


--------------------------------------------------------------------------------

татков. Крупнейший из них - недоработанность главы о "Герое нашего времени", оставляющей такое впечатление, будто она написана скороговоркой. И все же "Проза Лермонтова" займет прочное и почетное место в нашем лермонтоведении. Е. Михайловой удалось найти верный путь к познанию художественных закономерностей лермонтовского творчества.

Еще в 1941 году академик Е. Тарле писал в своей заметке "О лермонтовском времени": "Вместо повторения шаблонных фраз и часто довольно бесплодного гадания о деталях организации убийства великого поэта, о подсылке командированных из Петербурга специальных убийц и т. п. следовало бы заняться настоящим, совсем уже бесспорным "убийцей" Лермонтова, то есть политической средой и атмосферой именно средних лет николаевского царствования, то есть времени между концом польского восстания в 1831 году и началом умственного оживления в 1842 и следующих годах... Оно довольно резко отличается и от первых годов царствования, и особенно от непосредственно следующих"1.

И вот Е. Михайлова, счастливо избежав общих фраз о "мрачной ночи николаевской реакции", исследует именно "среду и атмосферу" лермонтовского времени. К сожалению, ее наиболее удачный опыт в этой области - статья "Идея личности в творчестве Лермонтова"2 - не включена в монографию о прозе Лермонтова. Это, по нашему убеждению, совершенно неправильно. Без того, что пишет Е. Михайлова о значении идеи личности в русской жизни и литературе 30-х годов, попросту невозможно правильно понять основные разделы ее книги. Историческая часть монографии - глава "Лермонтовская эпоха и ее исторические задачи" - без раздела об идее личности, который, как нам представляется, должен непосредственно следовать за ней, воспринимается как ненужное добавление ко всему остальному. Так и чувствуется, что существует какое-то недостающее звено между общим очерком эпохи во второй главе и последующим ходом рассуждений Е. Михайловой. Какое это звено - ясно хотя бы из того, что уже в главе о "Вадиме", как и во всех остальных, "идея личности" употребляется как термин. А между тем во второй, "исторической" главе об этом не говорится ни слова. Сама собой напрашивается мысль, что настоящее место статьи Е. Михайловой, о которой идет речь, - в ее монографии, в качестве одной из вступительных глав. В этом убеждает еще и то, что в этом случае исследование о прозе Лермонтова приобретает связь с поэтическим его творчеством. А в настоящем варианте работы Е. Михайловой этой связи не чувствуется...

Последовательность мысли Е. Михайловой совершенно ясна. От общей характеристики времени она переходит к исследованию нравственно-психологического состояния русского общества 30-х годов и уже после этого приступает к разбору лермонтовской прозы. Особенности "лермонтовского времени" наталкивают исследовательницу на то, чтобы анализировать его отражение в творчестве поэта лишь в сложнейших опосредствованных связях. Она хочет постичь "диалектику... общественной действительности" (стр. 47), и это ей вполне удается.

Сознавая всю сложность своей задачи, Е. Михайлова анализирует Лермонтов-


--------------------------------------------------------------------------------

1 " Литературный современник", 1941, N 7 - 8, стр. 140 - 141.

2 Сб. "М. Ю. Лермонтов. Жизнь и творчество", Гослитиздат, М. 1941.



стр. 225


--------------------------------------------------------------------------------

ское творчество именно как "соединительное звено" между двумя историческими этапами, не притягивая его ни к одному из них. Лермонтов всюду остается у нее именно Лермонтовым, не превращаясь ни в Рылеева, ни в Некрасова. И если в последнее время стало научной модой говорить об отсутствии "социологизма" (с постоянным эпитетом "грубый" или "вульгарный") как о достоинстве литературоведческих работ, то книга Е. Михайловой убедительно доказывает, сколь плодотворно изучение литературы в связи с особенностями общественной жизни, когда оно не "грубое и не вульгарное".

Теперь обратимся к другой новой работе о Лермонтове - к книге Т. Ивановой "Юность Лермонтова".

В этой работе нет недостатка в исторических сведениях. В ней перечисляются все факты, так или иначе связанные с "лермонтовским временем". Тут и 14 декабря, и холерные бунты, и крестьянские восстания 30-х годов, и июльская революция во Франции, и революция в Польше, и война албанского народа за освобождение от турецкого гнета, и даже восстание в Алжире, а также "борьба за независимость в колониальных странах Востока". Но несмотря на это, самого "лермонтовского времени" в работе не ощущается. Может быть бессознательно, автор делает все, чтобы "образ и давление времени" ощущались в творчестве Лермонтова как можно меньше, хотя и постоянно декларирует связь его отдельных произведений с отдельными историческими событиями.

Почему же это так вышло? Т. Иванова считает, что Лермонтов пошел дальше декабристов, которые, как это ни прискорбно, были все-таки дворянскими революционерами; она всячески старается оградить Лермонтова от такой опасной близости: "Юноша волыюлюбец не только негодовал против самодержца преступника. Против него были готовы обратить "цареубийственный кинжал" и декабристы. Но он, как Радищев, с восторгом приветствовал восставший народ" (стр. 105).

Общеизвестные разногласия Лермонтова с декабристами Назимовым и Лорером в изложении Т. Ивановой приобретают характер сознательной борьбы поэта с идеями дворянской революционности во имя "радищевской традиции". Меж тем "великий спор" Лермонтова с декабристами, спор идейный и особенно творческий, велся поэтом с позиций, далеко не чуждых тем же декабристам. Духовная близость и нежная дружба Лермонтова с А. Одоевским, несомненная, хотя и недостаточно исследованная творческая перекличка его с произведениями Кюхельбекера и А. Бестужева-Марлинского 30-х годов свидетельствуют, что в эти годы Лермонтов вовсе не идет "вслед Радищеву". Он преобразует то новое, подлежащее творческому развитию, что в "лермонтовское время" возникло в сознании и художественной практике писателей-декабристов. И если Е. Михайлова основную задачу видела в том, чтобы отстоять Лермонтова от причисления его как к дворянским революционерам 20-х годов, так и к революционным демократам, показать всю специфичность, переходность его мировосприятия, то Т. Иванова не скупится на категорические формулировки и сенсационные предположения.

К разряду последних, в частности, относится переадресовка стихотворения Лермонтова "Великий муж" все тому же Радищеву. Это делается на том основании, "что с первым русским писателем-революционером Лермонтова роднила одна великая идея- признание исторической неизбежности и справедливости крестьянской народной революции в России" (стр. 271). Думается, что до такого безоговорочного "при-

стр. 226


--------------------------------------------------------------------------------

знания" поэту было все-таки довольно далеко. Как бы ни толковать юношеские произведения Лермонтова (а Т. Иванова делает это очень искусно) - мрачные, в кровавых отблесках картины народного мятежа в "Предсказании" и "Вадиме" приводят на ум не Радищева, а скорее известное восклицание из "Капитанской дочки": "Не приведи бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!"

И вот "Вадим" восторженно прославляется Т. Ивановой даже в ущерб "Капитанской дочке", где Пушкин, оказывается, "не приводил фактов, раскрывавших социальные причины восстания" (стр. 255). А вот у Лермонтова все не так: "Вместо идеалистических рассуждений, какие мы зачастую находим в части романа, связанной с сюжетной линией Вадима, когда идет речь о восстании, Лермонтов обращается непосредственно к анализу социальных явлений русской действительности" (стр. 286).

Не мудрено, что - не в пример помещице Лариной - Палицына в "Вадиме" предвосхищает "сатирические портреты помещиц Салтыкова-Щедрина" (стр. 258). Вот к чему приводит Лермонтова анализ социальных явлений русской действительности, да еще, судя по контексту, не идеалистический, а какой-то еще! Какой же? Может быть, материалистический?..

Но Лермонтову приписывается не просто сочувствие "русскому бунту" (оно у него есть, так же как и у Пушкина), но и радостное его прославление. Поэтому, оказывается, "в противоположность жестокости Вадима в пугачевцах Лермонтов подчеркивает добродушие" (стр. 259). Однако стоит припомнить хотя бы сцену пытки пугачевцами солдатки, как сразу начнешь сомневаться - таким ли уж идиллическим добродушием наделены они в повести Лермонтова? Тем более что его сочувствие явно на стороне солдатки, так и не выдавшей Палицына восставшим крестьянам. Поневоле приходишь к выводу, что "Вадим" - не совсем подходящий материал для того, чтобы сделать из Лермонтова приверженца крестьянской революции.

Не доказана близость Лермонтова к Радищеву и при разборе политической лирики 1830 - 1831 годов. Во-первых, Т. Иванова анализирует только "Предсказание", "30 июля, - (Париж) 1830 года", "10 июля (1830)", "Из Паткуля". Между тем в эти годы Лермонтовым создай целый цикл политических стихотворений, разнообразных по содержанию и по настроению. Из них Т. Иванова берет такие, которые, по ее выражению, "звучат в мажоре". Менее мажорные (например, "Пир Асмодея", "Могила бойца", "Песнь барда") просто опускаются. Но дело даже не в этом, а в том, что стихотворения, рисующие события революции во Франции и (если принять сомнительную гипотезу, которой следует Т. Иванова) войны за национальную независимость Албании, не могут служить доказательством безоговорочного признания Лермонтовым идей крестьянской революции.

Поэты-декабристы всегда восторженно относились к борьбе за национальное освобождение. Кюхельбекер в свое время не менее "мажорно" приветствовал восставшую Грецию. В "Ответе" Пушкину Одоевского, в его же стихотворении "При известии о польской революции" выражено оптимистическое настроение. Но сочувствие национально-освободительной борьбе, осуждение тирании и безоговорочное признание "русского бунта" - далеко не одно и то же. И вряд ли Лермонтов в "Вадиме" осуждает бунт личности, утверждая справедливость лишь народного восстания. Нет этой мысли и в ранней лирике Лермонтова. В "Отрывке"

стр. 227


--------------------------------------------------------------------------------

1831 года ("Три ночи я провел без сна - в тоске"), кстати, написанном после политических стихотворений, разобранных Т. Ивановой, есть слова:



Но, потеряв надежду и свободу,
Я вдруг нашел себя, в себе одном
Нашел спасенье целому народу...





Эти лермонтовские слова отнюдь не доказывают близости поэта к Радищеву, но зато подтверждают многое из того, что писала Е. Михайлова об идее личности в творчестве Лермонтова.

Нет, Лермонтов не Радищев, он "другой". И не нужно делать путь Лермонтова к демократизму менее сложным и трудным, чем он был на самом деле.

Но вернемся к работе Е. Михайловой. "Вадим" в ее истолковании ничем не напоминает "Вадима" в книге Т. Ивановой. Приступая к разбору романа, Е. Михайлова прежде всего стремится найти его основную эмоциональную стихию, его "пафос". Сущность этого пафоса автор исследует, исходя из того проявления идеи личности, которое характерно именно для раннего лермонтовского творчества. "Роман о Вадиме заключает апофеоз могучей личности, восставшей против общества. Идея мести - этого концентрированного действенного отрицания - является основою замысла "Вадима", - пишет она (стр. 91). Именно "стихия мести", господствующая в романе, определяет его сюжетное развитие, проникает во все художественные частности вплоть до самых второстепенных. С незаурядной зоркостью и наблюдательностью обнаруживает Е. Михайлова все тайные ходы и переливы этой "стихии мести" в романе.

То, что в начале главы могло показаться лишь остроумным наблюдением, обрастает фактами, приобретает достоверность точных научных данных. Пафос романа - месть - выводится Е. Михайловой из особенностей лермонтовского мироощущения. Поэтому ее выводы и не вызывают сомнений в их правильности. "Гнев народа, - пишет Е. Михайлова, - изображен, как необузданный, анархический, бессмысленно-жестокий разлив стихии... Картины народного бунта создают лишь "аккомпанемент" к стремлениям и действиям! того, кто один лишь во всем романе преследует в мести сознательные цепи" (стр. 93 - 94).

Следует отметить, что сами исследовательские "приемы в этой главе необычайно органичны именно для "Вадима". К этому юношески-страстному произведению, написанному на одном дыхании, в одной тональности, нельзя и подступиться, не определив его пафос, основу его образного строя...

Исследовательскую манеру Е. Михайловой вообще отличает то, что можно назвать индивидуальным подходом к каждому литературному, произведению. Путь, которым она идет в главе о "Княгине Литовской", ничем не напоминает ее же анализ "Вадима". Аналитический дух незавершенного лермонтовского романа, порожденный крушением юношеских романтических иллюзий, требует совсем других средств и приемов исследования. Разбирая "Княгиню Литовскую", Е. Михайлова с филигранной отчетливостью раскрывает закономерность становления в лермонтовском творчестве того, что она называет "социально-психологическим реализмом". На основании дальнейшего анализа романа Е. Михайлова приходит к широким и плодотворным выводам. Она утверждает, что у русской литературы 30-х топов были два пути развития: "...Первый - путь художественного познания (и следовательно, отрицания) типических особенностей самого общества крепостников; второй - путь

стр. 228


--------------------------------------------------------------------------------

художественного выражения идей и стремлений личности, вступающей в противоречие с этим обществом, - путь художественного познания субъективного фактора истории - человека. Первый путь предполагает широту, "экстенсивность" изображения общества, показ объективных реальных особенностей социальной жизни. Второй, лермонтовский, путь предполагает "интенсивность" метода изображения личности, глубину проникновения в субъективный мир человека, развернутость психологического анализа характера переживаний, концентрацию внимания на судьбах героя и общества" (стр. 198). Над этими словами стоит задуматься нашим историкам литературы, особенно тем, кому вопрос об эволюции от романтизма к реализму представляется простой заменой романтических заблуждений реалистическими достижениями. Видение материала в широкой исторической и общественной перспективе, проникновение воздуха времени во все поры художественной ткани "Княгини Литовской", обусловленность атмосферой лермонтовской эпохи даже мельчайших душевных побуждений героев - вот что интересует Е. Михайлову в главе об этом произведении Лермонтова в отличие от ее главы о "Вадиме".

И еще одна методологическая особенность работы Е. Михайловой, сказавшаяся главным образом при разборе "Княгини Литовской", очень важна, на наш взгляд, для дальнейшего изучения творчества Лермонтова: речь идет о присутствующем в этом разделе монографии ощущении движения философской мысли в 30-е годы со всеми его особенностями. У Е. Михайловой полностью отсутствует стремление навязать лермонтовским героям цельное политическое и философское миросозерцание. Поединок между Печориным и Красинским, о котором она рассказывает читателю, - это скорее поединок мироощущений, а не мировоззрений, что как нельзя более характерно именно для полосы "лермонтовского времени", отразившейся в "Княгине Литовской".

И вновь, как резкий диссонанс, вспоминаются главы книги Т. Ивановой, где излагается, если можно так выразиться, философская родословная Лермонтова. Желание приписать Лермонтову политические убеждения Радищева вполне логично приводит к тому, что и философские идеи лермонтовского творчества связываются с материалистическими воззрениями просветителей XVIII века. Тут опять начинаются у Т. Ивановой нелады с дворянскими революционерами. Вслед за Н. Любович1 она допускает какие-то связи Лермонтова лишь с теми из них, кто были материалистами и атеистами. У Н. Любович это М. Лунин, у Т. Ивановой - А. П. Барятинский и Н. Крюков. Возможны споры о том, является ли атеизмом лермонтовское богоборчество. Но то, что Лермонтов был во всяком случае далек от метафизического, рационалистического материализма просветителей XVIII века и их последователей, - совершенно очевидно.

Одним из коренных философских вопросов, стоявших перед русской передовой мыслью в 30-е годы, был вопрос о действии, о формах активности протестующей человеческой личности. Высказывания на этот счет Белинского, Лермонтова, Герцена и других писателей многочисленны и общеизвестны. Даже Герцен, с его несравненно большей, чем у Лермонтова, дисциплиной философского мышления, лишь в 1844 - 1846 годах смог написать свои "Письма об изучении природы". А в 30-е годы его мысль, так же как и мысль Белинского, овладевала идеалистической диалектикой,


--------------------------------------------------------------------------------

1Н. Любович, К вопросу об основах эстетических воззрений Лермонтова, "Вопросы философии", 1956, N 4.



стр. 229


--------------------------------------------------------------------------------

чтобы затем, использовав ее как инструмент познания действительности, прийти к философскому материализму.

Все это относится и к Лермонтову. Увлечение идеалистическими философскими системами - неотъемлемая черта "лермонтовского времени". Об отражении этого увлечения в творчестве поэта весьма доказательно писали в свое время В. Асмус1 и Н. Бродский2.

В книге же Т. Ивановой стремление сделать из Лермонтова материалиста, атеиста, сторонника крестьянской революции - иногда принимает парадоксальные формы. Не решаясь отрицать, что в лермонтовской лирике все же имеются религиозные образы, она истолковывает их весьма своеобразно. Так, о стихотворении "Ангел" Т. Иванова пишет: "Существенно отметить, что песню, которую поет ангел, Лермонтов первоначально назвал "сладкой". "Сладкую" на "тихую" было изменено позже. Ангел отравляет душу мечтой о небе, своей "сладкой" песней и, покинув ее на земле, заставляет там томиться и страдать. Эпитет "сладкую" наводит на мысль о Жуковском. Ангел - обманщик, как "поэт-лжец", о котором писал Карамзин, как сам Жуковский пленительной "сладостью" своих стихов отравляет душу несбыточной мечтой о райском блаженстве. Таков смысл этого стихотворения, ничего общего не имеющего с мистикой и религиозностью" (стр. 314). Незнаем, имеет ли стихотворение "Ангел" что-либо общее с "мистикой и религиозностью", но что приведенное нами рассуждение ничего общего не имеет со смыслом стихотворения "Ангел" - очевидно для каждого, кто читал это произведение Лермонтова.

Дух методологического эксперимента можно обнаружить в каждой из работ, о которых идет речь. Но у Е. Михайловой этот эксперимент всегда плодотворен, ибо всегда историчен. Что же касается Т. Ивановой, то даже наиболее любопытные ее наблюдения (а они есть в книге) повисают в том безвоздушном пространстве между Радищевым и Чернышевским, куда она помещает Лермонтова, изъяв его из "земной" среды 30-х годов со всеми ее противоречиями.

И хочется надеяться, что мысль наших лермонтоведов в будущем изберет не соблазнительно легкий путь ненужного приукрашивания Лермонтова, а трудную и ответственную дорогу изучения его творчества в связи с неповторимыми особенностями "лермонтовского времени".


--------------------------------------------------------------------------------

1 В. Асмус, Круг идей Лермонтова, "Литературное наследство", М. 1941, т. 43-44.

2 Н. Бродский, М. Ю. Лермонтов. Биография, т. 1, М. 1945. См. также его статью "Философские основы поэзии Лермонтова", "Литература в школе", 1941, N 4.



стр. 230