Рейтинг
Порталус

О ПРОЗЕ РОМАНТИЧЕСКОГО СТИЛЯ

Дата публикации: 24 января 2011
Автор(ы): М. КУЗНЕЦОВ →
Публикатор: genderrr
Рубрика: ТУРИЗМ И ПУТЕШЕСТВИЯ →
Источник: (c) Вопросы литературы, № 4, 1958, C. 221-228 →
Номер публикации: №1295874078


М. КУЗНЕЦОВ, (c)

О творчестве К. Паустовского написано лишь несколько статей, затерянных в газетах и журналах. И вот вышла первая - пусть небольшая - монография о писателе.

Книжка С. Львова - продолжение хорошего дела, начатого Домом детской книги, - издания серии монографий о советских писателях. Она адресована юным читателям (но, несомненно, вызовет живой интерес и у взрослых) и, понятно, не рассчитана на исчерпывающее рассмотрение всех проблем творчества художника.

В книге, немало достоинств. И первое, о чем хочется сказать с большим сочувствием, - ее интонация.

Об интонации художественного произведения можно встретить рассуждения во многих критических работах. Но всегда ли мы - критики и литературоведы - задумываемся (а главное - заботимся!) об интонации своих произведений? "Критическая статья или рецензия, посвященная произведению искусства, должна и сама быть поэтическим произведением", - совершенно справедливо пишет С. Маршак.

Книга С. Львова написана не только увлекательно, с огоньком, с подлинной заинтересованностью автора исследуемым предметом, но и - не побоимся сказать - поэтично. Тут нередки "лирические отступления", когда С. Львов для подкрепления той или иной мысли ссылается на свой жизненный опыт. Но только ли в этом своеобразие интонации книги? Нет, - и там, где нет таких отступлений, все время чувствуешь атмосферу пытливого размышления. В то же время, видя перед собой конкретный "адрес", С. Львов строит изложение как живой рассказ о творчестве писателя.

Монография не претендует на полноту - опущен анализ пьес К. Паустовского, да и о ряде прозаических произведений сказано подчас очень кратко. Но при всем этом С. Львов стремится дать последовательный рассказ о творческом развитии художника, главных вехах и действительной сложности этого пути. Основная мысль Львова - исключительная благотворность для К. Паустовского обращения к реальным героям и событиям нашего времени. Поэтому в "Кара-Бугазе", "Колхиде", "Мещорской стороне", "Повести о лесах", в рассказах "Колотый сахар", "Доблесть", "Клад", "Синева", "Бег времени", "Пришелец с юга", "Приточная трава", "Беспокойство" видит С. Львов главные достижения писателя.

С. Львов далеко не все принимает у К. Паустовского - на многих страницах критик спорит с писателем, выделяет передовые тенденции и критикует то, что ему кажется неприемлемым. Подчас автор монографии даже излишне педантичен в перечне недостатков того или иного произведения. Но во всяком случае в книжке нет и духа апологетичности.

Один из лучших разделов в книжке посвящен теме природы у Паустовского. С. Львов высмеивает сухую школьную "проработку произведения", при которой художественные средства оставляются на конец урока и нередко звонок "отсекает" пейзаж; осуждает пренебрежение многих наших критиков к исследованию значения пейзажа в искусстве; он решительно восстает против утверждений западноевро-


--------------------------------------------------------------------------------

С. Львов, Константин Паустовский, Детгиз, М. 1956, 94 стр.



стр. 221


--------------------------------------------------------------------------------

пейской критики, будто современная проза может обойтись без пейзажа. И этот жар полемики помогает критику глубже оценить мастерство Паустовского. Нельзя не согласиться с мыслью С. Львова: "Паустовский обладает не таким уж частым в современной прозе даром: он видит мир в цвете". В другом месте сказано еще категоричнее: писатель "не приемлет бескрасочной прозы". Это положение подкреплено рядом тонких наблюдений. Но главное - автор стремится проследить процесс художественного освоения природы в творчестве писателя: от "блистательного поэтического пересказа гравюр, акварелей" в ранних рассказах к великолепным страницам "Черного моря", где "живопись становится не источником образа, а примером мастерства", и далее - к удивительной простоте "Мещорской стороны", полных высокой поэзии пейзажей среднерусской природы, выдерживающих "нелегкое сравнение с классическими образцами". В последних рассказах Паустовского критик видит усиление действенного начала в любви писателя к родной земле, новые нотки, сменившие элегические раздумья.

С. Львов подходит и к главной "загадке" Паустовского и занимает, казалось бы, довольно определенную позицию:

"Иногда критики, говоря о слабостях творчества Паустовского, относят к ним условность его героев, рассуждая так, будто условность вообще недопустимый прием в искусстве социалистического реализма. Но ведь это неверно! Условны и "Песня о Буревестнике" и "Старуха Изергиль" Горького, много сказочно-условного в драматургии Хикмета, во многих произведениях нашей послевоенной поэзии. Конечно, в ткань эпического романа, дающего реалистическую картину действительности, как в "Климе Самгине" Горького, в "Тихом Доне" Шолохова, в "Степане Кольчугине" Гроссмана и других, условный, сказочный персонаж не вмещается.

Но Паустовский и не работает в духе этой прозы. Он писатель романтического видения мира, и его "Колхида" - при всей той роли, которую играет научно-познавательный материал, - условна, как может быть условна романтическая сказка".

Верная мысль, правильный путь. Но как досадно, что критик робко и непоследовательно идет в этом направлении. Едва успев сказать о романтических особенностях "Колхиды", С. Львов тут же спешит упрекнуть писателя за "яркость" и "некоторую бравурность красок", отрицательно оценивает и "Судьбу Шарля Лонсевиля", и рассказ "Снег", и цикл "рассказов воображения" - "Корзина с еловыми шишками", "Ручьи, где плещется форель"... И даже там, где С. Львов видит достижения писателя, его анализ гораздо сильнее в тех случаях, где явственнее "похожесть" Паустовского на других писателей, и неувереннее при "непохожести".

Робость и половинчатость возникают из-за неясности исходной позиции. С. Львов защищает право на условность. Но в этом ли суть дела? Для доказательства правомерности условности не нужно было приводить "Старуху Изергиль", - всякое искусство всегда пользуется условностью: стихи есть условность (так не говорят в обычной речи), театр есть условность (надо поверить, что перед тобой комната без одной стены, что на протяжении трех часов может пройти целая человеческая жизнь) и т. д. Но произведения, называемые С. Львовым, характерны не только условностью. Помимо "Песни о Буревестнике" и "Старухи Изергиль" можно назвать и "Сказки об Италии", и "Двенадцать", и "150 000 000", и "Про это", поэзию.

стр. 222


--------------------------------------------------------------------------------

Э. Багрицкого, М. Светлова, "Морская душа" и "Зеленый луч" Л. Соболева, многие произведения М. Пришвина... Иначе говоря, речь идет о большой группе произведений советской литературы, где явственна романтическая художественная тенденция.

Но как раз с романтической литературной манерой, или, точнее, романтическим стилем, иные из наших литературоведов и критиков, что называется, "не в ладах". Не в ладах они обычно и с советской романтикой. Иногда встретишь утверждение: романтика существовала в прошлом, но для нее нет места в современной нашей действительности. Аргументация такова: романтик в прошлом отрицал действительность, изображал жизнь не такой, как она есть, а такой, какой она представлялась по его идеалам, романтик не видел реальных перспектив развития; наша же действительность есть реальное воплощение наших идеалов, следовательно - для романтики тут нет почвы. Да, в нашей действительности мы претворили и претворяем в жизнь самые смелые идеалы человечества. Да, проблема - идеал и действительность - приобрела в советском обществе принципиально иной характер по сравнению с. прошлыми эпохами и тем, как она стоит сейчас перед художниками капиталистических стран. Это бесспорно. Из этого, однако, никак не вытекает, что идеалы советских людей якобы "кончаются" в сегодняшней действительности, что нет у нас движущегося жизненного противоречия, противоречия непрерывно разрешаемого всем ходом нашей борьбы, - между высокой целью и реальным уровнем достигнутого. Советским людям, революционерам и творцам, несвойственна обывательская самоуспокоенность. Мы идем в авангарде человечества потому, что и наша действительность и идеалы необычайно высоки, потому, что величественны достигнутые успехи, и еще более грандиозные, благороднейшие цели ставит перед народом Коммунистическая партия, возглавляющая движение к коммунизму. Поэтому вполне правомерно в широком историческом плане говорить о таких чертах литературы социалистического реализма, как устремленность в будущее, утверждение высших идеалов, или романтике как общей, "родовой" черте.

Еще более странно, что в некоторых работах не только романтика исчезает неведомо куда, но даже полностью игнорируется специфика произведений романтического стиля. Между тем социалистический реализм отнюдь не предполагает какого-то догматического "однообразия" художественных стилей, а, наоборот, дает все условия для исключительного богатства их. Известны ленинские слова о необходимости в литературе "большего простора личной инициативе, индивидуальным склонностям, простора мысли и фантазии, форме и содержанию". В соответствии с ленинскими мыслями в Уставе Союза писателей СССР говорится, что социалистический реализм "предполагает богатство и разнообразие художественных средств и стилей, поддерживая новаторство во всех областях творчества". И это действительно так! Все мы отлично видим, что наряду с прозой реалистического стиля М. Шолохова, К. Федина, Л. Леонова, В. Некрасова и других писателей существует проза романтического стиля - "Ветер" Б. Лавренева, "Партизанские повести" В. Иванова, "Морская душа" и "Зеленый луч" Л. Соболева, "Знаменосцы" Гончара, "Молодая гвардия" А. Фадеева...

К сожалению, в работах наших современных литературоведов и критиков почти ничего не найдешь о специфике романтического стиля. Поэтому я хочу

стр. 223


--------------------------------------------------------------------------------

привести определение, принадлежащее критику-марксисту - В. Воровскому. Вот оно:

"Поэт-романтик не просто воспринимает в художественных образах окружающий его мир, а воспринимает его в преувеличенных линиях, в сгущенных красках, в потенцированных формах. И воспроизводит он эти эстетические образы и эмоции не так, как воспринял их, а в свою очередь фантастически преувеличенно. Таким образом, творческая работа романтика сопровождается двукратным потенцированием линий, форм, красок, светотеней, перспективы. Отсюда образы романтической литературы необычайно выпуклы, ярки, красочны, легко подкупают своей несбыточностью, вызывают более сильные эмоции, чем реалистические образы, хотя последние сопровождаются более спокойными и более глубокими переживаниями".

Возможно, кое-что тут покажется спорным, кое-что нуждается в уточнении, дополнении, но существо, художественная специфика романтического изображения жизни В. Воровским схвачены верно.

Многие произведения К. Паустовского без всякого "нажима" укладываются в рамки этого определения. Его прозе свойственна яркость ("бравурность"!) красок, возвышенный пафос, романтическая приподнятость, необычная выпуклость образов, патетика, причем особая, негромкая, какая-то лирически-задушевная патетика... Для героев его произведений вовсе не так существенна "условность", как об этом пишет С. Львов. Во всяком случае, условность пусть иной раз и присутствует, но не она является определяющей чертой. Любимые герои писателя - это люди, говоря его же словами, "веселые и чистые сердцем", он не только ищет таких в жизни, но, изображая их, заостряет именно эти черты. Он видит прекрасное в современнике и необычно яркими красками передает это прекрасное. Наконец, "алмазный язык" прозы К. Паустовского - это важнейшая составная часть романтического стиля, и только с этих позиций он может быть верно проанализирован."

Это не значит, что, анализируя книги Паустовского как явления романтического стиля социалистического реализма, надо обходить недостатки отдельных произведений. Не только в ранних произведениях писателя, где отчетливо видны смутность идейных позиций, несамостоятельность, стилизация и т. п., но и в некоторых поздних встречаешь порой не красоту, а красивость, не глубокие чувства, а сентиментальность... Что плохо, то плохо. Но без понимания природы романтического стиля нельзя верно судить о творчестве этого писателя.

Поэтому-то многие упреки С. Львова кажутся необоснованными, бьющими мимо цели, ибо критик как бы говорит с писателем (и с читателем) на разных языках.

Есть у Паустовского рассказ "Снег", датированный 1943 годом. "Неправдив", "придуман", "характеры героев подчинены условно-романтическому - на этот раз в дурном смысле этого слова - сюжету и условно-романтическим литературным подробностям", - сурово пишет С. Львов. Особенно возмущает его деталь - витые свечи, горящие в комнате: "право же, прозаическая коптилка, при которой в военные годы происходило столько встреч и разлук, горит куда более горячим пламенем, чем витые свечи из этого рассказа..."

Напомним рассказ. В глубокий тыл, в маленький городок попала эвакуированная из Москвы артистка Татьяна Петровна вместе с маленькой дочерью Варей. Она поселилась в доме старика Потапова, бывшего корабельного механика. Через

стр. 224


--------------------------------------------------------------------------------

месяц после этого старик Потапов умер. Татьяна Петровна осталась одна с дочерью в его домике. Но вот среди зимы сюда стали приходить одно за другим письма: от другого Потапова - сына. И как-то ночью, не выдержав одиночества, Татьяна Петровна вскрыла эти письма. Потапов-младший, не зная о смерти отца, писал о ранении, о том, что, может быть, по выздоровлении его отпустят на денек-другой домой. С особой любовью писал Потапов о том, как вспоминает родной дом и городок, что, защищая самое большое - Родину, он защищает и этот малый, но бесконечно дорогой ему уголок ее, писал о милых сердцу мелочах - о том, как пахнет в комнатах березовым дымом, о колокольчике у дверей, об отцовском рояле, о вставленных в подсвечники витых свечах, которые еще в довоенное - далекое! - время нашел где-то в Ленинграде и отвез домой... И вот Татьяна Петровна, повинуясь высокому порыву сердца, сделала то, что не успел Потапов-старший, - починила колокольчик у дверей, привела настройщика, и он исправил рояль, перерыла несколько ящиков и нашла, наконец, злополучные свечи и вставила их в подсвечник... Мелочи? Да, благородные мелочи, идущие от глубоко человеческих чувств, продиктованных одним: пусть вернувшемуся с фронта Потапову-сыну будет не так горько, пусть не встретит его осиротевший отчий дом казенным сочувствием чужих людей... И вот Потапов приехал. О смерти отца он узнал на вокзале. О том, что творилось в его душе, сказано скупо. Но сильно. Потапов не хотел заходить в дом - только пройти мимо и взглянуть... Но встреча все же состоялась - фронтовик, да еще моряк в маленьком тыловом городке заметен, и Татьяна Петровна сама нашла его. Этого не передашь в изложении - сколько маленьких, но исполненных большого чувства деталей рассыпано на двух страничках сцены встречи двух героев. И после того, как Татьяна Петровна свела его на могилу отца, после того, как он увидел все в доме так, как ему мечталось (и не узнал, кто это сделал!) возникло в нем странное ощущение, "будто живет он в легком, но очень прочном сне". После долгого молчания Татьяна Петровна задумчиво сказала: "Мне кажется, что я где-то видела вас"...

Через несколько дней пришло от Потапова письмо, где он писал, что вспомнил - в двадцать седьмом году встретилась ему девочкой Татьяна Петровна, встретилась в Крыму, в Ореанде... "Сладкая" развязка? Нет! Ведь Татьяна Петровна никогда не была в Крыму. "Но разве теперь это может иметь какое-нибудь значение? И стоит ли разуверять его. И себя!" - так кончается "Снег". Мы не рассказали еще о том, какой своеобразный ритм придает всему рассказу, какое значительное эмоциональное содержание вложено в образ снега - заваливающего городок блистающими сугробами; сыплющегося белой пылью в окно, когда Татьяна Петровна читает письмо Потапова; летящего наискось по ветру, выдувающего из глаз слезы в день приезда Потапова; снежинок, тающих на ресницах и щеках Татьяны Петровны, когда она впервые увидела Потапова...

Да, тут нет многого, чего можно ожидать от рассказа о суровом времени. Нет реалистического изображения трудных буден войны, гнева, страданий... И вот за это и судит Паустовского С. Львов, судит очень строго. Но справедливо ли?

В чем же идея рассказа? Война шла за освобождение родной земли, за избавление нашего народа и всего человечества от чудовищного врага... Война шла за многое, в том числе и за красоту и благородство человеческих чувств, за прекрасное в человеке. Вот об этом и рассказ. Как ни тяжелы потери, как ни безмерны страда-

стр. 225


--------------------------------------------------------------------------------

ния, но прекрасное восторжествует - такова главная мысль автора. И писатель остался верен своим художественным принципам - это те же герои, чистые сердцем, та же необычайная выпуклость образов, лирическая патетика, какая-то, если можно так сказать, пронзительная чистота красок.

Я готов допустить, что этот рассказ может кому-то не нравиться, но нельзя же в анализе игнорировать художественную специфику произведения и предъявлять требования, которые неправомочны.

Несостоятельны в книге и упреки в адрес цикла "Рассказы воображения". С. Львов выносит приговор, краткий и суровый: "отсветы уже горевшего огня". Следовательно, по мысли критика, рассказы безоговорочно плохи по одному тому, что Паустовский сознательно обращается к некоторым мотивам произведений предшествующих художников. Да, когда писатель замыкается только в кругу литературных ассоциаций, то это чаще всего приводит к тому, что носит название "литературщина". Однако история искусства и литературы знает и другое - когда обращение к уже известным художественным образцам рождало новые творения. Очевидно, что необходим детальный, конкретный анализ того, как художник в каждом отдельном случае решает эту "проблему вариаций". С. Львов этого не делает и, думается, не случайно. Ибо "Рассказы воображения" представляют собой, если можно так выразиться, "концентрацию" романтического стиля Паустовского. Как явствует из заглавия цикла, писатель дает наибольший простор вымыслу, фантазии, подчас "игре" воображения. Ситуации подчеркнуто исключительны, художник ищет необычно выпуклые фигуры, "романтичные" коллизии, подчиняя этой настроенности все изобразительные средства. Далеко не все равноценно в этом цикле, о недостатках критику следовало бы сказать во всеоружии детальной аргументации. Но в этих рассказах не только, да и не столько "отсветы уже горевшего огня". Хотя действие их и герои относятся к временам давно прошедшим, но в лучших рассказах есть то, что Михаил Пришвин называл "тайной современностью рассказа о несовременных вещах". В особенности это относится к такому прекрасному, на мой взгляд, рассказу, как "Корзина с еловыми шишками". История, случившаяся со знаменитым композитором Григом и маленькой крестьянской девочкой, - это вовсе не "перепев" знакомого, а поэтичнейшая новелла, мастерски написанная и исполненная глубокого гуманизма. И не требуется никаких "притягиваний", чтобы увидеть явственный, современный, то есть советский характер этого гуманизма. Но по существу этого рассказа у С. Львова ничего не сказано, кроме общей неодобрительной оценки всего цикла. Ибо исследователь никак не может "решиться" на признание правомочности специфики романтичного стиля. Поэтому и "Золотая роза", где опять-таки особенности этого стиля выступают весьма отчетливо, тоже оказывается "обойденной" вниманием С. Львова. В результате, несмотря на некоторые декларации и отдельные меткие наблюдения, художественная специфика творчества писателя не раскрыта в книге с той глубиной и обстоятельностью, которые возможны даже в небольшой по объему работе.

Хочется поделиться еще одной мыслью общего порядка, не связанной "непосредственно" ни с монографией С. Львова, ни с книгами Паустовского.

"В искусстве нет единственно верных решений" - это сказано давно и сказано справедливо. Об одном и том же герое, об одном и том же событии может быть создано несколько равно великих произведений, написанных с различных художественных позиций. Скажем, легенда о Дон-Жуане легла в основу весьма различных творений

стр. 226


--------------------------------------------------------------------------------

Мольера, Байрона, Пушкина, Мериме, каждое из которых - сокровище художественного гения. Любой из названных авторов доказал правомерность своего творческого решения.

Социалистический реализм выступает наследником всех лучших художественных завоеваний человечества. Повторим: всех и именно лучших. По самой своей сути социалистический реализм предполагает богатство искусства, многообразие стилей, художественных индивидуальностей, новаторских решений. Не только предполагает, но и действительно дает их в реальной практике нашей литературы. Но литературоведение и критика как бы робеют перед этим реальным богатством, отстают не только от самой жизни, но и от ее художественного воплощения в искусстве слова. Давно пора полным голосом говорить о своеобразии стилей социалистического реализма и, уж в особенности, о таком бесспорном факте, как романтический стиль. Произведения этого стиля на протяжении десятилетий доказали всю правомерность своего существования, как одно из проявлений социалистического реализма. Часто приводят слова Маяковского о воздействии искусства на те участки мозга и сердца, "куда иным путем не влезешь, а только поэзией". Обычно это цитируется для доказательств специфических отличий искусства от науки, социологии и т. п. В данном случае возможно будет уместным и такое их толкование - на некоторые стороны человеческого мозга и сердца не чем иным не воздействуешь, как только произведениями романтического стиля.

Совершенно справедливо говорил Н. С. Хрущев, что "в нашей литературе, в нашем искусстве никаких иных течений, как советское течение, нет и не может быть. Под течением мы понимаем отражение интересов определенных классов и прослоек общества. Такое течение имеет какую-то материальную базу, и поэтому оно вроде имеет право на существование. В Советском Союзе нет враждебных друг другу классов и классовых прослоек. В нашей стране имеется монолитное социалистическое общество; у нас есть только трудящиеся. Следовательно, у советских людей, у наших деятелей литературы и искусства нет потребности в создании" различных враждующих течений - наши литература и искусство неотделимы от жизни народа и живут его жизнью, его интересами".

Враги советского строя, несомненно, подымут крик, утверждая, будто в нашей стране всех писателей принуждают к некоей художественной "униформе", что произведения искусства "стрижены под одну гребенку" и т. д. и т. п. Мы знаем цену подобным воплям - это тщетные потуги клеветников, лживые и злобные наветы на советскую литературу. Да, советские писатели едины в своей страстной защите завоеваний нового мира, в своей беспредельной преданности делу строительства коммунизма, верности принципам социалистического реализма. И это единство литературы с жизнью народа, руководимого Коммунистической партией, есть одно из величайших духовных завоеваний социалистического строя. Единое советское течение нашей литературы не только не налагает какие-то "путы" на художественную индивидуальность писателя, а, наоборот, открывает для художника безграничные возможности служения народу своим творчеством. Наша литература представляет собой исключительное богатство, многообразие художественных стилей, глубоко оригинальных творческих индивидуальностей. Разве можно говорить, что стиль Шолохова подобен стилю Эренбурга, Твардовского - Маяковскому, что стилевые особенности Л. Леонова - те же, что у Ф. Гладкова, что проза Федина "повторяет" прозу Фадеева, а стихи Суркова - стихи Инбер?.. Наоборот, при единстве метода, идейных устрем-

стр. 227


--------------------------------------------------------------------------------

лений перед нами в каждом случае неповторимо своеобразное стилевое художественное решение. Совершенно очевидно, что в нашей литературе реально существует исключительное богатство индивидуальных стилей, что можно, кроме этого, наблюдать некие "стилевые общности" при индивидуальных отличиях и своеобразии художников. Это не есть враждебные, "конкурирующие" группировки или течения, это есть действительное цветение литературы социалистического реализма, которая богата и разнообразна, подобно полнокровной, яркой, исполненной героических свершений жизни нашего общества, нашего народа. Одной из существеннейших задач нашей критики-литературоведения является раскрытие всего действительного художественного богатства литературы социалистического реализма.

Возвращаясь же к книге С. Львова, хочется закончить его же словами, адресованными автобиографическим повестям К. Паустовского, и выразить надежду, что исследование творчества писателя критиком "не только будет продолжено, но и обогащено", - обогащено исследованием особенностей романтического стиля в литературе социалистического реализма.

стр. 228

Опубликовано на Порталусе 24 января 2011 года

Новинки на Порталусе:

Сегодня в трендах top-5


Ваше мнение?



Искали что-то другое? Поиск по Порталусу:


О Порталусе Рейтинг Каталог Авторам Реклама