Главная → ТУРИЗМ И ПУТЕШЕСТВИЯ → ПЕРЕКЛИЧКА ПОКОЛЕНИЙ
Дата публикации: 24 января 2011
Автор(ы): И. ГРИНБЕРГ →
Публикатор: genderrr
Рубрика: ТУРИЗМ И ПУТЕШЕСТВИЯ →
Источник: (c) Вопросы литературы, № 6, 1958, C. 3-31 →
Номер публикации: №1295875169
И. ГРИНБЕРГ, (c)
Совсем недавно вышла в свет двухтомная антология русской советской поэзии, значительно превосходящая по широте охвата прежние издания этого рода. Но уже и после ее появления читатель узнал новые книги стихов - первые книги! - новые, ранее неизвестные имена. Стихи молодых нередко несовершенны, творческий облик поэтов еще не вырисовался достаточно определенно и отчетливо. Но направление их усилий свидетельствует о крепкой связи поколений. В неуверенных, порою наивных и незрелых стихах слышатся уже голоса тех, кто и Отечественную войну встретил еще подростком. И все же они встают в общий ряд со своими старшими товарищами, участниками четырех войн, свидетелями рождения советского государства и начальных лет социалистического строительства.
Владимир Гордейчев от имени своих сверстников, мальчиков военной поры, попавших в оккупацию, вспоминает, как писали они "в косую линейку" самодельные листовки, как
...эхо ловили ночами,
К земле припадали у стен,
И гулы вдали означали
Начало больших перемен...
Уменье слушать гулы больших исторических перемен, способность понимать их смысл, желанье самому участвовать в их совершении, действовать стиховым словом - качества очень дорогие в работе молодого поэта. Ведь именно эти черты, отчетливо раскрывшиеся в творчестве Маяковского и Демьяна Бедного, в первых книгах Тихонова, Асеева, Светлова, так широко, многоцветно и разнообразно выразились затем в становлении новых и новых поэтов. Вырастая вместе с временем, они находили естественное удовлетворение своих глубинных, личных
стр. 3
--------------------------------------------------------------------------------
интересов в проникновенном познании народной жизни, в самостоятельном и верном решении вопросов, выдвигаемых действительностью-
Недруги советской литературы упрямо противопоставляют книги, написанные в 20-х годах, произведениям, созданным впоследствии. Это предвзятое и недобросовестное утверждение опровергается прежде всего фактами - общим развитием нашей поэзии, логикой становления творческих индивидуальностей, биографиями многих наших поэтов, принадлежащих к различным поколениям.
Ясно выступает, например, в "Двух потоках" Николая Тихонова давняя и глубокая привязанность поэта к народам Востока, жившая и в поэме "Сами", и в ряде стихотворений 20-х и 30-х годов.
Тема "разведчиков счастья", возникшая в первом же сборнике Алексея Суркова, прошла через его фронтовые тетради и опять, на новый лад, вобрав пришедший с годами нравственный опыт, прозвучала недавно в лирических строках поэта.
Владимир Луговской на протяжении десятилетий, начиная с поэмы "Жизнь", вел упорные поиски на путях поэзии больших обобщений, синтетических форм, философской образности. Итогом этих настойчивых усилий явилась вышедшая уже после смерти поэта книга "Середина века", примечательная и органической широтой охвата важнейших вопросов современности, и напряженным, предельно откровенным и искренним лиризмом.
Мы назвали здесь лишь трех поэтов старшего поколения. Но образцы творческой последовательности поэтов, умеющих слушать время и по-своему отвечать на его вопросы, могут быть названы еще и еще.
Можно вспомнить, как в конце 30-х годов молодой поэт Константин Симонов, знавший о гражданской войне лишь по рассказам старших, настойчиво познавал в своих стихах природу мужества, обращаясь и к героям отечественной истории, и к опыту современников. Эта своеобразная нравственная тренировка позволила ему встретить Великую Отечественную войну морально подготовленным, сказать верные, точные слова, отвечающие потребностям читателя-фронтовика.
В эти же суровые дни Вера Инбер, до той поры говорившая (по ее же словам) вполголоса, питавшая пристрастие к мягким, теплым тонам, нашла в осажденном Ленинграде силы, ранее ей самой неизвестные, для того чтобы возвысить свой голос и с гневом, горечью, ненавистью сказать о враге, с восторгом и жаркой любовью - о советских людях. При этом поэтесса отнюдь не стала "неузнаваемой", напротив - она осталась верна себе, своим излюбленным мотивам и словесным краскам, но осветила их новым, более ярким и резким светом.
Сохранил свое постоянство и Александр Прокофьев. Его стихи военных лет так же светлы и нежны, как и прежде. Его героиня - девушка, первая в хороводах и в песнях, -становится в общий строй защитников Ленинграда. Только теперь его Настенька или Оленька держит снайперскую винтовку: она идет в бой за дорогие ее сердцу луга и перелески, корабельные сосны и немеркнущие зори.
Широкую известность Ольге Берггольц принесли поэмы и стихи о
стр. 4
--------------------------------------------------------------------------------
ленинградской блокаде. Конечно, стихи, написанные ею раньше, не имеют столь высокого накала. И все же именно рассказывая о своей комсомольской юности, о стройках первых пятилеток, Берггольц воспитывала в себе гражданственность, любовь к друзьям по работе, уменье крепко ценить добытое и завоеванное - те качества, которые затем в грозовые дни и ночи выразились с такой страстной и покоряющей убежденностью.
И, наконец, - поэтическая энциклопедия Великой Отечественной войны - "Василий Теркин" Александра Твардовского. Книга про бойца складывалась постепенно, глава за главой отражая все повороты фронтовых событий, охватывая новые и новые стороны армейской жизни и деятельно участвуя в ней. А сложилась она в замечательное произведение, поразительное своей внутренней цельностью, не стареющее с течением времени и высоко ценимое новыми поколениями, которые находят в поэме слова, будто специально для них сказанные.
Успехи, достигнутые нашими мастерами стиха в годы борьбы с фашизмом, - неопровержимое свидетельство благородной человечности поэзии социалистического реализма. Она не отстранилась от грубой, кровавой и страшной военной действительности, с головой окунулась в трудную, очистительную работу, в боевую страду. Она в то же время не огрубела и не ожесточилась сама и звала к истреблению врага во имя всего лучшего, прекрасного, что было и будет создано человечеством, во имя самых высоких идеалов и самого простого людского счастья. Живое чувство исторической перспективы, органическое ощущение связи времен, с годами крепнувшее в творчестве наиболее чутких и умных поэтов, определило идейную, нравственную стойкость и дальнозоркость поэзии военных лет.
Надо сказать, что способность передавать музыку революционной эпохи, улавливать стиховой строкою отзвуки глубочайших общественных сдвигов во всей их жизненной полноте и многообразии, - эта способность вырабатывалась большей частью поэтов отнюдь не посредством умозрительных выкладок, не отвлеченно логическим способом. Художники слова были непосредственными свидетелями и участниками событий, которые изменяли жизнь миллионов людей. Благодаря этому чувство перспективы, чувство движения вошло в кровь и в плоть стиха, наполнило каждую его клеточку. Николай Тихонов поставил в начале одной из своих первых книг памятные слова Александра Блока: "И вечный бой! Покой нам только снится..." Эта строка могла бы стоять в качестве эпиграфа на обложке "Юго - Запада" Эдуарда Багрицкого, и "Фортовых годов" Виссариона Саянова, и "Страданий моих друзей" Владимира Луговского.
В обсуждении вопросов поэзии на Первом Всесоюзном съезде советских писателей много времени и сил было уделено беспощадной критике доклада Бухарина. Против ложных, эстетских догм, выдвинутых в нем, единым строем выступили Алексей Сурков и Семен Кирсанов, Александр Жаров и Вера Инбер, Демьян Бедный и Александр Безыменский. И в то же время поэты в своих речах старались опреде-
стр. 5
--------------------------------------------------------------------------------
лить и обосновать те новые черты, новые принципы стихового творчества, которые характеризуют поэзию социалистического реализма. Кровная причастность революции, рост вместе с нею и для нее были осознаны как важнейшее качество, на разные лады выразившееся в облике совсем несхожих художников.
Об этом говорил Николай Асеев - один из старейших мастеров стиха, сохранивший и поныне жаркую чистоту своей звонкой строки: "Дело в том, что участие в бою, участие в этой каждодневной схватке, стычке, в каждодневной, повседневной работе диктовалось не только желанием войти в какой-то первый ряд поэзии, - оно диктовалось страной, оно диктовалось голосом всего многочисленного революционного моря, тон которого приказывал во что бы то ни стало выйти в это открытое море, не сидеть на берегу, не ждать погоды. Если ты поэт, если ты участник своей эпохи, то в этом волнении, которое сотрясает весь огромный океан страны, ты обязан принять участие, не отсиживаясь под перевернутой лодкой своего вдохновения". Да, поэты нашей страны к тому времени, когда были сказаны эти слова, уже твердо знали, что источник вдохновения они обрели в революционном созидании, в непрестанном поступательном движении через трудности и препятствия, - в грозовые и сияющие дали будущего.
Но в какой же мере улавливали шаги времени молодые поэты, для которых Великая Отечественная война была, по существу, началом сознательного и активного существования - суровейшим испытанием для недавних школьников, подростков, мало что знавших о жизни... Наша поэзия не имеет своего "потерянного поколения", не знает людей раздавленных, испорченных фронтовой страдою. Михаил Луконин, Сергей Наровчатов, Семен Гудзенко, Александр Межиров, Михаил Дудин, Сергей Орлов, Юлия Друнина - голоса этих поэтов особенно отчетливо прозвучали в первые дни победы, и сразу же стало ясно, как широки стремления и запросы поколения, прошедшего армейскую боевую школу, как укрепила и закалила их военная страда.
Однако дальнейшая судьба этих поэтов сложилась совсем не просто и не гладко. Старшие их товарищи также испытывали немалые затруднения, переходя от мира к войне. Но они знали, какова мирная жизнь, хорошо ощущали ее красоту и справедливость, которые они и защищали в боях с фашистами. А поэтическая молодежь только входила в круг строительных, созидательных тем, и ей надо было понять, почувствовать напряжение и пафос будничных дел. Вспомним, с какой настойчивостью Семен Гудзенко прокладывал свои путевые маршруты от Тувы до Карпат в поисках новых героев и новых мотивов, которые позволили бы сказать ему свое веское слово о жизни страны. Эти усилия увенчались успехом. Правда, он более всего сказался в поэме о Советской Армии мирных лет и в "отцовской" лирике, то есть в освещении тем и фактов, казалось бы далеко стоящих от наблюдений, полученных в поездках с восточных границ к западным и обратно.
Но в искусстве нередко бывает так, что создание образов одного жизненного ряда имеет своим источником знакомство с явлениями
стр. 6
--------------------------------------------------------------------------------
совсем иного характера. Здесь происходит своеобразное внутреннее переключение, порой приводящее в движение исподволь накоплявшиеся помыслы и стремления, ожидавшие дополнительного впечатления, "переполняющего чашу".
Такое "переключение", на наш взгляд, недавно произошло и в творчестве Алексея Суркова. В его путевые тетради, рассказывавшие о виденном и пережитом во время зарубежных странствий, естественно, вошли лирические строки, посвященные размышлениям о времени, о собственной жизни, о том, что стало уже достоянием прошлого и что предстоит еще узнать и сделать нашим современникам. И как примечательно, что занимающие поэта на протяжении ряда лет мысли о надвигающейся старости получают органическое разрешение в стихотворении, написанном в Пекине и воспевающем молодость древней страны.
К путевым стихам на грани 40 - 50-х годов обратились поэты всех поколений. Многие, очевидно, видели в том наиболее прямой и скорый способ познания современности. Конечно, эта традиция имела хорошее прошлое: так были созданы в 30-х годах "Стихи о Кахетии" и "Тень друга" Тихонова, "Большевикам пустыни и весны" Луговского. Но путевые стихи - путевым стихам рознь. Рядом с книгами, внутренне едиными, отчетливо раскрывающими и позицию художника, и черты действительности, его вдохновившей, возникают беглые записи, отрывочные зарисовки, в которых не видно ни жизненных связей и фактов, ни взглядов и эмоций поэта. Такими недолговечными сочинениями оказались, к примеру, путевые циклы Е. Долматовского и А. Яшина, где отдельные подлинно поэтические образы были окружены рифмованным репортажем. Вспоминается и книга С. Орлова "Городок". В нее входили две группы стихов: одна рассказывала о Волго-Доне, другая - о городке на речном берегу. И оказалось так, что стихи, посвященные скромному городку, давали куда более ясное и широкое представление о мире, чем стихи, написанные по поводу величественной и мощной стройки. Так случилось потому, что о своих друзьях-горожанах Орлов рассказывал с настоящим знанием дела, с увлечением и любовью, передавая и их нравственную, гражданскую доблесть, и их крепкую связь с жизнью всей советской страны, а обращаясь к Волго-Дону, - ограничился вялой "фиксацией" поверхностных наблюдений, которые можно получить при простом обходе строительной площадки.
Разумеется, подобные случаи из поэтической практики отнюдь не бросают тень на самый род путевых стихов. Речь идет об ином: о способности поэта охватывать своим сердцем и своим разумом то новое, что входит в его поле зрения, об умении оценивать и истолковывать со всем пылом художника-гражданина любые жизненные факты, различая их взаимодействие, подмечая, как в малом и частном отражается большое и общее. Вспомним, что цельность и последовательность взглядов, чувств, убеждений позволили советским поэтам найти точные, правдивые слова, воплотить в живых, динамических образах сложную, непривычную, впервые ими увиденную жизнь далеких стран, и назовем здесь в качестве примера такой отзывчивости и проницательности "Друзей и
стр. 7
--------------------------------------------------------------------------------
врагов" Симонова, "Два потока" Тихонова, "За синим морем" Малышко, стихи Инбер и Бажана, Суркова и Мирзо Турсунзаде.
Нет надобности распространяться о том, как обогатили нашу поэзию путешествия по родной стране. Для многих они, по существу, были и не путешествиями, а тесным, деятельным общением со своими земляками, давними и испытанными товарищами. Иным казалось, что именно такие "краевые" стихи - самый надежный путь к созданию поэзии, напитанной жизненными соками, конкретной, близкой к действительности. В самом деле, стоит вспомнить, как в 20-х и 30-х годах один за другим русские советские мастера стиха расширяли "географию" нашей поэзии, вводили в нее новые и новые республики и области: Тихонов ввел Кавказ, Багрицкий - Южную Украину, Светлов - Приднепровье, Саянов - Сибирь, Прокофьев - Ладогу, Исаковский и Твардовский-Смоленщину, Луговской-Среднюю Азию, Дагестан. Но при всем том ни один из названных поэтов не стал автором "этнографическим", ни один не удовлетворился воспроизведением "местных" особенностей, ни один не замкнулся в кругу начальных, дорогих ему образов. Каждый по-своему, они двинулись не только к изображению новых фактов, но и к постановке новых вопросов, навстречу требованиям жизни. И как показательно, что Александр Твардовский, которого несколько времени тому назад иные критики почитали поэтом, прочно прикрепленным к своему Загорью и людям его - в дни мира и войны, - теперь на протяжении ряда лет сменяет за далью даль, охватывая все более широкие просторы, двигаясь не только в пространстве, но и во времени, поднимая прежде нетронутые им жизненные слои. Об этой работе Твардовского, о ее значении для всей нашей поэзии высказал верные мысли Константин Ваншенкин в своих "коротких заметках" - "Перечитывая Твардовского": "Принято считать, что после войны в творчестве молодых поэтов, рожденных войной, наступил некоторый спад.
Это верно, но не очень полно. Можно сказать, что все поэты, много и плодотворно работавшие в дни войны, после нее испытали огромные затруднения.
И как будто оглушенный,
В наступившей тишине
Смолкнул я, певец смущенный,
Петь привыкший на войне.
Трудно было сразу найти ключ, сделать новый рывок. Многие так и не сумели сделать этот скачок в новое качество.
Года два после войны все писали еще о войне, и в то же время шло скрытое, трудное становление нашей мирной послевоенной поэзии.
1947 - 1950 - мучительные годы поисков в творчестве Твардовского.
И если поэт совершил подвиг, написав во время войны "Василия Теркина", то не меньшим, а может быть, и большим подвигом было создание первых глав путевого дневника "За далью - даль", с которыми он вырвался на новые просторы поэзии".
стр. 8
--------------------------------------------------------------------------------
Кое-что из сказанного здесь Ваншенкиным требует уточнения. Прежде всего следует сказать о том, что вскоре же после окончания войны появились работы поэтов, улавливавшие атмосферу созидания, строительства, которая определила интересы, стремления советских людей. Назовем здесь "Флаг над сельсоветом" Алексея Недогонова, "Весну в "Победе" - Николая Грибачева. Но, повторяем, труд Твардовского оценен в заметках Ваншенкина по достоинству. Книга "За далью - даль" складывается постепенно, неспешно, но почти каждое новое ее звено свидетельствует о совпадении самых коренных, заветных раздумий поэта с насущными вопросами, выдвинутыми в порядок дня ходом строительства коммунизма.
Полтора десятилетия тому назад Твардовский с любовью, скорбью и уважением вел речь о бойцах, сражавшихся и погибавших в битвах с врагами социалистического отечества. Ныне поэт с радостью изображает иное сражение - мирное, воплощает иной героизм - трудовой. Штурм Ангары он рисует этап за этапом - обстоятельно и увлеченно. Но главное в этом рассказе - пафос строителей, его истоки, высокая цель, стоящая перед людьми и воодушевляющая их, природа созидательных сил, рожденных борьбою за коммунизм. Строки, о том рассказывающие, на наш взгляд, сильнейшие в главе:
То был порыв души артельной,
Самозабвенный, нераздельный, -
В нем все слилось - ни дать, ни взять, -
И удаль русская мирская,
И с ней повадка заводская,
И строя воинского стать,
И глазомер, и счет бесспорный,
И сметка делу наперед.
Поэт восхищен удалью строителей - удалью организованной, планомерной, озаренной светом великой идеи, - удалью, родившейся и закаленной в горниле труда и войны. Потому так естественно переходит Твардовский от сцен, рисующих стройку и строителей, к строфам, раскрывающим его собственные переживания, от рассказа - к лирическому излиянию:
Как дорог мне в родном народе
Тот молодеческий резон,
Что звал всегда его к свободе,
К мечте, живущей испокон.
Как дорог мне и люб до гроба
Тот дух, тот вызов удалой
В труде,
В страде,
В беде любой, -
Тот горделивый жар особый,
Что - бить - так бей,
А петь - так пой!..
Горит вовеки негасимо
Тот добрый жар у нас в груди,
И все нам впору, все по силам,
Все по плечу, что впереди!
стр. 9
--------------------------------------------------------------------------------
Нет ничего залихватского, ухарского в этих гордых словах. Твардовский никогда не был склонен к легкомысленному хвастовству и верхоглядству, всегда стремился писать правду, как бы она "ни была горька". Но он умеет и любит говорить и о радостной правде: поэт уверен в своих соотечественниках и потому, что видит их сегодняшние подвиги, и потому, что помнит их прошлые славные дела.
Да, память о минувшем и загляд в будущее живут в строке Твардовского, рассказывающей о нынешнем дне. Повествуя о штурме Ангары, поэт вместе с тем просто, без натяжки переходит к другим мотивам, сопрягает факты, для поверхностного глаза далеко отстоящие, обнажает связи, меж ними протянутые. Он подмечает и разноликость работников, что пришли в Сибирь со всех концов Советского Союза, и притом совсем несхожими путями, обдумывает их прошлое и настоящее. Он проникает взором и в завтрашний день, предвидя, как воды Ангары, "подобно волжским и иным... войдут в назначенный режим", как скажут свое слово и Братск, и Устье, и Енисей... Опять даль за далью открываются перед поэтом просторы жизни, уже существующей и еще только творимой на наших глазах.
Эта свободная композиция поэмы (на вид совсем непринужденная, а на поверку глубоко продуманная, отражающая главные, существенные черты нашего бытия) позволяет поэту, обходясь без нарочитой "соединительной ткани", перейти от величественных картин покорения стихии к бытовым, жанровым зарисовкам, от эпического рассказа к элегическому размышлению, от взволнованного, рвущегося из сердца возгласа к веселой, а бывает и злой, сатирической усмешке. С печалью он вспоминает о друге, безвременно ушедшем из жизни, и безудержно ликует вместе с победителями непокорной Ангары. Широта, многосторонность чувств, побуждений, помыслов и внутренняя их цельность, собранность, единство - вот важная черта поэмы Твардовского. Она характерна для нашей поэзии, откликающейся на все правдивые зовы времени, чуткой ко всем благородным потребностям человека и человечества и вместе с тем целеустремленной, боевой, неизменно верной своим идейным принципам.
Эта преданность художников нашей страны идеалам социалистической революции, ощущение себя "должником вселенной" (как говорил Маяковский), потребность отстаивать своим словом права и свободу людей труда - особенно ненавистны ревизионистам. Польский писатель Анджей Браун в своем ответе (опубликован в журнале "Нова культура", 1957, N 15) на статью Алексиса Парниса "Философия дезертирства" выступает против "исключительного" за "нормальное". Что он вкладывает в эти понятия, видно из следующего: "Нет ничего проще, как перечислить имена Фучика, Белояниса, Зои, Пери, Янека Красицкого. Это, к сожалению, упрощение проблемы. Используя эти имена, можно закрыть любую дискуссию". И несколько ранее: "Я пишу также, что отречение и пожертвование могут доставить и какую-то благородную радость - радость истинную, не внушенную по принципу принуждения или по принципу "подверстанной" идеологии, которая долж-
стр. 10
--------------------------------------------------------------------------------
на обосновать и подсластить принуждение. Но в этом всегда есть что-то ненормальное, исключительное, которое хоть и происходит в жизни часто, но ведь не в нем смысл жизни и не для этого мы живем... Не понимаю, почему такая позиция должна означать себялюбие, шкурничество. В таком случае эгоист - каждый нормальный человек, и вся проблема в своей совокупности не имела бы смысла".
Об эгоистах и шкурниках завел речь сам Анджей Браун. Ему следовало бы знать, что именно эта порода людей считает "нормальным" лишь собственное потребительское и себялюбивое отношение к жизни, что все доблестное, героическое кажется им "исключительным", ненормальным, а то и совершаемым по принуждению.
Нет ничего удивительного в том, что представления эгоистов и шкурников о жизни весьма далеки от истины. Важнейшая черта нашего времени - массовость героизма. Мы свято чтим память Фучика и Белояниса, но разве единицы, а не десятки, сотни тысяч революционеров погибли в концентрационных лагерях фашистов, отстаивая свои коммунистические идеалы, до последней минуты продолжая борьбу? Мы свято чтим память Зои и Гастелло, но разве не стоят рядом с ними бесчисленные подпольщики и партизаны, защитники Ленинграда и Севастополя, Сталинграда и Одессы, участники грандиозных сражений и боев "местного значения"? Те же "исключительные" качества, которые были проявлены героями, известными всему земному шару, оказались свойственными миллионам, массам. Теперь эти же качества получают выражение в мирной обстановке, в труде.
Но это только одна сторона вопроса. Вторая заключается в следующем. Эгоистам и шкурникам, которых защищает Анджей Браун, кажется, что отказ от благополучно-себялюбивой, застойной жизни есть обязательно жертвенность, аскетизм, отречение от счастья и т. п. Но героическое и жертвенное отнюдь не тождественны. Жертв неизмеримо меньше, чем героев. Миллионы людей отдавали и отдают делу победы коммунизма свои силы, получая при этом удовлетворение - и нравственное и материальное. Конечно, им чужда обывательская ограниченность и самоуспокоенность, они не равнодушны к запросам времени, к нуждам народов, - напротив, живут ими. Это источник жизненной полноты и настоящего, большого счастья, что и говорить, непонятного эгоистам и шкурникам.
Наиболее точное представление о позиции Анджея Брауна можно получить из его выступления против "философии "чрезвычайного положения". Ревизионисты очень не любят "замечать" классовую борьбу, они большие любители беспечальной, не тревожной жизни. Что им до реальных условий, реальных задач борьбы... Они "забывают" о том, что происходит в жизни человечества, переживающего самую критическую эпоху своей истории, и, отворачивая взгляд от буржуазного варварства и пошлости, от империалистической агрессии, предпочитают опять и опять исподтишка повторять все злобные выдумки от-
стр. 11
--------------------------------------------------------------------------------
кровенных врагов советского строя. Стоящую перед каждым человеком нашего времени проблему "за или против" Анджей Браун считает "упрощенной аргументацией" - и этим окончательно обнаруживает свою неприязнь к идейной последовательности и принципиальности - неотъемлемым достоинствам социалистической культуры и морали.
Можно обратиться не только к современникам, но и к художникам прошлого и убедиться в том, что они никогда не относились с пренебрежением к выбору между реакцией и прогрессом, не считали его "упрощенной аргументацией". Николай Заболоцкий в статье "Мудрость Руставели" ("Литературная газета", 8 мая 1958 г.) с полным основанием доказывает, что великий грузинский поэт и мыслитель "возражает против пессимизма, против его освященного веками ореола и призывает человека к деятельной борьбе во имя справедливости". В начале XIX столетия, когда наступал последний час феодализма и абсолютной монархии и ширилось национально-освободительное движение, Пушкин и Мицкевич, Байрон и Шиллер твердо знали, что они за угнетенных и против тиранов. С борьбой народных масс связал свое творчество Некрасов, и он с презрением писал о "незлобивом поэте", любящем "беспечность и покой", с восторгом - о тех, кто "проповедует любовь враждебным словом отрицанья". Александр Блок напряженно стремился познать народную жизнь, приобщиться к ней и, приветствуя "начало высоких и мятежных дней", решительно отвергал тихое, незлобивое существование:
Не может сердце жить покоем,
Недаром тучи собрались.
Доспех тяжел, как перед боем.
Теперь твой час настал. - Молись!
И Владимир Маяковский, оглядывая и оценивая все сделанное им, видел свои стихи сражающимися, готовыми "и к смерти, и к бессмертной славе":
И все
поверх зубов вооруженные войска,
что двадцать лет в победах
пролетали,
до самого
последнего листка
я отдаю тебе,
планеты пролетарий.
Рабочего
громады класса враг -
он враг и мой,
отъявленный и давний...
Таковы традиции, которыми живет и дышит советская поэзия, - традиции, которыми вдохновлялись лучшие умы прошлого. Но это и есть философия "чрезвычайного положения", а точнее говоря - философия художника, который не может творить вне связи с передовыми
стр. 12
--------------------------------------------------------------------------------
общественными движениями своего времени, не может забыть о мире, "кипящем ключом" (Н. Тихонов), да и не желает обывательски-безмятежного существования в те дни, когда решается судьба человечества.
Высокий накал чувств и постоянная внутренняя "мобилизованность" поэта ни в малой мере не означает ограничения либо нивелировки интересов личности. Напротив, самые яркие художественные индивидуальности формируются именно в горниле напряженной идейной борьбы. Советская поэзия сильна и разнообразием темпераментов, характеров, точек зрения и обилием словесных красок, богатством средств изображения. Нет ни одной "вечной" темы, которой бы не коснулась наша поэзия, не постаралась бы найти свое решение вопросов, волнующих человечество на протяжении веков. Даже в дни Великой Отечественной войны, когда вся советская литература несла фронтовую службу, создавались прекрасные стихи о простых и великих человеческих чувствах - о любви, о дружбе, о верности и доброте... И это было закономерно: ведь советская армия вела борьбу с фашизмом не только за независимость и свободу народов, но и за личное счастье миллионов людей, за их право пользоваться всеми радостями жизни. Только философия гражданского служения позволяет художнику полно и правдиво выражать интересы народных масс и интересы отдельной личности. Для поэта, органически усвоившего передовые идеи нашей эпохи, одинаково доступен и микро- и макрокосм человеческой жизни.
2
Не надо прилагать особенных усилий для того, чтобы заметить отличительные черты в подходе каждого нового поколения поэтов к решению общих задач, возникающих перед нашим искусством. К примеру, Константин Ваншенкин и Евгений Винокуров, выступившие уже после окончания войны, и совсем молодые, недавно выпустившие первые книги стихов Лев Мочалов и Валентин Берестов уже обладают "лица необщим выраженьем" (первые два в большей, вторые - в меньшей степени) и вместе с тем их всех объединяет умонастроение, не свойственное старшим товарищам - поэтам 20-х, 30-х, 40-х годов. Пламя войны коснулось юности либо отрочества поэтической молодежи, но вырастает она, окончательно формируется уже в годы мира.
Пожалуй, особенно ясно это видно в стихах Валентина Берестова (сборник "Отплытие"). Правда, он еще вспоминает, как "пришел нерадостный июль... Грохот взрывов, блеск трассирующих пуль", как "потянулись эшелоны на восток" и потерял он "детство на пути". Но это лишь пробежавшая тень - весь Берестов в нынешних днях, и ему предстоит немало потрудиться над определением своего места, над выработкой своего отношения к тому большому, что происходит вокруг
стр. 13
--------------------------------------------------------------------------------
него. Пока он еще непрочь поделиться с читателем слишком уж "частными" своими радостями и огорчениями, например:
Словно добрый дух домашний,
Греет нас и кормит нас.
Очень тихий, очень важный,
Деловитый керогаз.
("Первая квартира")
Не надо упрекать Берестова в том, что он хочет рассказать о радостях отцовства и о счастье молодого семейного уюта. Речь идет о том, что эти радости сведены здесь к бытовым подробностям, поглощающим, заслоняющим самое чувство. Берестов добивается большего, когда, пренебрегая мелочами, старается прорваться к обобщенности образов, к эмоциональному выводу и, рассказав о мальчишке, который подражает смелому и не знающему о нем пловцу, задумывается над тем, "как бы жили мы без этих дальних, не знающих про нас учителей", или перелагает на свой лад старинную сказку о юноше-искателе, завершая ее убежденными, требовательными строками:
Удача хороша, когда она
Не дар судьбы, завернутый в тряпицу,
Когда она мечтой озарена,
Сыскал перо - так добывай жар-птицу!
Что и говорить, в подобном построении стиха - сперва факт, затем осмысление, обобщение - есть доля сентенциозности, назидательности. Но следует по достоинству оценить и стремление молодого поэта обдумывать жизнь, определять свою нравственную позицию и свежесть, чистоту высказываемых им убеждений. И хорошо, что лирический герой имеет свою профессию, свое призвание, которые и связывают его с жизнью реальным делом. Дело это, хоть и обращено к древним временам - речь идет о работе археолога, - в стихах оказывается живым, близким. "В древней глине и пыли" Берестова привлекает прежде всего нетленное, человеческое: улыбка, озаряющая прекрасное лицо, сложенное "из черепков, разбросанных вокруг", "ужас вражьего удара" и "жизни прерванный полет", легкий, тонкий очерк первых рисунков, вырезанных на стенах пещеры нашим предком. Здесь поэтическая мысль таится в самом изображении, а не "приложена" к нему - мысль ясная, добрая. Только вот доброте этой порой не хватает страсти, запала, дерзости, то есть оттенков чувства, которые и делают поэзию подлинно мужественной.
Лев Мочалов (сборник "Глядя в глаза") принадлежит к тому же поколению. Наверное, и себя имеет он в виду, рассказывая о тех мальчишках, которым "подарили Победу" и которые
В нестрашном громе салютном,
Забыв про кино и книжки,
Хотели глотнуть ее дыма -
Мальчишки!
Но жизненные противоречия он ощущает гораздо острее. В стихотворении "Солнце-солнышко" Мочалов вдумчиво и искренне рассказы-
стр. 14
--------------------------------------------------------------------------------
вает о том, как, теряя детскую беспечность, узнал он, что солнце может озарять на земле не только хорошее и веселое, но и горькое, трудное, сложное. Это строгие, прямые слова. Они касаются очень ответственного, критического момента в нравственной биографии лирического героя. Без сомнения, он должен знать о жизни все, быть готовым к встрече с любыми трудностями и невзгодами. Но как встретит он их - вот вопрос, тревожащий читателя стихов Мочалова, возбуждающих симпатию повышенным чувством ответственности и хорошей требовательностью к себе и к другим.
Для веселия
планета наша
мало оборудована -
это твердо знал и постоянно напоминал Маяковский. Но следующей же строкой он призывал к борьбе с несправедливостями и горестями:
Надо
вырвать
радость
у грядущих дней.
Вот эту ненависть к нашим врагам - источникам человеческих несчастий - и эту волю к борьбе следует перенимать молодым поэтам у "старших богатырей" нашей поэзии. Маяковский, Асеев, Багрицкий, Тихонов, Светлов, Луговской, Саянов (полный перечень был бы слишком длинен!), каждый по-своему думавшие и писавшие о современности, были едины в своей решимости помогать "сделать жизнь", в непримиримой борьбе и с розовыми оптимистами, и с унылыми плакальщиками, хлюпиками, паникерами. И теперь, когда некоторые молодые поэты при первой же встрече с реальными противоречиями уныло опускают голову, начинают видеть весь мир в сером тумане и бичевать самих себя и всех окружающих, - ясно видишь и ложность, беспочвенность подобной моральной бесхребетности, и вред, ею причиняемый.
В нескольких, к счастью немногих, стихотворениях Мочалова проскальзывает этакая самообличительная нотка, готовность выйти в стихи "с недовольством собой, с бровями нахмуренными", или сообщить о том, что он, дескать, "улыбаться умел сволочам..." Надо сказать, что подобному "раздиранию риз" на себе и покаяниям: "Я гадкий! Я скверный! Мы бесхарактерные, двуличные'" - предавались в недавнее время и поэты более зрелого возраста. Они, вероятно, не понимали, какими нескромными, неприглядными были такие выступления в духе Васисуалия Лоханкина. С них, конечно, спрос иной. Ведь еще Феб (в пушкинских стихах), прежде чем вынести свой приговор очередному стихотворцу, справлялся у Горация: "А сколько лет ему, - вопрос?" Неверные нотки в работах молодых литераторов, естественно, рождают прежде всего не возмущение, а тревогу, беспокойство за их судьбу.
стр. 15
--------------------------------------------------------------------------------
Впрочем, обращаясь к стихам Льва Мочалова, убеждаешься, что он и сам уже находит верное направление, выводящее из тесного круга "покаянных" строк. Он обращается к широкому миру человеческих страстей и характеров. И обращается не формально, не ограничивается перечислением некоторых "данных", а стремится передать самое главное в душевном обличье, в поведении своих героев. Девушка, почти девочка, которая рада самым простым вещам - "солнцу и ветру", незатейливым подаркам любимого, и которой вместе с тем еще "многое надо"... Женщина "в маленьком городке над Волгой - большой рекой", заслужившая уважение своим трудом и продолжающая упорно ожидать того, "кто военной судьбой занесен в мучительный список пропавших без вести"... И медицинская сестра, и Валентина Ивановна - молодая учительница, и "самая отпетая из баловниц", которая тем не менее умеет строго молчать, "и - наверно знаю - и перед фашистами молчала б..." Все эти образы, воплотившие чувства, судьбы, стремления людей, созданы молодым поэтом, и надо отдать должное его отзывчивости, умению проникаться интересами людей, каких много, показывать богатство их сердец. Рассказывая о них, Мочалов отнюдь не перестал быть лириком: ведь в каждом из "портретов", им нарисованных, отчетливо выступают чувства, переживания и самого поэта - его любовь к своим героям, его думы о жизни.
Уже помянутые здесь Ваншенкин и Винокуров немногим старше Берестова и Мочалова. Но каждый шаг, каждый год в начале творческого пути значат очень много, и читатель видит, насколько отчетливее и определеннее выражены черты поэтов, уже имеющих опыт - жизненный и творческий.
Ваншенкин в своей новой книге "Волны" верен себе, своему, по видимости, спокойному, очень прочному - имеющему крепкие корни жизнелюбию. Книга и открывается словами: "Я люблю тебя, Жизнь". Это признание сделано без восклицательных знаков и пылких возгласов, - так доверительно и сердечно, что скрытое в нем сдержанное и сильное чувство трогает и убеждает читателя.
Я люблю тебя,
Жизнь,
Что само по себе и не ново,
Я люблю тебя, Жизнь,
Я люблю тебя снова и снова, -
Старый сумрачный лес,
Огоньки предвечернего плёса,
Транссибирский экспресс
И теплушку из крепкого теса.
Так начинается это программное стихотворение, в котором есть и память о солдатах, что погибли, защищая жизнь, и "бескорыстная дружба мужская", и любовь, и "вершина любви - это чудо великое - дети..." А завершает его строфа:
Так ликуй и вершись
В трубных звуках весеннего гимна,
Я люблю тебя, Жизнь,
Я надеюсь, что это взаимно.
стр. 16
--------------------------------------------------------------------------------
"Что само по себе и не ново", "Я надеюсь, что это взаимно" - подчеркнуто "бытовые", разговорные интонации отнюдь не приземляют, не снижают чувства, выражаемого Ваншенкиным, напротив, оттеняют его благородство и естественность побуждений поэта, их выверенное постоянство.
Но поддержаны ли программные признания строем образов, "будничной строкою"? Да, в большей части своих стихов Ваншенкин передает обаяние тех встреч с людьми, событиями, фактами, которые происходят ежедневно, но смысл которых далеко не всегда открывается сразу. Здесь и маленький городок, над которым взлетает призыв заводского гудка, и "синяя с зубцами полоса" сосновых лесов, и девчонка, что счастливо "врет... самой же себе": "Ах, никто меня в мире не любит", и старые - военных лет - хлебные карточки, за которыми стоят рабочие поселки, "эшелоны в пыли, блокадные, бледные дети". Но особенно любит Ваншенкин, как и прежде, рассказывать о мальчиках. Будущие работники, будущие солдаты - они ему особенно дороги. Мальчик появляется "у строгой могилы бойцов" как посланец новых времен, потому что "смерть для него нестрашна". Молодой сибирский парнишка мечтает о том, чтоб его тихий городок стал походить на столицу. Ловкий парень (на этот раз дело происходит в предреволюционные времена) бросает листовку и ускользает от городовых. Еще один паренек - одноногий - уверенно и искусно катается вместе со своими товарищами, и поэту дорог этот
Летящий на единственном коньке,
Сын нашего отчаянного века.
Ваншенкину хорошо со своими героями, он сжился с ними и внимательно вглядывается в окружающий его, привычный мир, открывая все новые оттенки чувств, отражающихся на знакомых, милых лицах. Его сверстник - Винокуров - беспокойнее, любопытнее. В новых своих стихах ("Литературная газета", 9 января 1958 г.; "Знамя", N 2, 1958) он рассказывает не только о славных, веселых девчонках, с которыми так хорошо и просто смеяться и болтать, но и о самой богине красоты:
В сапогах огромного размера
я вошел на цыпочках в музей.
Грозная Милосская Венера
поднялась в беспомощности всей.
У меня неловкая манера:
я гашу цигарку о каблук...
...Ты стоишь, высокая Венера,
выше моих радостей и мук!
Итак, перед статуей, оставившей такой глубокий след в умах и сердцах человеческих, возник еще один восхищенный наблюдатель. Он как будто неуклюж и неказист собой. Но, право же, не так-то простоват этот поэт в огромных солдатских сапогах. Он умеет ценить прекрасное, он ищет его и в жизни и в искусстве. Вот в стихотворении
стр. 17
--------------------------------------------------------------------------------
"Оркестр" сидят отдельные музыканты, занятые немудрыми делами, но появляется дирижер - и возникает единство усилий, частица боевой колонны, оркестр
Застыл,
готовый по просторам
На смерть и подвиги идти,
И вздрогнул мир, и пали стены,
И даль темна и глубока,
И свет пожаров вместо сцены,
И звезды вместо потолка!
Так, трубные звуки весеннего гимна, которые славил Ваншенкин в своем программном стихотворении, удается услышать молодым поэтам на городских улицах, в тихих лесах, на колхозных полях - там, где живут и работают изо дня в день миллионы людей. Эта способность передавать поэзию обыкновенной жизни - ценнейшее качество. Она сказывается и в пластичности стиха, полноте выражения. Там же, где словесный рисунок улавливает лишь внешние, беглые черты, там исчезает дух искусства, остаются лишь бессвязные наброски, рядом положенные штрихи. Стихотворение Ваншенкина "Вечером" читается так:
Вот опускается вечер, -
Край небосвода багров.
Словно голландские печи,
Теплые стены домов.
Вспыхнули полосы света.
Пары - и здесь и вон там.
А впереди Моссовета
стал разноцветным фонтан.
В не умолкающем гуде
Улиц вечерних размах.
В душных троллейбусах люди,
Как в освещенных домах.
Отзвук вокзала приплывший,
Вьющийся выхлопов дым...
Город еще не остывший,
Пышущий жаром дневным.
Мы привели нарочно стихотворение полностью, чтобы вместе с читателем попытаться определить, присутствует ли в этих строках поэтический образ. Да ведь это же простое сообщение, "информация", лишенная внутреннего движения мыслей и чувств! Поэт здесь предстает в качестве составителя некоего "реестра" примет вечернего города, не улавливая прелести, ему присущей. Нет, "трубные звуки" здесь не слышны... Нет их и еще в некоторых стихотворениях, слишком благодушных и идиллических.
На первом Всесоюзном съезде советских писателей Алексей Сурков говорил: "У нас по праву входят в широкий поэтический обиход понятия любовь, радость, гордость, составляющие содержание гуманизма. Но некоторые молодые (да и не молодые иногда) поэты как-то сторонкой обходят четвертую сторону гуманизма, выраженную в суровом
стр. 18
--------------------------------------------------------------------------------
прекрасном понятии ненависть". С поправкой на изменение исторической и литературной обстановки, эти слова и ныне сохраняют свое значение. Нет спора - стремление и способность молодых поэтов передавать поэзию повседневности радует.
В свои права вступили будни, И нам вперед идти, И день размерен, как на судне, Что много дней в пути, -
пишет Ваншенкин, славя "неуклонное движение рабочего винта", и мы чувствуем моральную силу труженика в этих веских, не попусту сказанных словах. Но читатель, естественно, ждет от молодых поэтов расширения кругозора, обогащения новыми, глубокими чувствами и помыслами. В нашей поэзии за последние годы отчетливее звучит нравственная оценка человеческих поступков и характеров, и это черта положительная, отвечающая требованиям времени. Но нравственное неотделимо от общегражданского, от политики. И потому радует появление в книге Ваншенкина таких стихотворений, как "Грузовик на Тверской" и "Городские костры", посвященных героическим дням Октября. Сохраняя свое внимание к обыденному, он передает напряжение боев, он замечает, как
Глаза грядущих поколений
В костры минувшего глядят.
И этот образ привлекает своей внутренней широтой, своей смелой точностью. Поэт нашел его, прикоснувшись к теме грозовой, эпохальной, выведя своих любимых героев на простор исторических свершений.
Так сменяются этапы творческого возмужания молодых художников слова. У каждого из них процесс этот происходит по-своему и неравномерно. Он оказывается замедленным и осложненным, если поэт поддается ложным, иллюзорным увлечениям, попусту растрачивает свои силы.
Трудно растет Евгений Евтушенко. Первые стихи его были чрезвычайно благодушны, все виделось ему в розовом свете, ничто не омрачало взора лирического героя, безмятежно прогуливавшегося по шумным и веселым улицам, под безоблачно сияющим небосводом. Может быть, оттого Евтушенко так "отчаянно" бросился затем в иную крайность - к мрачным, темным краскам. Но истина ускользнула от него потому, что она никогда не уживается с верхоглядством - благодушным ли, меланхолическим ли. И даже наличие поэтического темперамента в подобных случаях не меняет сути дела. Силы искусства приходят в действие, когда они получают верную, крепкую точку их приложения.
Темпераментны стихи, составляющие новый сборник Евтушенко - "Обещание". Поэт как будто намеренно подчеркивает перепол-
стр. 19
--------------------------------------------------------------------------------
няющую его энергию, жизнелюбие, любопытство, интерес к окружающему миру.
Да здравствуют
движение,
и жаркость, и жадность,
торжествующая жадность!-
восклицает он в "Прологе",
И в одном из стихотворений,
завершающих книгу, опять:
Я жаден до людей,
И жаден все лютей.
Действительно, радует стремление поэта узнать жизнь людей, живущих рядом с ним, желание войти в нее, проникнуться ее интересами. Только для этого необходимы подлинное уважение и участие - качества, не имеющие ничего общего с обидной жалостливостью - чувством, которое преобладает, скажем, в характеристике продавщицы из ГУМа (стихотворение "Не понимаю, что со мною сталось"). Здесь дает себя знать не столько товарищеское сочувствие и взаимопонимание, не столько человечность, сколько филантропическая снисходительность. И незаметно в центре внимания оказывается опять сам поэт, увлеченный собственным нравственным усовершенствованием. Уверенность в своей способности сделать нечто значительное, в том, что он "собою что-то обещал", "что это все со мной не зря", вдруг сменяется горькими признаниями: "Не так я жил. Как жить - не знаю, и ты мне в этом помоги" или: "Будите нас пора уже, пора..." Мольбы и призывы эти так странно звучат рядом с утверждением собственной значительности:
Я знаю,
вы мне скажете -
где цельность?
О, в этом всем огромная есть ценность!
Я вам необходим.
Как видим, поэт предоставляет читателю возможность следить за всеми оттенками и переливами его довольно непостоянного и зыбкого настроения - за переходами от преувеличенного самоуважения к столь же преувеличенному самоуничижению.
Можно сказать, правда, что предмет лирики и составляют переживания, стремления поэта или созданного им лирического героя. Но непременным условием значительности этих переживаний, способности рождать многократный ответный отклик является их всеобщность, их человеческая и гражданская широта, таящийся в них ответ на идейные и нравственные потребности и запросы современников. Когда, к примеру, Ольга Берггольц из осажденного Ленинграда писала свои "Письма на Каму", она действительно делилась
стр. 20
--------------------------------------------------------------------------------
с родными самыми заветными, самыми потаенными своими мечтами и воспоминаниями; но так точно и сильно воплощали эти сугубо личные строки настроение тысяч людей, что исповедь становилась одновременно проповедью и слово, обращенное к сестре, оказывалось обращенным и к соратникам, товарищам по борьбе.
Вот такой всеобщности недостает тем стихотворениям Е. Евтушенко, в которых идет речь не столько о личной жизни, сколько о личных удовольствиях и неурядицах, - например, о взаимоотношениях с некими "врагами", которые то "угрюмо и надорванно смеются" над поэтом, то подступают к нему в виде "ласковых данайцев"...
В своем "Прологе" Е. Евтушенко как бы уклонился от заданного им же самим от имени читателей вопроса: "где цельность?" Но стихи, за "Прологом" следующие, подтверждают снова, что вопрос этот далеко не праздный, что всеядность и душевная широта свойства не только различные, но и взаимоисключающие.
Е. Евтушенко достигает успеха, когда он отказывается от самолюбования и перестает изучать, подобно Нарциссу, собственное отражение, когда он действительно переживает нашу современность, "пропускает через свое сердце" жизнь в ее напряженном движении. В этот ряд можно поставить и стихи о любви: "Что ты плачешь? У старого вяза..." или "Моя любимая приедет", проникнутые подлинным чувством - горячим и цельным, и особенно стихотворения, посвященные судьбам народа, его прошлому и будущему: "Воспоминание", "Партизанские могилы", "Россия". В стихах, названных здесь и близких им по духу, по строю чувств, поэту перестает являться "неумный мелкий демон", не раз, по собственному признанию, смущавший его, и возникает ощущение ответственности перед Родиной, ее великими, выстраданными и побеждающими заветами. Смысл и цель своего существования поэт видит в том,
Что жил и умер я, как русский,
Рабочий русский человек.
Слова эти, завершающие книгу, обязывают ко многому. Немыслимо, недопустимо возвращаться к поэтическим "забавам" и эскападам, написав подобные строки. Они звучат как обещание, которое необходимо выполнить, как жизненная и творческая программа, которая ждет подтверждения делом.
3
В уже приводившейся здесь статье о Твардовском Ваншенкин писал как будто с некоторым удивлением: "Уже сложившийся поэт (в довоенной теме), он на войне снова как бы начинает заново".
Ничего удивительного, конечно, в этом нет. Твардовский "начинает заново" каждый раз, как он завершает круг своих работ. Так начинал он, и создавая "Василия Теркина" после "Страны Муравии"
стр. 21
--------------------------------------------------------------------------------
и "Сельской хроники". Начинал он и в "Послевоенных стихах" и в "за далью - даль" после "Василия Теркина" и "Дома у дороги". А ведь, казалось бы, как просто перевести любимого героя - Теркина - на мирное положение и показать его либо прорабом на большом строительстве, либо комбайнером в заволжских просторах. Нонет, не удовлетворился Твардовский этим напрашивающимся решением, а начал искать решения более сложные и, должно быть, трудные. Он написал и о новой гигантской стройке, и о заволжских просторах, но совсем по-иному, так, как никогда не писал. И не потому только он отказался от прежнего пути, что тот был легким и проторенным, но и потому, должно быть, что испытал насущную потребность сказать о виденном и пережитом в прямом, лирическом, "от себя" произносимом слове. Вчитываясь в прежние книги Твардовского, ясно видишь, как "и в больших его поэмах все отчетливее звучала лирическая нота, все чаще выступал поэт от своего имени, не только истолковывая, оценивая, суммируя рассказанное, но и делясь своими переживаниями и раздумиями с покоряющей доверительностью и непосредственностью. Эта лирическая душевная открытость решительно восторжествовала в "Послевоенных стихах", где Твардовский беседовал с читателями (это была именно беседа, потому что поэт постоянно имел в виду тех, к кому были обращены его слова) обо всем, что его волновало, радовало, тревожило. Иным критикам казалось, что Твардовский начинает грешить субъективизмом, что он отходит от полноты изображения народной жизни. Эти люди, однако же, отождествляли субъективное, лирическое выражение с субъективистским, узким до искаженности содержанием. Им можно было напомнить слова Белинского, подчеркивающие своеобразие лирики, субъективно выражающей объективное содержание: "Все общее, все субстанциальное, всякая идея, всякая мысль - основные двигатели мира и жизни, могут составить содержание лирического произведения, но при условии, однако же, чтоб общее было претворено в кровное достояние субъекта, входило в его ощущение, было связано не с какою-либо одною его стороною, но всей целостию его существа". Следовательно, Белинский ценил в лирике выражение не только общего, объективного, но и самого субъекта, видя в нем неотъемлемую часть объективного мира. Это соображение стоило бы иметь в виду участникам время от времени вспыхивающего спора о необходимости или вредности самовыражения. Обе стороны явно грешат схоластикой, когда они отвлекаются от содержания, сути выражаемого, то есть от определения того, кто же таков сам выражающий себя - личность, живущая интересами своего времени, глубоко и верно их понимающая, или самовлюбленный эгоист, занятый лишь собою, далекий от жизни своего народа и всего трудового человечества. А ведь именно это обстоятельство, в конечном счете, и решает дело.
Твардовский в своих "Послевоенных стихах" вел речь о личных своих переживаниях, но, переживая, он и обдумывал судьбы своих соотечественников. Так было и в стихотворении "Памяти Ленина", где он вспоминал свое горе, бывшее частицей горя общенародного;
стр. 22
--------------------------------------------------------------------------------
так было и в стихотворении "В тот день, когда окончилась война", где он, славя погибших за Родину, утверждал:
Не мертвых власть, а власть того родства, Что даже смерти стало неподсудно.
Именно это великое родство - человеческие связи, рожденные социализмом, - выступает в своем многогранном могуществе и на страницах новой, еще не оконченной поэмы Твардовского. "За далью - даль" - это и непосредственное продолжение послевоенной лирики, и вместе с тем качественно новый в творчестве поэта подход к изображению жизни, с особенной органичностью сочетающий проникновенный лиризм обобщений и характеристик с эпической широтою путевых картин.
Так поступает каждый поэт, чувствующий движение времени и понимающий, что творческое развитие требует не механической смены мотивов (сначала про одно, а потом про другое), а новых углов зрения, новых ракурсов, срезов, подходов, а следовательно, и новых словесных красок. Вспомним путь, пройденный Маяковским от условных гипербол "150000000" к реалистической изобразительности поэм "Владимир Ильич Ленин" и "Хорошо!", или Багрицким от смятенной экспрессии ряда стихотворений "Юго - Запада" к ясной, целостной и вдохновенной аналитичности "Последней ночи" и "Человека предместья". Вспомним, как отказался от "говорного", "сказового" стиха Исаковский, чтобы овладеть песенной, мелодической стихией, или как Сурков, начав свои послевоенные путевые тетради, почувствовал потребность обратиться к сатире, ранее его не привлекавшей.
Подобных примеров можно привести великое множество. Но мы скажем здесь лишь об опыте двух поэтов, об их произведениях, недавно ставших известными читателю.
Поэма Николая Тихонова "Серго в горах" вынашивалась, созревала на протяжении двух десятилетий и затем была написана в течение нескольких недель. С первых своих поездок на Кавказ, с середины 20-х годов, поэт полюбил горы и людей гор. В одном из своих рассказов он, вспоминая свои странствия по следам Серго Орджоникидзе, Сергея Мироновича Кирова, знакомство с Беталом Калмыковым, походы с отважными альпинистами, штурмующими отвесные стены, писал: "Вы унесете с собой из этого горного мира такие ощущения, которыми долго будут жить ваше сердце и ваша память".
Ощущения эти были запечатлены в ряде превосходных лирических стихотворений (большая часть их вошла в цикл "Горы" - одно из сильнейших произведений Тихонова). Среди них было и стихотворение "Серго в горах". Из этого-то "зернышка" и выросла поэма, которая отличается от него, конечно, не количественно, а качественно: в ней раскрыт героический образ большевистского руководителя и развернут сюжет, передающий напряжение событий исторического значения.
В "Рассказах о Бетале Калмыкове" Тихонов писал о том, как ходил он по Торам вместе с режиссером Л. Арнштамом: "Мы погружа-
стр. 23
--------------------------------------------------------------------------------
лись с каждым днем все глубже и глубже не только в тайны весеннего горного Кавказа, но, казалось, ветер истории дует нам навстречу, и мы погружаемся в далекие героические времена гражданской войны.
...То в дыму очага, то на открытом воздухе мы слушали песни и рассказы партизан про геройские дела красных джигитов, про начало великой дружбы народов, про братство, завоеванное и закалившееся в огне гражданской войны".
В этом рассказе поэтичность выражения подсказана, выдвинута самой сутью жизненного содержания. Ведь речь идет о создании народного эпоса, творимого, так сказать, на глазах поэта и бытующего в тех самых местах, где совершались поступки, которые были запечатлены в песнях, легендах, сказаниях.
Тихонов, однако, не пошел путем безыменных певцов, живущих в далеких аулах. Рассказав о создании новых образцов народного эпоса, он не стал им подражать. Слагая поэму о геройских делах красных джигитов, он стремился обрисовать сложнейшее сплетение классовых и национальных интересов, столь характерное для Кавказа, передать острое своеобразие встречи носителей передовых идей XX века с хранителями древних родовых традиций, показать красоту и справедливость революции, торжествующей над косными и ограниченными представлениями. В поэме, охватившей думы и деяния коммунистов, героику гражданской войны, драматизм больших перемен в жизни народов, особый смысл приобрело "высотное", "горное" восприятие мира, по-иному так отчетливо выраженное и в лирике Тихонова.
"Горы кажутся мне вечно юными, - говорит Тихонов в тех же "Рассказах о Бетале Калмыкове". - Они всегда напоминают молодость - громкую, смелую, сильную молодость, которой принадлежит все: и лед ледников, и высота, горящая в солнечном огне, и грохот реки, и дороги, ведущие вперед и выше". Так воспринимает Тихонов горы. Такими они встают и в поэме о Серго Орджоникидзе. Герои живут в горах, любят их, восхищаются ими и в то же время с ними борются, побеждают, стремятся преодолеть тесноту ущелий и крутизну скал.
Зелень лунного сиянья Доведя до белизны, Встали льды, искрясь в тумане На изломах крутизны. Так, покрыты свежим снегом, Горы вздыбились волной, Поднялись над человеком, Окружили тишиной. Тишина гнетет и душит, Холод свой берет разбег. В этой каменной ловушке Что ты можешь, человек? Здесь лишь снега новоселье. Не пришел ли грозный час? Ведь до этой снежной щели Мир твой сузился сейчас.
стр. 24
--------------------------------------------------------------------------------
Вот один из первых пейзажей в длинной их чреде, проходящей через всю поэму. И, как видим, он глубоко конфликтен, драматичен: он как будто олицетворяет силу, враждебную герою, подавляет, гнетет его, пытается сломить, принудить к душевной капитуляции... Но воля большевика побеждает в этом поединке и - "горы стали вновь горами и опять луна луной..." Мир гор перестал быть "колдовским", страшным, враждебным. Ночь оказалась живой, светящейся огнями далеких деревень, населенных горцами - людьми, которых надо было возглавить и повести к победе.
Так почти каждая картина гор оказывается тесно связанной с нравственным состоянием героя и с решением политической задачи, перед ним стоящей. А картины природы в поэме чрезвычайно разнообразны, многоцветны; они сопровождают весь рассказ об одном из героических эпизодов гражданской войны на Кавказе. И незадолго до финала этой истории достигается окончательное торжество человека над замкнутостью горного кругозора, торжество большевистского руководителя над ограниченностью горского быта, над обычаями, продиктованными национальной рознью, племенной враждой.
Серго, приехавший в селение хевсуров, объясняет своим новым знакомцам, что происходит на Кавказе и далее, во всей стране, какая война идет вокруг, на чьей стороне право и справедливость. И люди, живущие в краю, отрезанном от мира, следующие многовековым, застывшим традициям, вдруг чувствуют себя приобщенными к жизни человечества.
Точно горы распахнулись
Перед взорами Серго, -
пишет Тихонов.
Пламя к облакам взлетая,
Опускалось до травы,
Стало слышно до Китая,
Стало видно до Москвы.
И Серго на самом деле
Объяснил, чем жизнь полна,
Человеку из ущелья,
Чем земля потрясена.
Горная дикость побеждена, и благодаря этому раскрылась красота гор. Усилиями коммунистов еще один народ приобщился к неодолимому движению современности. Хевсуры - народ малочисленный, живущий в отдаленном краю, но в его истории, как в капле воды, отразились общественные процессы мирового значения. Только коммунизм объединяет народы - вот истина, которую подтверждает поэма Тихонова всей своей образной логикой. Правдивое, верное слово Серго примиряет давних недругов - ингушей и хевсуров, раскрывает великие цели пролетарской революции перед людьми, привыкшими с подозрением глядеть на каждого незнакомца.
стр. 25
--------------------------------------------------------------------------------
Приезд Серго к хевсуру Бицике и их дружеская беседа - критическая точка поэмы. И Тихонов нашел для этих глав - третьей части поэмы - очень точные, своеобразные поэтические краски. Казалось бы, небольшое количество километров разделяет Ингушетию и Хевсуретию, казалось бы много общих черт имеет быт различных горских племен... Но нет, страницы, посвященные хевсурам, вводят читателя в совершенно особый, своеобычный мир, и обрисован он Тихоновым с удивительной достоверностью, касающейся самых различных деталей быта - вплоть до узоров и расцветки одежды, вплоть до религиозных обрядов. Кажется, еще одна-другая подробность - и восторжествует этнография, но от этого излишнего шага Тихонова удерживает любовь к человеку, к тем, кто надевает одежды и исполняет обряды. Гордые, свободолюбивые люди, живущие в суровом краю, - вот кто занимает воображение поэта.
Древняя простота хевсурских нравов побуждает Тихонова вспомнить о старинных поэтических образах. "Точно все происходило в век героев и богов", - пишет он, изображая Серго и его спутника входящими в дом Бицики. И действительно, охота хевсура, его единоборство с туром написаны с неторопливостью и спокойствием, заставляющими вспомнить о величавых эпических сказаниях. Но это лишь одна краска в поэме многокрасочной, рассказывающей о наших современниках и проникнутой благороднейшей идеей нашей эпохи - духом пролетарского интернационализма, прекрасным чувством дружбы народов. Вокруг центрального, переломного эпизода - поездки к Бицике - группируются другие; они также охватывают важное жизненное содержание, естественно входят в повествование о доблести и справедливости коммунистов.
В ряду сцен, которые можно было бы назвать "вступительными", экспозиционными, - сильнейшая та, что изображает последние минуты комиссара Бутырина. Она трогает сердце читателя и сдержанным, суровым пафосом, и драматизмом обстановки, и светлой, чистой нравственной силой, живущей в Бутырине и окружающих его боевых товарищах. Детали этой сцены, исполненной горестного воодушевления, оттеняют ее жизненный итог, важнейшую мысль, в ней заключенную:
Русский падает, спасая
Красной вольности Кавказ.
Это твердо знает и сам Бутырин, и его друг Серго, и горцы, недавно бившиеся бок о бок с ними против общего врага. Вот почему трагедийная и оптимистическая ноты здесь составляют нераздельное целое.
Во второй части встречаются главы менее обязательные, словно введенные лишь для того, чтобы иллюстрировать, "представить" в поэме какое-либо общественное явление. Так, случайной, проходной фигурой выглядит матрос с бронепоезда "Богатырь". Он очень обстоятельно излагает свою фронтовую биографию, но рассказ его не становится органической частью поэмы, не оставляет сколько-нибудь заметного еле-
стр. 26
--------------------------------------------------------------------------------
да. Примечательно, что здесь стих звучит приглушенно, блекнут его краски, спадает его напряжение. А ведь именно полнозвучие поэтического слова и позволило поэту так ясно обрисовать сложный образ Серго, естественно и пластично связать обаяние выдающегося политического деятеля с красотой окружающей его жизни горных высот. Тихонов оттеняет глубину и органичность этой связи с первых же строк поэмы, как только в нее входит "гор любимый комиссар":
И куда бы ни ступала
Здесь нога, но день за днем
Все тебе напоминало
В горном хаосе о нем.
Точно стал неотделим он
от суровых этих скал,
Плыл волной и лунным дымом
И лавиной грохотал.
Шел меж горцев по ущелью,
Шел невидимый для глаз,
И о нем ручьи кипели...
Так сложился мой рассказ.
Тот рассказ сложили горы,
Башни, звезды, облака,
Снег и трав весенних ворох,
Люди, песни и река.
Действительно, в рассказе, сложенном поэтом, говорит весь край, вырванный революцией из вековой отсталости и мрака. Поэзию преобразования жизни, целеустремленное мужество людей, им руководивших, воплотил Тихонов в своей поэме.
Владимир Луговской около тридцати лет тому назад выступил со стихами, которые дышали раскаленной атмосферой тогда еще недавно отпылавших боев гражданской войны. Образы первых защитников Советского государства затем не раз появлялись в стихах и балладах поэта: вспомним одно из лучших его произведений - "Курсантскую венгерку". И все же Луговской теперь снова обратился к этой теме и осветил ранее не тронутые им важные грани, найдя и соответствующие оригинальные формы поэтического выражения.
Во весь рост выписан в поэме "Новый год", в балладе "Ночной патруль" и других произведениях этих циклов лирический герой - молодой солдат молодой советской республики, горячий, увлекающийся, жадно слушающий, как "трубы Революции гремят по всей земле". Мы угадываем - это он когда-то и мог написать "Песню о ветре", наполненную грохотом несущихся вдаль поездов, выстрелами партизанских карабинов, беспощадностью таежных схваток. Такие стихи обычно пишутся сразу после боя. Теперь лирический герой рассказывает о себе увлеченно, взволнованно и вместе с тем словно оценивая себя со стороны или, вернее, с высоты последующего исторического опыта. Теперь он ясно видит огромное поле борьбы, охватывающее весь земной шар, понимая и свое собственное место в этих событиях мирового значения.
Ночной красноармейский патруль обходит город, и улицы, по ко-
стр. 27
--------------------------------------------------------------------------------
торым он движется, написаны точно, зримо, с подробностями, цепко передающими особенности времени и места:
Выстрел отдаленный.
Кино без стекол - "Аре".
На площади -
беленый
глиняный Карл Маркс.
Слепил его художник,
потом в тифу пропал.
Звезда из красной жести.
Дощатый пьедестал.
Скудность быта и могучий взлет духа времен гражданской войны воплощены в этом скромном и восторженном создании безыменного художника. И прямо от одного из городов Смоленщины, от пустых площадей и улиц, залитых светом пронзительной январской луны, - один шаг к бескрайним пространствам мира.
Свеча в окне Губкома,
из труб не вьется дым.
Дорогой незнакомой
идти нам,
молодым,
Идти Россией и Кремлем
в неслыханный простор,
Идти полночным патрулем, -
подсумок, штык, затвор.
Пойдешь направо -
там Колчак,
от крови снег рябит.
Пойдешь налево -
там Берлин,
там Либкнехт
Карл убит.
В этих строках - земной шар весь "просматривается", весь доступен взору молодого красноармейца. "Направо" и "налево" - так "по-домашнему" говорит герой о Западе и Востоке, о Германии и Сибири, так чувствует он себя способным отвечать за ход истории. "Мы здесь, товарищ Ленин! Мы землю повернем" - эти заключительные слова звучат уверенно и просто, словно речь идет о выполнении очередного боевого задания. И в смысле этих слов и в тоне, которым они произнесены, запечатлен дух времени: способность считать личным делом жизнь своего народа и всего человечества именно в те годы стала достоянием многих тысяч рядовых бойцов и работников и навсегда определила их образ мышления и поведения.
Определила она и направление работы самого поэта, особенно четко обозначившееся в последние годы его жизни. В своей книге баллад "Синяя весна", так же как и в книге поэм "Середина века", он пишет одновременно и историю нашего столетия, и историю своего лирического героя. При этом он словно задался целью наглядно показать, как безгранично обильны возможности современного русского стиха. Versibre и ритмическая чеканка стиховых строк, белый стих и точная
стр. 28
--------------------------------------------------------------------------------
рифмовка покорно служат единому поэтическому замыслу. Высокая степень мастерства сказывается прежде всего в его неприметности с первого взгляда. Движение стиха охватывает вас, ведет за собою, и только перечитывая эти строфы, вчитываясь в них, вы различаете, с каким искусством они написаны, убеждаетесь в том, что собственно версификационные средства находятся в прямом и тесном взаимодействии со всем смысловым, эмоциональным строем стихотворения.
Луговской произвел очень интересный, во многом показательный опыт, обратившись к одному и тому же сюжету в рифмованной балладе и поэме, написанной белым стихом. Совпадают обстоятельства времени и места - встреча нового, 1919 года в губернском музее, холодном и темном. Почти совпадают и действующие лица - только в поэме, кроме рассказчика, двух чекистов и художника, присутствует еще историк-мистик. Даже первые слова те же: "У статуи Родена..." Но дальше все идет по-разному. В "Балладе о новом годе" сразу же начинается ритмическая "раскачка" - стремительная, сжатая, быстрая:
У статуи Родена
мы пили спирт-сырец -
Художник,
два чекиста
и я - полумертвец.
А в поэме "Новый год" неторопливо, степенно разворачивается обстоятельный рассказ:
У статуи Родена в мерзлой тьме
Губернского музея мы встречали
Метелями повитый Новый год.
И далее все яснее видно, чем оправдан этот эксперимент и для чего понадобилось поэту дважды рассказывать одну и ту же историю. В балладе все подчинено одной цели - как можно более концентрированно выразить ощущение неистового восторга, душевного подъема, который владеет участниками новогодней встречи, всем существом своим вбирающими "давний молодости зов, метельный гром Коммун". В поэме же крылатая устремленность в будущее сочетается с острым и проницательным исследованием различных точек зрения, представлений об этом будущем. Художник проектирует в уме грандиознее стеклянные дома-коммуны, "гигантские столовые, где люди средь мраморов торжественно вкушают под музыку назначенные блюда..." Историк-мистик ничего не видит в грядущем, кроме мрака... Матрос спокойно готовится к новым боям со старым миром... И комиссар Сережа Зыков зорко глядит в просторы времен, предвидя и бесчисленные трудности, и неминуемую победу.
- Прольется, брат, река народной крови,
И вошь заест и выдушит мороз.
Контрреволюция стреляет в спину,
Но сила всей земли стоит за нас,
И человек - дойдет до коммунизма.
стр. 29
--------------------------------------------------------------------------------
Нравственное воодушевление и трезвый анализ соединились в творчестве Луговского последних лет. То, что в старой его поэме "Жизнь" выглядело резонерством, отвлеченным философствованием, теперь приобрело поэтическую и общественную конкретность, налилось живыми соками, отразило и противоречивое развитие исторических процессов, и полноту переживаний героя-рассказчика. Потому-то в творчестве Луговского так усилились и "универсальность", желание обо всем сказать, все оценить, и одновременно четкость, определенность исходной позиции. Ведь один и тот же голос слышится, к примеру, в стихотворении "Та, которую я знал", с гневом изобличающем женщину, которой
Нужно
брать
все вещи,
что судьба дарует,
Все принижать,
рвать
и цветок и корень
И ненавидеть
мир
за то, что он просторен... -
и в стихотворении "Костры", где поэт заново переживает "дрожь степного простора", славу "мертвых солдат, утвердивших закон Октября" - "мира нового молодость". Верность идеалам революции проявляется и в политических характеристиках, и в нравственных оценках, и в понимании, истолковании красоты жизни и искусства.
Не только поэмы и баллады Луговского, но и его лирические стихи, составившие книгу "Солнцеворот", проникнуты острым ощущением беспредельности жизни. Следит ли поэт за полетом птиц, возвращающихся к родным гнездовьям, беседует ли с учительницей в сельской школе, задумывается ли над еще неразгаданными тайнами бытия, обращается ли памятью к своим старым и молодым друзьям - строителям нового общества, передает ли силу любви - требовательной, щедрой, нежной, - он постоянно чувствует, как
Столетие наше
идет и идет,
Достигая
своих
необжитых высот.
Да, поступь истории Луговскому удается услышать тогда, когда он говорит не только об острых, насущных политических вопросах, но и о природе, любви, дружбе. Потому и удается его героям воспринимать кипящее "варево жизни" в его цельности, что они, как и сам поэт,
Юнцами
несли на плече
Серп и молот
на выцветшем
кумаче.
стр. 30
--------------------------------------------------------------------------------
Новые книги Луговского снова подтверждают: поэту, впитавшему передовые идеи эпохи, доступны самые сложные конфликты, самые тонкие чувства, самые героические сюжеты, самые противоречивые коллизии и характеры, - он обнаружит и существо их, и истоки, и перспективы, и неповторимое своеобразие, и связи, ведущие в глубины общественной борьбы. Революционной поэзии по плечу любые задачи, - она уверенно чувствует себя и на исторических просторах, и в беседе влюбленных с глазу на глаз.
О безграничных возможностях социалистического искусства ярко и убежденно сказал Михаил Светлов на страницах альманаха "День поэзии" 1957 года. Мечта манит поэта к себе, зовет его:
- Иди ко мне поближе!
Ты не раскаешься, родной.
Тебя с собой я рядом вижу
На фотографии одной,
На красном фоне канонады,
На черном - прожитых ночей,
И на зеленом фоне сада
В огне оранжевых лучей.
Давай с тобою вместе будем!
Сквозь кутерьму идущих лет
Давай с тобой докажем людям,
Что есть мечта и есть поэт.
Поэзия, рожденная социалистической революцией, действительно всегда руководствовалась высокой мечтой, стремилась к новым открытиям. И молодым поэтам предстоит продолжать эти прекрасные традиции, находя новые, правдивые, сильные слова, охватывающие богатство дел, мыслей, чувств современников. Кому много дано, с тех много и спросится.
стр. 31
Опубликовано на Порталусе 24 января 2011 года
Новинки на Порталусе:
Сегодня в трендах top-5
Ваше мнение?
Искали что-то другое? Поиск по Порталусу:
Добавить публикацию • Разместить рекламу • О Порталусе • Рейтинг • Каталог • Авторам • Поиск
Главный редактор: Смогоржевский B.B.
Порталус в VK
Всероссийская научная библиотека