(К проблеме стиля белорусской советской прозы)

В XIX столетии, когда уже создавали свои романы Бальзак и Лев Толстой, белорусская проза существовала лишь в форме бытового анекдота, рассказа, юморески или в виде публицистического воззвания (как, например, "Мужицкая правда" К. Калиновского).

Белорусское письменное слово долгое время было под строжайшим запретом. Если в этих условиях поэтические жанры еще могли существовать и даже развиваться, опираясь на устную фольклорную традицию, то о сколько-нибудь серьезном развитии прозы не могло быть и речи.

Новая белорусская литература, зарождавшаяся в XIX столетии, вся вырастала из фольклора, из живого народного языка, который был в то время языком прежде всего крестьянства. Чиновничество, обыватели просто отказывались всерьез принимать и народный белорусский язык, и те единичные произведения на этом языке, которые ходили порукам. Я- Колас с горечью писал об этом времени: "Белорусский язык, казалось, и существовал только для того, чтобы позабавиться над ним, так что когда я читал на белорусском языке свои стихи, где я, - как и на всяком языке, - говорил о серьезных вещах, то это вызывало недоумение"1.

Необходимы были большие и глубокие изменения в укладе общественной жизни, в судьбе народа, во всем строе мыслей и чувств людей, чтобы белорусская "мужичья" речь стала восприниматься не как речь определенной социальной группы людей, а как язык целого народа, язык литературный. Вместе с тем много должны были потрудиться энтузиасты родного слова, чтобы белорусская речь стала достаточно богатой для характеристики разных социальных типов, и мужика и интеллигента, для тонкой психологизации художественного образа. Но самое важное заключалось в том, чтобы трудящаяся масса белорусских городов и деревень действительно стала ощущать себя народом: только в этом случае и белорусский язык мог зазвучать как язык целого народа, а не только "мужицкий". А это пришло не само собой и не благодаря деятельности отдельных представителей белорусской интеллигенции. Это пришло вместе с революционным подъемом. ___

1 Письма Я. Коласа (журнал "Полымя", 1957, N 10).

стр. 32


--------------------------------------------------------------------------------

И Купала и Колас ощутили себя белорусскими поэтами под воздействием общего подъема народного самосознания. Слишком непривычным и необычным было это - литература на "мужичьем" языке.

Купала и Колас начинали с того чем окончила литература XIX столетия - с утверждения права белорусского крестьянина человеком зваться, с борьбы за его права, в частности за право говорить и думать на своем языке. Но интересно видеть, как из единственного героя их поэзии мужик постепенно становится главным, но не единственным, как сама белорусская речь отделяется от образа крестьянина, теряет оттенок бытовизма, становится многостилевой литературной речью.

И особенно это заметно было в драматургии Я. Купалы, в прозе Я. Коласа, в его "Новой земле". Сам образ "мужика" в литературе становится психологически многогранным.

Социалистическая революция сделала белорусский язык государственным, языком науки, газет, радио, делопроизводства и т.д. Начинается интенсивное обогащение его за счет политической, научной и тому подобной "книжной" лексики и фразеологии. Белорусский язык становится постепенно многостилевым, действительно литературным, что является одной из важных предпосылок жанрового, художественного и стилевого многообразия произведений литературы.

Конечно, жанровая и стилевая зрелость пришла не сразу в советскую белорусскую литературу. Вот с какими "стилистическими затруднениями" встретился, например, К. Чорный уже в 30-е годы при переводе "Ревизора" Гоголя. (А ведь с этим сталкивался писатель и в оригинальном творчестве.)

"Перевод был очень труден, ибо герои комедии - чиновники 19 ст. имеют в комедии свою специфическую канцелярскую речь и в белорусском языке часто нет соответствующей терминологии тех лет. Приходилось подыскивать адекватные выражения, которые в то же время не нарушали бы гоголевского стиля. Некоторую помощь в переводе оказали так называемые "Минские акты" (старые архивные документы), где встречаются канцелярские выражения с "местным" колоритом. Для перевода части терминов временами приходилось пользоваться старым белорусским языком, временами создавать новые специфические выражения в духе современного белорусского языка"1.

Октябрь создал все условия для роста культуры белорусского народа, для настоящего расцвета литературы на языке, который совсем недавно еще считался "мужичьим диалектом". Социалистическая революция открыла невиданные возможности для выявления народных талантов, для всестороннего развития человеческой личности, а тем самым создала исключительные предпосылки для расцвета искусства ярких и сильных творческих индивидуальностей, искусства "многостилевого".

В советское время по-новому раскрывается талант белорусских прозаиков старшего поколения - Я. Коласа, З. Бядули, Т. Гартного.


--------------------------------------------------------------------------------

1 Газета "Лiтаратура i мастацтва", 1934, N 34.



стр. 33


--------------------------------------------------------------------------------

Полностью выявилась такая отличительная черта таланта классика белорусской литературы Я. Коласа, как многогранность. Проявилась эта многогранность не только в том, что Я. Колас начинает писать в новых жанрах (повесть, роман), но и в более широком взгляде на жизнь, в самом богатстве художественной палитры писателя.

Художественную индивидуальность таких цельных по мироощущению, таких многогранных по стилю писателей, как Якуб Колас, особенно трудно конкретно определить, охарактеризовать. Это значительно легче сделать, когда перед вами художник пусть и гениальный, но односторонний по своему виденью мира (например, Достоевский) или просто писатель, в стиле которого некоторые черты определенно доминируют. В последнем случае мы говорим, что по таланту писатель лирик или эпик, или психолог-аналитик и т. д.

Что больше всего отличает, выделяет талант Я. Коласа? Именно то, что ни одно качество стиля, ни одна черта таланта его не заслоняет собой другие: Я. Колас в одинаковой степени лирик и эпик, философ и бытописатель, романтик и выразитель трезвой народной мудрости. Отсюда "первозданная" натуральность жизненных красок в произведениях Я. Коласа.

Редкая цельность мироощущения, которая бывает лишь у художника, всем своим существом "погруженного" в народную жизнь, богатейший диапазон чувств - от самого светлого до сурово трагического, по-народному простой и трезвый взгляд на вещи, постоянная и, как у самого народа, острая ("зацятая") вражда ко всему, что мешает человеку труда жить в счастье, - вот что характеризует коласовское виденье мира. Стиль Я- Коласа простой и одновременно многогранный, как сама жизнь.

Повествование в произведениях Я. Коласа-прозаика ведется в очень свободной манере, оно богато как живыми, разговорными интонациями, так и фольклорно-поэтическими красками.

"Спокойно и медлительно, как в зачарованном сне, несет Припять через болота свою богатую дань Днепру. Не торопится она уносить добро полесских болот. А добра так много, что все равно, спеши не спеши - а этой работы хватит реке на долгие годы. Может, она и надежду потеряла хоть когда-нибудь вынести это море темно-розовой воды из необъятных болот Полесья и оттого так медлительна и флегматична. Только в часы, когда разгуляется ветер над зеленой щетиной лесов, над круглыми шапками кудрявой лозы, над бородавками-кочками жесткой осоки, - река сердито нахмурится, задрожит, начнет бить в берега тысячами волн и гневно швырять челны да чайки-душегубки, да громко всхлипывать в прибрежных камышах, словно мать над могилой детей своих. Даже дед Талаш не отваживается в такую пору выезжать на своем челне на середину Припяти" ("Трясина", перевод М. Златогорова). Та простая, свободная, богатая разговорными интонациями и одновременно поэтическая, близкая к фольклорной манера повествования, которая свойственна Я. Коласу, возможна лишь при исключительном знании, ощущении всего богатства народной речи, ее синонимики. Имен-

стр. 34


--------------------------------------------------------------------------------

но богатством синонимики, необычным, неповторимым в белорусской прозе, выделяется художественный язык Я. Коласа.

С именем Я. Коласа связана одна из самых сильно развитых тенденций белорусской литературы - тяготение к "поэтической прозе". Эта тенденция, несомненно, была обусловлена и тем, что белорусская проза делала свои первые шаги, опираясь на опыт поэзии, широко используя поэтическую стилистику. При этом стиль Я. Коласа нельзя свести к "поэтической прозе": он вместе с тем и аналитический.

Более устойчивую приверженность к прозе романтической по стилю, эмоционально-поэтической обнаруживают такие писатели, как З. Бядуля, М. Лыньков и, отчасти, М. Зарецкий. При всем индивидуальном своеобразии этих писателей их именами представлен один из основных стилевых потоков, определенно выделившихся в белорусской советской прозе 20 - 30-х годов.

С другим стилистическим направлением ассоциируются имена К. Чорного, К. Крапивы, Н. Головача, Э. Самуйленка, но прежде всего, пожалуй, К. Чорного. Постепенно и все более склоняются эти писатели к прозе эпической, "аналитической", "независимой" от поэзии. Разные по стилю, они одинаково стремятся к бытовой, эпической разработке картин и характеров. Некоторые из них (Чорный, например) становятся принципиальными противниками всякой "поэзии в прозе". Это была своеобразная реакция на "безудержную лирику", декларированную в 20-х годах некоторыми членами "Молодняка" - организации, объединившей почти всех талантливых прозаиков, пришедших в литературу после Октября и представлявшей в основе своей здоровый, сильный родник свежей творческой энергии, разбуженной революцией, хотя выступления части "молодняковцев" были отмечены и данью литературной позе, и "ультрановаторской" приверженностью к модернистской поэтике.

Правда, и поэзия и проза "молодняковцев" довольно скоро выросли из своей "колыбели". Ориентация на одну лирику стала стеснять таких писателей, как, например, К. Чорный. Постепенно выявилось, что по таланту своему он вовсе не "лирик в прозе", каким пытался быть в качестве "молодняковца", что сильнейшая сторона его таланта - "аналитический" взгляд на мир, на человека. Вышел из "Молодняка" и К. Крапива, не нашедший в его творческой программе полного созвучия своим склонностям сатирика, баснописца, стремящегося к острому столкновению "низких" и "высоких" понятий, пишущего в стиле подчеркнуто бытовом, сознательно сниженном, "разрушающего" традиционную поэтическую образность.

Особенно целенаправленно к "чистой прозе" шел К. Чорный, творческая манера которого все более приближается (насколько это возможно, конечно, в искусстве) к научному анализу человеческой психологии и фактов общественной жизни. Задачу свою как художника К. Чорный начинает видеть прежде всего в том, чтобы понять и выявить внутренние пружины поведения людей, утверждая свой идеал через логику развития характеров и событий (сюжет). Именно в этом К. Чорный

стр. 35


--------------------------------------------------------------------------------

видел зрелость прозы, творческую культуру. В такой постановке вопроса ощущалась, несомненно, полемическая односторонность. Потребность в прозе бытовой, психологической вовсе не зачеркивала (как это казалось некоторым в 20-е годы) прозу романтическую по стилю, эмоционально-поэтическую.

Имя К. Чорного часто ставится рядом с именем Я. Коласа. Их сближает народность созданных ими произведений: народность во всем - в языке, в отношении к действительности, в моральных критериях. И вместе с тем это писатели очень разные по художественному стилю, по творческому облику.

Мировосприятие К. Чорного таково, что всякий факт, на первый взгляд самый незначительный, бытовой, но в котором проявляется униженность, духовное уродство, неустроенность жизни простого человека, настолько глубоко "ранит" его память, что факт этот живет в ней постоянно, как боль; память художника непрерывно "кровоточит". Это качество мировосприятия писателя, обусловленное самими жизненными впечатлениями бедняцкого сына, который, по его же словам, "вышел с самого дна белорусского жития-бытия", не могло не углубиться и укрепиться под влиянием Достоевского, которое особенно сильным в белорусской литературе было во второй половине 20-х годов и которое испытал К. Чорный. Свою "впечатлительность" К. Чорный как бы переносит и на героев своих произведений, и потому они живут в постоянном душевном напряжении, порой граничащем с травмированностью.

Правда, К. Чорный постепенно избавляется сам, а вместе с ним и его герои от рефлективности, болезненности, несобранности чувств и переживаний, характерной для романа "Сястра" ("Сестра"), сборника "Пачуцщ" ("Чувства"). На место рефлексии приходит глубокий художественный анализ духовной жизни человека. К. Чорный учится создавать образы людей цельных, сильных характером, таких, как Леопольд Гушка (роман и драма "Бацькаушчына" - "Родина"), Люба Лукьянская (повесть "Люба Лукъянская") и др.

И все же какая-то подчеркнутая обостренность чувств, переживаний, мыслей остается характерной чертой душевной и интеллектуальной жизни героев К. Чорного не только 20-х и 30-х, но и 40-х годов. Писатель, который подобно К. Чорному всегда заостряет мысли и чувства своих героев в каком-то одном направлении и тем самым создает в произведении огромное внутреннее эмоционально-психологическое напряжение, обычно теряет в другом, тоже очень важном. Мы имеем в виду умение художника сохранить все жизненные пропорции, быть до конца естественным в искусстве, сберегая жизненные краски в их полной натуральности, "нетронутости".

Сила, особенность и одновременно односторонность стиля и творческой манеры К. Чорного становятся особенно наглядными при сопоставлении его произведений со стилем произведений Я. Коласа, с его многогранностью и блестящим чувством жизненных пропорций.

В каждом произведении Я. Коласа, помимо конкретной художественной идеи, присутствует еще глубокая философская мысль о неис-

стр. 36


--------------------------------------------------------------------------------

черпаемости форм и проявлений жизни. Мысль эта в произведениях Я. Коласа проявляется в исключительном богатстве жизненных красок, в неповторимой натуральности человеческих чувств.

К. Чорный склонен заострять самые обычные "бытовые" впечатления и переживания человека и как бы абсолютизировать многое из того, что у Я. Кол аса остается таким же простым и натуральным, как и в самой жизни.

Взять, например, такую сценку, к которой К. Чорный снова и снова возвращается в своих рассказах, романах, пьесах ("Ночлег в деревне Синеги", "Иди, иди", "Лето", "Иринка" и др.): мальчика-пастушка будят на заре, а ему так по-детски хочется спать, спать...

Обычная для деревни, какой знали ее и К. Чорный и Я. Колас, сценка. Она может вызвать и боль в сердце, и грустную усмешку. Так ее и описывает, например, Я. Колас:

"Мать Лобановича, Ганна, была женщина добрая, работящая, проворная, все старалась сделать сама, за всех заступалась. Она не раз плакала, когда будила Юзика спозаранку выгонять коров. Хоть на одну минутку старалась она продлить его сладкий утренний сон, а потом помогала ему собираться и делала все, чтобы угодить сыну.

- Смолоду надо к работе привыкать, - настаивал на своем дядя Мартин, - небось, как вырастут лодырями, спасибо за это не скажут.

Сказав это, Мартин подошел к постели. Укрывшись с головой, сладко спал самый младший племянник и лучший приятель дяди Мартина Якуб. Дядя Мартин наклонился к спящему и стал ему тихо шептать. Якуб что-то буркнул, а дядя Мартин радостно засмеялся и сказал:

- Якуб у меня молодец. Это не Юзик. Того надо с музыкой поднимать, а Якуб, ни слова не говоря, сразу поднимется, когда его будят. Это - первый хозяин в доме.

Польщенный Якуб, ему было лет шесть, высунул свою голову из-под одеяла, блеснул на брата темными глазками, улыбнулся и снова спрятался.

- Мама! Иди сюда, - позвал он мать.

Мальчику нужна была какая-то одежда, он решил встать, чтобы оправдать свою репутацию хорошего хозяина и работника" ("В полесской глуши", перевод В. Тарсиса).

Такие же, самые что ни на есть бытовые впечатления и воспоминания не только в сознании самого писателя, но и в сознании персонажей К. Чорного живут как тяжелая психическая травма. В рассказе К. Чорного "Быльншавы межы" ("Бурьяновы границы") (1925) крестьянин говорит: "Дитя - ноги у него исколотые жнивьем, раны залеплены землей, и он с плачем побежит, хромая, по полю. А утром он, как неживой, спит, набегавшись за день. Солнце еще не взошло, а ты его тянешь с постели. Поднимется он сонный, глаза закрыты, снова упадет, а ты снова тормошишь, стаскиваешь его с постели. Кажется, стал бы перед ним на колени: на, убей меня, гада, за все это".

В пьесе "Лета" (1932) та же сценка в памяти колхозника Ладымера живет как неотступная боль о когда-то пережитом.

стр. 37


--------------------------------------------------------------------------------

То постоянное напряжение, в котором пребывают герои К. Чорного, писатель выявляет через углубленный психологический анализ, этому как бы сами герои" помогают": у них всегда "буря в душе", которая очень часто прорывается в монологах-исповедях. Монологи-исповеди - характернейшая черта стиля К. Чорного.

Духовная жизнь многих героев К. Чорного, таким образом, почти сведена к травме, причиненной им жизнью. Концентрируя, заостряя все мысли, чувства человека в одном направлении, К. Чорный неизбежно обеднял связи человека с окружающим миром, психологически изолировал его от других людей. И это большой недостаток его творческой манеры.

Конечно, К. Чорный рос как мыслитель и художник, художественный психологизм его очищался от налета рефлективности. Но и герои наиболее зрелых произведений К. Чорного живут в постоянном душевном напряжении, чувства в них "кричат", все в человеке как бы собрано в один "фокус". Правда, следует сказать, что, рисуя человека в постоянном напряжении, К. Чорный и умеет достигать высшего драматического накала в своих произведениях, умеет вывернуть "наизнанку" душу человека. Манера его при всех ее недостатках позволяет хорошо выявлять страстный протест советского писателя-гуманиста против всего, что веками уродовало человека, "лишало его красоты", что мешало человеку быть человеком.

Уже во второй половине 20-х годов К. Чорный все более отходит от "буропенного" стиля "Молодняка", повествовательная манера его становится все более простой и, так сказать, "прозаической", эпической. Если на раннем этапе его особенно увлекала поэтика народного творчества и вообще поэтическая стилистика, то позже, особенно начиная с романа "Родина", К. Чорного больше интересуют фразеологические богатства живого, разговорного белорусского языка. Фразеология живого, бытового народного языка постепенно становится основным арсеналом изобразительных и выразительных средств К. Чорного.

В 30-е годы один из критиков, один из тех, для кого художественность - это механическая сумма нормативных троп, "средств", "приемов", подсчитал эпитеты, метафоры и сравнения в одном из лучших романов К. Чорного "Тридцать лет" ("Тридцать лет") и пришел к выводу, что произведение это... малохудожественное. Оказалось, что художественный текст К. Чорного совсем не богат "нормативными" средствами.

Можно по-разному оспаривать такой вульгаризаторский вывод. Можно наново подсчитать эпитеты и метафоры, доказывая, что их не так уж и мало в произведениях К. Чорного 30-х и 40-х годов. Но сегодня каждому очевиден примитивизм такой "математической" полемики, тем более что критик тот если не в эстетическом, то в математическом смысле был прав, потому что действительно богатством литературных тропов художественный текст К. Чорного 30 - 40-х годов не отличается. Достаточно сравнить язык К. Чорного с языком Я. Коласа или З. Бядули. Вот характерный пример из произведения Я. Коласа:

стр. 38


--------------------------------------------------------------------------------

"Ночь, прохваченная упругим холодом, засматривала в двойные окна Прокоповой "станции". После полуночи небо прояснилось, засеялось разноцветными трепетными огоньками-звездами, дрожа и приветливо переливаясь мягким радужным блеском. Миллиарды таких же огоньков отсвечивались и в снежинках белого покрывала земли, онемевшей в тусклом свете луны. А луна уже давно тронулась с половины своей дороги и клонилась к краю земли, повернув в ее сторону свои блестящие острые рожки" (Перевод мой. - А. А.).

Простота и в то же время красочность средств - вот что характерно для художественного текста Я. Коласа, писателя, который органически усвоил поэтику народного творчества. Художник на редкость цельный по мироощущению, Я. Колас умеет видеть и передавать все богатство того мира, в котором живет человек, частью которого человек является. И тут так необходимо это богатство эмоциональных, поэтических эпитетов, красочно расцвеченных метафор и сравнений.

Если пейзаж и вообще рисунок Я. Коласа можно сравнить с народной живописью, яркой по краскам и простой, а иногда поэтически наивной по композиции, то рисунок К. Чорного - скорее гравюра с характерной динамичностью скупого, смелого и очень точного штриха.

"По стерне путалась осенью белая паутина, птицы собирались на юг, солнце ходило низко".

"Была осень. Теплые туманы стояли над землей, и по утрам издали слышно было, как шуршат желтые листья. К полудню выбивалось из тумана солнце, травы и деревья светлели, леса как бы отступали дальше, небо поднималось выше" (Перевод мой. - А. А.).

Есть своя неповторимая прелесть в произведениях подчеркнуто простых по языковым средствам.

В чем же изобразительная яркость, выразительность языковых средств К. Чорного 30 - 40-х годов? В органической связи этого языка с трепетно живым, всегда неувядающе свежим языком самого народа. Будучи языком вполне литературным, язык К. Чорного сберег все соки бытовой разговорной народной речи. И по мере того как основным арсеналом художественных средств К. Чорного все более делалась речь живая, разговорная, "костяком" его художественной фразы, стилистически наиболее полновесным словом в его художественной фразе становилась (как и в разговорном народном языке) категория действия - глагол.

Об изобразительной мощи русского глагола, о его способности делать ясной, сочной и гибкой всю фразу говорилось немало. Вопрос для художника в умении отыскать нужный, точный глагол, в умении, как отмечал это и Алексей Толстой, увидеть за ним движение, жест.

"В глаголах наших виды и неразрывно с ними связанные сочетания глаголов с предлогами придают русскому глаголу такую дивность и определенность оттенка в отношении к образу действия, какого, не в состоянии выразить ни один язык из известных нам", - писал Н. Г. Чернышевский.

стр. 39


--------------------------------------------------------------------------------

То же самое отмечал и М. Горький, добавляя свое слово к вполне заслуженному гимну русскому глаголу: "...народный русский язык, особенно в его конкретных глагольных формах, обладает отличной образностью. Когда говорится "съежился", "скорчился" и т. д., мы видим лицо и позы"1.

А ведь белорусский язык очень близок к русскому и в этом - в глагольных формах. И мы действительно видим подвижного, "трепетного" человечка, портного-кожушника, его походку, фигуру, лицо, когда К. Чорный пишет: "Кравец вельмі спрытна вынесся на двор і паклыбау да свае хаты..."

Конечно, изобразительные качества белорусского глагола умел использовать не один К. Чорный. Вернее будет сказать, что этому он учился у других белорусских писателей, таких, как Я. Купала и Я. Колас. Но зато и у К. Чорного было и есть чему поучиться другим нашим прозаикам, - это был великолепный стилист.

Талант - это только инструмент, который дарит человеку природа. "Настраивает" же этот инструмент, заставляет его звучать, формирует талант общественная жизнь, время, эпоха.

Если творческие индивидуальности белорусских советских писателей 20 - 30-х годов складывались в условиях и под воздействием революционной и далеко не безболезненной ломки старых форм жизни и социалистического переустройства общества, то на жизнь нового поколения белорусских писателей, которое является сегодняшним днем нашей прозы, решающее воздействие оказал героический подвиг народа в годы Отечественной войны.

Подвиг советских людей во время трудных военных испытаний нашел свое отражение и в творчестве прозаиков старшего поколения, при этом по-новому раскрылась творческая индивидуальность и Я. Коласа, и К. Чорного, и К. Крапивы, и М. Лынькова.

Раздумье над судьбами народа в произведениях К. Чорного стало еще глубже и как-то страстнее, действеннее. При этом К. Чорный блестяще проявил себя и как публицист-сатирик. М. Лыньков вырос в романиста-эпика. И даже тематически не связанная с событиями Отечественной войны последняя книга трилогии Я. Коласа "На росстанях" несет в себе отсвет только что отгремевших грозных событий: после великих военных, политических, моральных испытаний, которые выдержала страна социалистической революции, взгляд писателя на революционное прошлое народа не мог не обогатиться, не мог не углубиться. То же самое можно сказать и про большой историко-революционный роман П. Пестрака "Встретимся на баррикадах", повествующий о революционных путях, которыми шел народ Западной Белоруссии к освобождению.


--------------------------------------------------------------------------------

1 М. Горький. О литературе, изд. 3-е, стр. 134.



стр. 40


--------------------------------------------------------------------------------

Но особенное значение испытания и героика Отечественной войны имели для становления новых талантов, талантов прозаиков младшего поколения, которое и вошло-то в литературу фронтовыми и партизанскими дорогами. Именно потребность рассказать о сильных и нелегких переживаниях, о советских людях, что боролись и погибали рядом, о героизме народа - вот что сделало писателями и Янку Брыля, и Ивана Шамякина, и Алексея Кулаковского, и Ивана Мележа, и Владимира Карпова, и Владимира Шаховца, и Ивана Науменка, да и многих других. Не случайно почти все они начинали с произведений о войне.

И очень показательно то, что, несмотря на незрелость большинства послевоенных произведений молодых прозаиков, общий идейно-художественный уровень творчества этого нового поколения был значительно выше, нежели уровень "молодняковской" прозы первой половины 20-х годов. Сказалось в этом богатство традиций белорусской и вообще советской прозы.

Отмечая это, приходится одновременно учитывать, что соответственно вырос и читатель. Требовательность его возросла настолько, что послевоенная проза наша, при всех ее достоинствах, далеко не всегда могла удовлетворить его запросы.

Под воздействием тех значительных сдвигов в нашей жизни, которые связаны с XX съездом КПСС, с решениями партии последних лет, литература, несмотря на все "недочеты и срывы, сделала значительный шаг вперед в своем развитии. Преодолевая тенденции бесконфликтности, с одной стороны, и бескрылого, вредного "очернительства"- с другой, советские писатели, в частности белорусские, полнее начали использовать те широкие возможности, которые заложены в самом методе советской литературы.

И как результат этого - ярче и полнее раскрылись и творческие индивидуальности белорусских писателей, в частности - прозаиков. Очень "возмужали" за последние годы А. Кулаковский, А. Чернышевич, И. Мележ, стал более зрелым и сильным голос одного из самых многообещающих современных белорусских романистов И. Шамякина, в полную силу раскрылся большой талант Я. Брыля. Пришла творческая зрелость к прозаикам, которые начинали писать еще в довоенное время (Я. Скрыган, Т. Хадкевич, М. Последович), все более "своим голосом" разговаривают с читателем В. Карпов, И. Грамович, М. Лупсяков, А. Василевич, И. Науменко, Р. Соболенко, И. Дубровский, Я. Василенок и другие.

Очень интересное и плодотворное явление последних лет - смелое "вторжение" в белорусскую прозу нескольких признанных поэтов, - мы имеем в виду, например, известный роман П. Бровки "Когда сливаются реки", произведения П. Пестрака. Но это предмет особого разговора.

Здесь же мы бы хотели кратко остановиться на творчестве трех характерных прозаиков именно того поколения, которое было рождено войной, - писателей очень разных по творческо-стилевому облику: Я. Брыля, И. Шамякина, А. Кулаковского.

стр. 41


--------------------------------------------------------------------------------

И. Шамякин стал широко известен нашему читателю своим романом "Глыбокая плынь" ("Глубокое течение"). Судьба семьи белорусского партизана Карпа Маевского - героя этого романа - настолько характерна для тысяч семей советских патриотов, что произведение это - стройное по сюжету, простое, легкое, интересное по повествованию - волновало и продолжает волновать читателей, несмотря на некоторую прямолинейность его образов и бедность языковых средств.

Уже в этом первом романе И. Шамякина выявились некоторые сильные стороны его таланта. Талант романиста, которым, безусловно, владеет И. Шамякин, - это прежде всего способность писателя видеть человека в его "общественной функции", умение, углубляясь в психологию человека, все время "иметь в виду" общественную жизнь. Такова специфика самого жанра советского романа, выросшего на лучших классических традициях.

Сюжетная завершенность, стройность романа "Глубокое течение" достигается благодаря слитности личной судьбы героев с той борьбой, которую ведет с оккупантами советский народ: победил народ - исчерпанными оказались и коллизии личной жизни героев.

"Ну, дети, будем строиться", - говорит в конце романа Карп Маевский, и читатель чувствует: начинается другая жизнь не только для Маевских - приходит мир к целому народу, а поэтому и к Маевским.

"У добры час" ("В добрый час"), второй роман И. Шамякина, написан рукой более опытного литератора. Психологический портрет председателя колхоза, самолюбивого, горячего Лесковца, образ скромной и гордой труженицы Маши Кацубы, художественная характеристика хитрого хозяйчика Шаройки, довольно богатый красками колхозный пейзаж - все это свидетельствует о возросшей профессиональной зрелости автора. И язык этого романа богаче, хотя автор и злоупотребляет "газетной" фразой.

И все же, несмотря на профессиональный рост писателя, этот роман его не явился такой же творческой удачей, как "Глубокое течение". Степень художественного углубления в общественную жизнь оказалась недостаточной, а без этого, как уже говорилось, романа нет.

И. Шамякину не удалось нарисовать послевоенную жизнь деревни с ее реальными противоречиями, трудностями и достижениями, смело и до конца раскрыть противоречивую логику характера председателя колхоза Максима Лесковца.

"Криницы", третий роман И. Шамякина, отличается уже более углубленным, вдумчивым вниманием к актуальным проблемам общественной жизни. И именно на этом пути романиста может встретить и встречает творческий успех. Характерно, что самых высоких художественных результатов он добивается именно в тех случаях, когда рисует человека в широких общественных связях: чем значительнее общественные проблемы, которые волнуют художника, тем

стр. 42


--------------------------------------------------------------------------------

ярче проявляется и его психологическое мастерство, умение нарисовать человека живым, запоминающимся. Чем так поэтичен образ сельского врача Наташи из романа "Криницы"? Отношениями, что сложились между нею и влюбленными в нее механизатором Сергеем и учителем Лемешевичем? И этим. Но больше всего отношением Наташи, самоотверженной женщины с нелегкой биографией, к своему гражданскому долгу, к своему делу, а ее дело - люди, их беды и радости. Отнимите все это, пусть останутся только личные взаимоотношения героини и влюбленных в нее Сергея и Лемешевича, - и художественный образ сразу поблекнет, потеряет внутренний свет.

Индивидуальные психологические качества главного героя романа "Криницы" Лемешевича также проявляются прежде всего в его отношении к своему партийному и гражданскому долгу: через конфликт с Бородкой, Орешкиным, Мохначом. Само чувство любви к Наташе углубляется, приобретает особую значительность благодаря конфликту Лемешевича со всем тем, что загрязняет родники нашей жизни: самоотверженная, нужная людям Наташа становится его "совестью".

Мы вовсе не хотим этим сказать, что любовь и вообще "личные дела" в произведениях И. Шамякина на втором плане, являются чем-то несущественным для писателя. Разговор идет лишь о том, что человеческие чувства И. Шамякин раскрывает особенно полно и ярко именно тогда, когда он видит человека в широких общественных связях и опосредствованиях. Таков талант его: когда мы утверждаем, что И. Шамякин романист по своему дарованию, мы имеем в виду эту его склонность и умение показывать человека во всей сложности его общественных связей. Там, где он наиболее последовательно реализует это умение, он одерживает творческие победы. И именно тогда его постигают срывы или спады, когда по какой-либо причине художник идет против своего таланта, не дает ему простора.

Последняя повесть И. Шамякина "Непауторная вясна" ("Неповторимая весна") - интересное явление в его творческой биографии. Писатель на этот раз как бы сознательно ограничил свою творческую задачу, стремясь запечатлеть "чисто человеческие" переживания, не вдаваясь особенно в то, что окружает его героев: И. Шамякин рассказывает о чувстве первой любви, и только. Повесть "Непауторная вясна" не лишена, разумеется, ни примет времени, ни общественного пафоса, ибо чистота человеческих отношений - это тоже общественная проблема. В повести немало психологических находок и ярких бытовых описаний. "Непауторная вясна" - хорошее свидетельство того, что И. Шамякин больше начинает ценить психологическую деталь. Повесть значительно обогащает наше представление о возможностях (в частности, о лиричности) дарования И. Шамякина.

И все же, если иметь в виду весь творческий путь этого писателя, нельзя не заметить, что талант И. Шамякина в последнем произведении раскрылся хотя и ярко, но несколько односторонне.

Отвлечемся теперь от разговора о самой повести и поставим вопрос шире: где лежит тот магистральный путь, на котором художнические

стр. 43


--------------------------------------------------------------------------------

особенности этого прозаика воплощаются наиболее полно и плодотворно. Думается, что самый многообещающий для И. Шемякина именно тот путь, который он избрал в "Криницах", где человек предстает не только во всей "неповторимости" его личных переживаний и чувств, но и во всем богатстве его общественных связей. "Криницы"- роман, не лишенный значительных недостатков, о которых уже писалось в нашей критике (элементы иллюстративности в сюжете, недостаточное богатство языковых средств). И все же в белорусской послевоенной прозе мало произведений, где бы герой жил такими значительными и действительно злободневными общественными вопросами, какими живет Лемешевич И. Шамякина. Круг его интересов выходит далеко за стены школы, в которой он работает, его волнует то, что волнует людей независимо от профессии, поэтому-то и не поладил он с человеком, возомнившим себя "хозяином района" - Бородкой. В этом смысле И. Шамякин продолжает лучшие традиции белорусского советского романа, в частности традиции Я. Коласа.

В конце повести "Непауторная вясна" автор обещает показать дальнейший путь своих героев: мы расстаемся с ними на пороге войны, грозные раскаты ее уже слышны на западе. Читатель может ожидать от И. Шамякина второго романа об Отечественной войне. Начинается как бы новый творческий цикл в биографии писателя, - новый и, будем надеяться, еще более высокий. Залогом этого являются прежние творческие достижения писателя, многообещающий талант романиста, который постепенно раскрывается в полную силу.

Читая произведения И. Шамякина, нельзя не почувствовать, что писатель владеет настоящим даром рассказчика. А это достоинство немалое, особенно если учесть, что белорусская проза развивалась и развивается, преодолевая неизбежный грех молодости литературы - описательность.

Умение ярко и живо вести повествование, сталкивать в жизненной "буче" человеческие характеры, создавая стройный и динамический сюжет, - все это качества, сугубо необходимые романисту, и они есть у И. Шамякина.

Самая большая проблема, которая стоит сегодня перед писателем, - это проблема языка. И. Шемякину (и не одному ему, конечно) необходимо смелее обращаться к богатствам живой, народной речи, больше работать над фразой: следы спешки и языковой небрежности ощутимы в его произведениях.

Белорусский литературный язык за последние десятилетия нормализовался, обогатился "книжными" стилистическими средствами. Но это вовсе не значит, что нормализованный литературный язык должен быть лишен бытовых, народных и даже "местных" красок, что он может напоминать "переводную" речь.

Я. Колас, К. Чорный, К. Крапива, М. Лыньков и другие наши опытнейшие художники слова считали своим не только писательским,

стр. 44


--------------------------------------------------------------------------------

но и гражданским долгом стремиться к тому, "чтобы белорусский литературный язык развивался на основе всех богатств народной речи, чтобы не суживались стилистические возможности белорусского языка.

Этой плодотворной языковой традиции нашей литературы настойчиво следуют Я. Брыль и А. Кулаковский, а из прозаиков младшего поколения - И. Науменко, что заметно выделяет их произведения. -

Уже первые рассказы А. Кулаковского были отмечены безусловным вниманием к народному слову, к живой бытовой детали. И все же вполне заслуженно, на наш взгляд, этого писателя упрекали в "приземленное™" его картин, рыхлости композиции: первым произведениям его (в том числе и роману "Расстаемся ненадоуга" - "Расстаемся ненадолго") недоставало законченной художественной идеи, которая незримо воздействовала бы на каждую подробность описания так, как притяжение земли действует на любой предмет на ней. Каждая сценка, каждый новый образ в романе А. Кулаковского "Расстаемся ненадоуга" освещаются как бы с помощью отдельного "юпитера", а не из одной точки, и поэтому перед читателем - масса правдивых подробностей, но нет глубокой законченной картины жизни.

Потом в печати начали появляться рассказы, которые свидетельствовали о настоящем приближении писателя к большим проблемам действительности. "Не с того боку" ("Не стой стороны"), "Гарел огонёк" ("Горел огонек"), "Незабыунае рэха" ("Незабываемое эхо") - рассказы эти написаны рукой человека, которого волнуют сложные проблемы общественной жизни. И теперь, когда в основу произведения ложилась большая напряженная мысль художника и гражданина, рассказы А. Кулаковского обретали художественную завершенность и цельность.

Еще больше возросло мастерство в таких произведениях, как "Кватаранты" ("Квартиранты"), "Дванаццаты, жорсткi" ("Двенадцатый, жесткий"), "Нявестка" ("Невестка"), "Перад узыходам сонца" ("Перед восходом солнца"). Между этими рассказами повестями А. Кулаковского и его прежними произведениями мы ощущаем рубеж, который отделяет литературную молодость от идейно-художественной зрелости.

Даже просто констатировать наступление многообещающей творческой зрелости - всегда радостно.

Как уже отмечалось, А. Кулаковский умеет видеть и рисовать быт, который составляет важную сторону человеческого существования. Художественно осмысливая жизненные факты, А. Кулаковский переносит их в свое произведение так, как умный садовник пересаживает дерево, стараясь не повредить даже мелкие коренья и корешки: без них дерево не приживается.

Без бытовой детали, подробности нет ощущения реальной жизни в прозаическом произведении. Однако сама по себе бытовая деталь, какой бы сочной ни была она, еще мало значит. Важно, чтобы деталь эта "работала" на идею произведения, являлась необходимой частью целого.

Прежде всего деталь должна быть характерной. Именно такой она и является в последних рассказах и повестях А. Кулаковского.

стр. 45


--------------------------------------------------------------------------------

Колоритный образ старого Данилы в повести "Нявестка" создается при помощи деталей, которые воспринимаются как яркие психологические открытия, "находки". С теплой и немножко грустной усмешкой повествует автор о неудачливом, но богатом человеческой лаской и теплотой Даниле. Правда, в мелочах Данила "не без греха", он иногда может и прибрать то, "что плохо лежит", но трудно быть за это чрезмерно строгим к Даниле, особенно заглянув в его "бобылеву "хату - холодную и пустую. Практицизм Данилы - внешний, вынужденный; за ним - очень чистая и поэтическая душа, которая истосковалась по человеческой ласке, теплой старости. Он так по-детски обрадовался возвращению сына из армии, так искренне и наивно гордится сыном перед односельчанами.

Как полно характеризует Данилу его прогулка в "кирзовых ботах" (сынов подарок!) через всю деревню в день, когда его Виктор принял бригаду.

"Пускай хоть раз увидят люди, что и он может быть счастливым, пусть кто и позавидует, если очень уж завидно".

Но завидовать Даниле было пока что рано: много душевных мук принес ему сын, пока наладилась жизнь в его семье и во всем колхозе. В повести "Нявестка" все построено на быте, но бытовизма в ней нет.

Признаком возросшего мастерства А. Кулаковского является то, что он все более свободно и уверенно пользуется в своих произведениях "полутонами". С драматической сдержанностью рассказано в повести "Перад узыходам сонца" о подвиге группы советских людей (бойцов, женщин), стремящихся перейти линию фронта. С большой правдивостью и силой показывает писатель выдержку и мужество советских патриотов.

В таких же полутонах, с такой же внимательностью к характерным подробностям повествует А. Кулаковский о жизненной драме красивой, душевно богатой женщины, связавшей свою судьбу с человеком не злым, "компанейским", но удивительно пустым и самоуверенным ("Дваяаццаты, жорсткі").

Женщина сама себе боится признаться в ошибке своей, а еще больше боится она, чтобы о чем-то догадался пассажир, что едет с ними в одном купе. Ей ведь все еще хочется ощущать себя счастливой женой и матерью...

"Хоть перед чужим будь человеком", - молит ее несмелый взгляд, но ее Володя просто не может не быть "самим собой". Через деталь, полунамек раскрывает художник драму женщины, которая уже видит "жесткую", безжалостную правду, но все еще боится ее, страстно не хочет чувствовать себя несчастной.

Партийная писательская принципиальность, чувство большой ответственности перед народом за свое слово, вдумчивость, хорошее знание быта и языка народа - все это подняло А. Кулаковского в число тех писателей, которые представляют не только сегодняшний, но и еще более богатый завтрашний день белорусской прозы.

стр. 46


--------------------------------------------------------------------------------

Идейно-художественный уровень современной белорусской прозы (если иметь в виду ее лучшие произведения) таков, что нет уже нужды делать скидку на ее молодость. Об этом могут свидетельствовать, например, произведения Янки Брыля.

Если литературу называть "человековедением", то первое и самое отличительное качество прозы Я. Брыля - это высокая культура человековедения.

В первых его произведениях "Праведшю i зладзеі ("Праведники и злодеи"), "Адзинь дзень" ("Один день") и др. можно ясно почувствовать творческую учебу у Льва Толстого, Якуба Коласа, Болеслава Пруса.

В рассказах "Прывал" ("Привал"), "Галя", "Сірочы хлеб" ("Сиротский хлеб"), в повести "На Быстранцы" ("На Быстрянке") - перед нами только Брыль, но именно здесь больше всего и ощущается, что оригинальный и богатый талант писателя "отшлифован" на классике.

Интересно отметить, что для читателя Я. Брыль никогда не был "начинающим" писателем: он сразу заявил о себе рассказами ("Марыля", "Зладзеі и др.), которые и сегодня остаются на уровне лучших достижений нашей прозы. Возможно, получилось так потому, что рассказы эти, написанные до 1939 года (Янка Брыль жил в Западной Белоруссии), были пронесены писателем через многие годы (плена, потом партизанщины), отшлифовались и ко времени их опубликования стали по-настоящему зрелыми вместе с самим художником.

Уже в первом сборнике (1946) внимание привлекло редкое богатство языка молодого прозаика. "Вслушиваясь" в текст любого рассказа Я. Брыля, ясно ощущаешь: за словами автора всегда стоит народная оценка явлений и фактов жизни, а это выявляется в том, что народное слово как бы само "является" художнику, само становится в строку. Удивляет та легкость и натуральность, с какой писатель использует фразеологические богатства белорусского языка. Нередко встречаются произведения, в которых на каждом шагу встретишь народное выражение, поговорку, и все же трудно избавиться от ощущения, что перед тобой более или менее удачная "мозаика" из отдельных народных словечек и фраз, взятых из записной книжечки.

Не то у Я. Брыля. Чувствуется, что его языковая палитра основана на всем богатстве народной речи. Не отдельные словечки, а саму систему народных оценок и представлений находим мы в его произведениях.

Благодаря знанию народной среды Я. Брыль умеет несколькими словами (часто через уста персонажа) дать яркий и по - народному "оценочный" портрет человека. Вот как герой рассказа "Праведники и злодеи" - веселый работяга Лапинка рассказывает про знакомых баптистов:

"Да простит меня господь, Алешечка, - заговорил он, улыбаясь, - и грех и смех! Петрусь из Новоселок, старый кавалер, рыжий, морда, точно куры поклевали, зажмурит глаза, надуется, словно табаку

стр. 47


--------------------------------------------------------------------------------

понюхавши, да только пофыркивает: "А-фу-лэ"! Это он с духом святым позаморскому. А Роман Дуля - ух ты, в новом кожушке, грудь вперед, ляжки толстые, этакий шашалах, голенища блестят, бух на колени... "Господи! Ты благоволил, о, чтоб я прозрел и научал народы, о-о, молю тебя!"... А говорит, что твой пророк, зигзагами все, обиняками. Тоже с духом святым. А я себе думаю: мазурик ты, мазурик! Забыл уже, сколько от тебя девок наплакалось? А теперь ты "прозрел и научаешь народы". А кто у Татьяны коноплю замоченную украл?.. Настуля Кукобина, первая богачка на деревне, молится, а сама все посматривает за речку, как бы с гусями чего не случилось. А потом - эх, полетела - "а кыш!"... Ну и пушил же ее брат Репейка. Нельзя, говорит, служить сразу и богу и маммоне"1.

И сразу очень живо рисуется и образ самого рассказчика - веселого горбуна Лапинки, которого "братья" безуспешно старались "охмурить", и яркие портреты самих "братьев".

Эмоциональность - характерная примета стиля Я. Брыля. Это прозаик лирического склада. Возможно, поэтому ему лучше всего удаются рассказы, а не повести или романы, и больше всего - рассказы-миниатюры, где все держится на чувстве, настроении. Характернейшее произведение Я. Брыля - рассказ "Галя". Это своего рода "песня без слов". У хуторского плетня стоит женщина и вслушивается в гудение трактора, на котором работает Сергей - ее молодость, девичьи мечты, оставшаяся в прошлом надежда на счастье. Навстречу гудению трактора, рвутся мысль, память, чувства Гали - жены хуторянина-спекулянта.

Кажется, все у Гали в прошлом, потеряно, осталось лишь неудовлетворенная тоска о любви, о счастье.

А вместе с тем пафос этого рассказа - жизнеутверждающий, чувство он оставляет самое светлое. Писатель так ощутимо выявил силу человеческого стремления к счастью, что рассказ воспринимается как страстный лирический гимн жизни, ее полноте.

В этом рассказе Я. Брыль преодолел ту лирическую однотонность, которая была характерна для некоторых более ранних рассказов его ("Девчинонька черноброва", "Ой, ленок, ленок, мой чистый" и др.), преодолел и пошел дальше, оставаясь лириком, более глубоким и разносторонним.

Однако сказать, что Я. Брыль лирик, - это еще почти ничего не сказать о его художественном стиле.

Понять, в чем своеобразие стиля Я. Брыля, -это значит установить, в чем секрет того, что лиризм, эмоциональность рисунка у Я. Брыля так удачно сочетаются с редкой выразительностью, чистотой, пластичностью. То, что Я. Брыль рисует, читатель видит.

Все дело, видимо, в большой, жадной внимательности писателя к тому, что есть сама жизнь, "живая жизнь", с чем так непосредственно


--------------------------------------------------------------------------------

1 Здесь и дальше цитируем Я. Брыля по переводам А. Островского ("Янка Брыль. Избранное", Минск, 1957).



стр. 48


--------------------------------------------------------------------------------

и осязаемо сталкивается и его основной герой - человек из народа, человек труда.

Я. Брыля выделяет широта взгляда на мир, умение видеть человека во всем богатстве и натуральности его связей как с обществом, так и с миром природы. Потому-то в произведениях его человек живет, а не выполняет функции положительного или отрицательного персонажа.

В повести "У Забалоцці днее" ("В Заболотье светает") есть место, где повествуется о том, как председатель колхоза Сурмак попадает в руки бандитов и как вырывается от них:

"Лечу по лесу, как лось. Трещит сушняк, саднит под ударами веток лицо, и дух захватывает от счастья!.. Где-то там, позади, слышны выстрелы и крик погони. "Сопляки", - думаю я и в знак полного презрения к ним останавливаюсь, иду не спеша, затем присаживаюсь на мох...

В росистой тени цветет маленькими белыми звездочками черника, а высоко, на вершинах деревьев, играют первые лучи, солнечные лучи. И это еще больше успокаивает меня. Я замечаю, что рядом стоит надломленная березка. "Славная палка, может пригодиться, кто знает!" - думаю я. Сломать березку нетрудно, но она еще не сдается, листья зеленеют. "Пускай растет!" - и я от радости бью по земле кулаком:

- Живу, дорогая, живу!.."

Это крик мужественного человека, счастливого, что он остался жив назло врагам, но одновременно - крик радости живого существа, которого миновала смерть. Чувство жизни в Сурмаке обострено тем, что он только что ощутил холодный ветерок смерти, небытия.

Для произведений Я. Брыля вообще характерно свежее, бодрящее, острое ощущение живой жизни. Именно оно обусловливает четкость и зримость его образов, картин, его художественного рисунка.

Правда, иногда случается, что художественный рисунок Я. Брыля как бы меркнет, теряет отчетливость, контуры его расплываются. Читаешь искренние, прочувствованные, лирические строки, они даже трогают тебя, но ощущение такое, как в стереокино, когда потерян "фокус": рисунок расплывается. Остается лиризм, эмоциональность, но и она ослабевает, ибо исчезает четкость, пластичность, впечатляемость самого изображения. Такое случается у Я. Брыля тогда, когда и ему не удается удержаться на границе лиризма, когда он склоняется к чувствительности и даже сентиментальности. Это имеет место, например, в рассказе "Помылка" ("Ошибка"), в котором повествуется о человеке, покончившем с собой по той причине, что на него пала тень подозрения из-за уворованных другим парикмахерских салфеток.

Но у Я. Брыля в самом его таланте есть хорошее "противоядие" всякой чувствительности, сентиментальности - это сочный, здоровый народный юмор.

Чувство влюбленности во все хорошее, чистое, что есть в нашем человеке, в нашей жизни, лучше всего и выявляется в этом человечно-ласковом юморе Я. Брыля, как бы "зачерпнутом" из самой души народа-оптимиста. Собственно говоря, "чистая лирика" - не самое

стр. 49


--------------------------------------------------------------------------------

сильное в стиле Я. Брыля. Гораздо лучше звучит его фраза, когда писатель сам немного иронизирует над своим лирическим настроением.

Талант Я. Брыля по-настоящему жизнелюбивый.

Произведения его знакомят читателя с самыми разнообразными сторонами жизни: художник повествует и о радостном, и о грустном, и о том, что дорого и близко советскому человеку, и о том, что пробуждает в нем гнев, обиду, горечь. Но о чем бы ни рассказывал Я. Брыль: о сиротском хлебе пастушка ("Сиротский хлеб"), о душевных муках женщины ("Галя"), о побеге из страшного немецкого лагеря ("Ты мой лучший друг"), о бездушье бюрократа ("Привал")- в произведениях его рядом с тенью столько света, радости, веры в человека, что все плохое и горькое никогда не заслоняет собой счастья жить, бороться со злом, счастья видеть вокруг себя интересных и ярких людей, быть среди них, жить радостями и бедами, думами и делами своего народа.

Гражданский пафос произведений Я. Брыля имеет глубокое гуманистическое звучание. Полицай Копейка ("В Заболотье светает"), чинуша Фамут ("Привал"), спекулянт Мякиш ("На Быстрянке") для Я. Брыля несовместимы не только с нашей общественной жизнью, но и с жизнью вообще: с солнцем, зеленью, детским смехом.

И, кстати сказать, есть прямая закономерность в том, что писатель, глубоко чувствующий мир природы, в котором человек живет, художник, в котором, говоря словами Михаила Пришвина, есть "страстное чувство природы", обычно хорошо понимает и детскую психологию, ибо дети - это то, что в наибольшей степени связывает человека с миром природы, с самой жизнью. У Я. Брыля дети природа живут "запросто", "по-дружески".

Там, где есть дети ("Липка и кленик", "Сиротский хлеб" и т. д.), природа у Я. Брыля "разговаривает" с героями и читателями всем богатством звуков, красок, светотеней.

Художественно-стилевое богатство белорусской советской прозы - одно из ярких свидетельств плодотворности метода социалистического реализма.

Конечно, сделанные в этой статье замечания о стилевом облике некоторых белорусских прозаиков очень неполны. К сожалению, проблема художественных стилей в белорусском литературоведении вообще разработана и разрабатывается очень слабо. А между тем - это очень важная и злободневная проблема.

стр. 50