1

Под "сравнительным методом" в фольклористике, как и в литературоведении вообще, обычно понимают изучение литературных взаимодействий, так называемых "влияний" и "заимствований". Именно работы в этой области, в прошлом чрезвычайно многочисленные, скомпрометировали старую "компаративистику" в глазах современных исследователей. Беспринципное эмпирическое сопоставление фактов литературы или фольклора на основе чисто внешнего сходства, реального или, чаще, мнимого, объяснение всякого сходства механически понимаемым влиянием, без необходимого учета социально-исторических причин этого влияния, его предпосылок в местном историческом и специально литературном развитии и социальной трансформации заимствованных "образцов" - все это вызвало вполне обоснованное недоверие к так называемому "сравнительному методу" в целом.

Для внесения ясности в этот вопрос необходимо прежде всего констатировать, что сравнение, то есть установление сходств и различий между историческими явлениями и историческое их объяснение представляет само по себе не научный метод в собственном смысле (различия методов - это различия теоретических принципов научного исследования, обусловленные мировоззрением данной научной школы), а всего лишь методику, однако методику, необходимую для всякого исследования в области исторических наук. Сравнение отнюдь не снимает специфики изучаемого явления (индивидуальной, национальной, в широком смысле социально-исторической), но, напротив,

стр. 117


--------------------------------------------------------------------------------

позволяет установить ее с большей точностью на основе сходств и различий между явлениями.

Сравнение исторических явлений между собой (если оно не является простым сопоставлением) может преследовать разные, хотя и взаимосвязанные, задачи, смешение которых приводит к путанице, отражающейся и на результатах сравнительно-исторического анализа.

1. Сравнение историко-генетическое, рассматривающее сходные явления как результат их родства по происхождению и последующих исторически обусловленных расхождений. 2. Сравнение историко-типологическое, объясняющее сходство генетически между собою не связанных явлений сходными условиями общественного развития. 3. Сравнение, устанавливающее международные культурные взаимодействия, "влияния" или "заимствования", обусловленные исторической близостью данных народов и предпосылками их общественного развития.

Метод сравнительно-генетический господствует, как известно, в историческом языкознании {сравнительно-историческая грамматика или лексикология группы родственных по своему происхождению языков). В истории литературы он имеет ограниченное и обычно вспомогательное применение: сравнение средневековых рукописей позволяет установить их общий источник и филиацию; то же относится к сравнению вариантов произведения устного народного творчества, в частности творчества эпического (например, установление генетического взаимоотношения дошедших до нас версий, письменных или устных, германского эпического сказания о Нибелунгах или среднеазиатского об Алпамыше)1.

Ведущая роль в сравнительном литературоведении должна принадлежать сравнению историко-типологическому: так называемая "всеобщая литература" устанавливает закономерную последовательность в различных национальных литературах сходных направлений и стилей, сохраняющих при этом свое исторически обусловленное национальное своеобразие (классицизм, романтизм, классический реализм, социалистический реализм и др.). Основной предпосылкой возможности историко-типологического сравнения явлений литературы или фольклора является единство и закономерность процесса социально-исторического развития, которым обусловлено развитие литературы как одной из идеологических надстроек. Подобно тому, как общественно-политические отношения эпохи феодализма, обусловленные сходным состоянием производительных сил и производственных отношений, обнаруживают (несмотря на значительные местные различия) типологически сходные черты на крайнем западе Европы и, например, в Средней Азии (развитие феодальных форм землевладения, цехового ремесла и т. п.), так и в области идеологии - искусство, в частности ___

1 См. В. Жирмунский, Эпическое сказание об Алпамыше и богатырская сказка, "Известия ОЛЯ АН СССР", 1957, вып. 2, стр. 97 - 113.

стр. 118


--------------------------------------------------------------------------------

литература, как образное познание действительности представляет (при всех различиях) значительные аналогии на одинаковых ступенях общественного развития.

Ленин говорил в этом смысле о возможности применения к социальным явлениям "общенаучного критерия повторяемости", "повторяемости и правильности в общественных явлениях разных стран" - возможность, которую отрицали социологи-субъективисты и которая получила научное обоснование в учении Маркса об общественно-экономических формациях.

Напомним, что и Энгельс, используя материалы классической этнографии, пользуется методом историко-типологического сравнения, когда в "Происхождении семьи, частной собственности и государства" сопоставляет развитие родового строя у греков, римлян, кельтов и германцев с аналогичными явлениями в родоплеменных союзах североамериканских индейцев, считая последние ключом для раскрытия общих закономерностей развития родового строя у названных народов.

Различие между историей языка и историей литературы в применении в первой - преимущественно историко-генетического, а во-второй - историко-типологического сравнения объясняется тем, что литература как идеологическая надстройка более непосредственно отражает последовательные ступени развития общества.

Наконец, культурные взаимодействия, "заимствования" и в том и в другом случае являются дополнительным фактором генетического порядка, значение которого невозможно оспаривать, поскольку а реальных исторических условиях не существовало и не существует абсолютно изолированного общественного и культурного развития. Но вместе с тем не следует его и преувеличивать: в литературе и в фольклоре самая возможность "влияния" обычно обусловлена наличием историко-типологического схождения, объясняемого сходными условиями исторического развития.

2

В эпическом творчестве народов Востока и Запада наличествует ряд тем, мотивов, сюжетов, ситуаций и т. п., которые представляют историко-типологические схождения, связанные с определенными социальными и культурными условиями развития: чудесное рождение-героя, его сказочно быстрый рост ("не по дням, а по часам"), раннее проявление его богатырской силы (первый подвиг), магическая неуязвимость (Ахилл, Зигфрид, Сосруко в нартском эпосе народов Северного Кавказа, Алпамыш и многие другие герои тюркского эпоса), выбор коня, его поимка и укрощение, роль богатырского коня как помощника героя, добыча богатырского оружия (меч, обычно ___

1 См. В. И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 122.

стр. 119


--------------------------------------------------------------------------------

выкованный прославленным, особо искусным кузнецом), побратимство витязей, связанное с древними обычаями принятия в род, добыча невесты - похищение или брачные состязания как испытание силы жениха (или его "заместителя" - свата), образ девы-воительницы (амазонки, "удалые поленицы" русских былин, германские валкирии, богатырские девы среднеазиатского эпоса и др.), состязание богатырской девы с женихами и укрощение строптивой невесты на брачном ложе и ряд других Наличие в эпосе разных народов типологически сходных тем подобного рода, последовательно развертывающихся в типические сюжеты, при отсутствии более специфически сходных деталей разработки, не может, вопреки широко распространенной практике, служить основанием для установления "влияний", нередко основывающихся именно на таких поверхностных сближениях.

Значительная часть перечисленных мотивов - сказочного происхождения и зарегистрирована в известных каталогах международных сказочных мотивов и сюжетов. Сравнительная этнография вскрывает в них "палеонтологическим" анализом пережитки семей но общественных отношений, обычаев, обрядов и верований более древних эпох. А. Н. Веселовский в своей "Поэтике сюжетов", опираясь на сравнительную этнографию, пытался наметить последовательность развития таких мотивов и сюжетов, отражающих последовательные ступени развития общества. Было бы, однако, совершенно неправильно только на основании такой "палеонтологии мотивов" (термин А. Н, Веселовского) судить об относительной древности того или иного конкретного эпического сюжета, тем более эпической песни, считать, например, что новгородская былина о Садко (или хотя бы часть ее) - "одна из самых древних и архаических в русском эпосе" только на том основании, что Садко "встречается здесь лицом к лицу с хозяином моря - морским царем" (религия "хозяев" природных стихий!)2. Так, "змееборство" - один из древнейших сюжетов богатырской сказки, известной у многих народов, и образ змея (дракона) - "палеонтологически" древний, в конечном счете - мифологический по своему происхождению. Из этого не следует, однако, ничего относительно древности этого сюжета в былине о Добрыне и змее, тем менее - относительно древности самой былины (Кирша Данилов, N 48; Гильфердинг, II, N 79 и др."). В былине сюжет этот теоретически может восходить к древней богатырской сказке или к народной волшебной сказке более позднего времени, церковной легенде (о Федоре Тироне, св. Георгии и т. п.), к другой былине и т. д. В эпосе южнославянском, например, змееборство Марка Кралевича представляет, несомненно, новый сюжет, перенесенный на этого


--------------------------------------------------------------------------------

1 Ср. В. Жирмунский, Литературные отношения Востока и Запада как проблема сравнительного литературоведения, "Труды юбилейной научной сессии, секция филол. наук Ленинградского гос. университета", 1946, стр. 156 и ел.

2 В. Я. Пропп, Русский героический эпос, Л. 1955, стр. 34; ср. также стр. 84 и ел.

3 Ср. там же, стр. 173.



стр. 120


--------------------------------------------------------------------------------

широко популярного, исторического по своему происхождению народного героя (как и многие другие фантастические приключения) в относительно-позднее время из южнославянских сказок и песен.

В героическом эпосе подобные сказочные мотивы служат средством поэтической идеализации эпического героя. Сабля Марка подарена ему сказочной виллой (девой-птицей), она рассекает наковальню, как меч Зигфрида, режет твердый камень, как меч Роланда ', значит, это идеальная, самая лучшая сабля, достойная народного героя. Нет оснований для объяснения этого мотива в южнославянском эпосе тревожить тени Роланда или Зигфрида, как это делалось неоднократно, тем более что сходное рассказывается и о героях восточного эпоса: меч калмыцкого богатыря Улан-Хонгора ("Джангариада") или арабского витязя Антара также рассекает камень 2.

В то же время сказочные мотивы не остаются в эпосе неизменными: они трансформируются, приспособляясь к новому пониманию возможного и правдоподобного, еще очень широкому в средние века, но гораздо более узкому, чем сказочно-мифологические представления более ранней эпохи; либо они вовсе вытесняются, когда вступают в слишком резкий конфликт с этим новым пониманием.

Так, конь, боевой товарищ и главный помощник богатыря, в соответствии с реальными условиями воинской жизни играет в эпосе не менее важную роль, чем в сказке, богатырской или волшебной. Но в сказке он наделен чудесными свойствами, выступая как волшебный помощник героя.

В богатырских сказках тюркских и монгольских народов, в условиях, характерных для кочевого быта, коню, как волшебному помощнику, отводится особенно важное место. Конь может менять свой вид, превращаясь в звезду, птицу или муху; "встряхнувшись", он оборачивается паршивым маленьким жеребенком ("коньком-горбунком" по демократическому канону сказки)3. Он нарекает имя герою, чудесным образом создает для него "народ и скот", указывает "суженую" ему невесту, предупреждает о сказочных препятствиях на пути к ней и научает, как преодолеть эти препятствия, переносит героя через безбрежные водные рубежи. Он воскрешает убитого богатыря "живой водой" или вытягивает его из подземной темницы, опустив в семидесятисаженную яму "один волосок своего хвоста".

В эпосе героическом богатырский конь уже утерял большинство этих волшебных, сказочных свойств, но, оставаясь верным помощником героя, он наделен некоторыми чудесными чертами, сохранившимися как элементы эпической идеализации: он не только понимает речь своего господина, но и сам обладает даром человеческой речи, преду-


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. М. Xаланский. Южнославянские сказания о кралевиче Марко в связи с произведениями русского былевого эпоса, Варшава, 1893, стр. 81 - 82.

2 См. В. Жирмунский, Литературные отношения Востока и Запада, стр. 161.

3 См. В. М. Жирмунский и Х. Т. Зарифов, Узбекский народный героический эпос, Гослитиздат, М. 1947, стр. 357.



стр. 121


--------------------------------------------------------------------------------

преждает его о грозящей опасности, плачет над ним человеческими слезами. Трогательную дружбу Марка Кралевича с его Шарацом в южнославянском эпосе можно сравнить с такой же человеческой дружбой, соединяющей Рено де Монтобана с его конем Баярдом в эпосе старофранцузском, Рустема и Ракша в "Шах-намэ" Фирдоуси, Алпамыша и Байчибара, Кёроглы и Гирата - в эпических сказаниях тюркоязычных народов. Разумеется, это сходство типологическое, а не "заимствование". Если Шарац говорит человеческим голосом или плачет человеческими слезами, предчувствуя близкую смерть Марко, то не потому, что эти или другие его черты "заимствованы" из "Шах-намэ" Фирдоуси, как полагал Вольнер1: черты эти в той же мере свойственны богатырским коням гомеровского эпоса, старофранцузских эпических поэм или русских былин.

8

В качестве примера историко-типологических схождений мы возьмем эпические сказания о сватовстве.

Сказания эти принадлежат у большинства народов к числу наиболее распространенных и популярных на всех этапах развития эпоса. Эпические сюжеты отражают последовательные изменения брачных и семейных отношений. Мы находим в них и пережитки обычаев материнского рода, и брака-умыкания (с согласия или без согласия невесты), и брака-купли, и разных форм сватовства. Брачная поездка героя, одного или в сопровождении помощника (родича или побратима), сменяется в условиях феодального общества целыми многочисленными посольствами, вооруженными и нагруженными свадебными подарками; простое умыкание - сложно обставленным похищением или увозом невесты, при котором сваты являются в чужую страну под видом купцов или изгнанников из родной земли.

Древние сюжеты и в этом случае сохраняются традицией гораздо дольше, чем семейно-общественные отношения, их породившие, поскольку они могут быть использованы как средство художественной идеализации. Однако они отмирают, когда вступают в слишком резкое противоречие с новыми общественными нормами, и вытесняются новыми сюжетами; в других случаях они трансформируются, наполняются новым содержанием или сосуществуют с новыми формами. Так, древний эпический сюжет о похищении Хильды, дочери Хагена, Хедином, сыном Хьярранда, сложившийся на Северном море, сохранился в архаической форме умыкания в прозаическом пересказе древнеисландской "Эдды" Снорри, в основе которого лежит короткая эпическая песня; в немецкой поэме "Кудруна" (начало XIII века) это похищение разработано в широких рамках героической эпопеи, и в нем участвует многочисленное посольство - дружина жениха, переодетая купцами, в духе


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. W. W о 1 1 n e r, Einige Spuren des Einflusses der iranischen Heldensage auf die Sudslavische, "Indogermanische Forschungen", Bd. IV, 1894, S. 448 - 456.



стр. 122


--------------------------------------------------------------------------------

модных в репертуаре немецких шпильманов XII-XIII веков эпических поэм о сватовстве1 или сходных с ними по разработке сюжета некоторых русских былин ("Соловей Будимирович", "Василий Окулович").

Весьма важной задачей, в частности, и для славянского эпоса было бы историко-типологическое описание и исследование эпических сказаний о сватовстве в широкой сравнительно-исторической перспективе, притом не только в связи со свадебными обрядовыми песнями, как это в свое время попытался сделать Лобода 2, но с обязательным привлечением сравнительно-этнографического материала брачных обычаев и обрядов и семейно-общественных отношений. О настоятельной необходимости для исследователя германских поэм о сватовстве обращения к русскому и славянскому, а также восточному сравнительному материалу неоднократно говорил проф. Теодор Фрингс (Лейпциг) в своих работах на эту тему, частично выполненных в сотрудничестве с немецким славистом Максом Брауном3.

В дальнейшем мы остановимся преимущественно на анализе более древних типов сказаний о сватовстве, которые связывают эпос с богатырской и волшебной сказкой. Не следует, однако, думать, что все эти сказания только древнего происхождения, потому что "сватовство героизировалось" только в период распада родового строя, тогда как "идеология государства" будто бы "такую героизацию отвергает"4. "Герой эпоса при создавшемся государственном строе должен совершать подвиги не в интересах рода, а в интересах государства", - утверждает В. Я. Пропп. "Это значит, что в борьбе за жену народ теперь уже не видит ничего героического. Брак и женитьба героя уже не могут быть предметом воспевания" 5. Этому положению противоречит все развитие южнославянского эпоса, в котором, несмотря на его ярко выраженный героический и национальный характер, сюжеты сватовства всегда занимали выдающееся место, начиная со старейшего периода (то есть одновременное песнями о Косовом поле). Если исследователи насчитывают около полдюжины сюжетов, в которых национальный герой южнославянского эпоса Марко Кралевич выступает как жених различных невест, то в песнях "среднего периода", времен гайдуков и ускоков, число таких сюжетов не уменьшается, а увеличивается (в томе III Собрания Вука Караджича3 их насчитывается около пятнадцати!). Некоторые из них варьируют старые сюжеты, другие более индивидуальны и, может быть, даже отражают подлинные проис-


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. Theodor Frings, Die Entstehung der deutschen Spielmannsepen, Leipzig, 1951, S. 34.

2 A. M. Лобода, Русские былины о сватовстве, Киев, 1904.

3 См. Theodor Frings und Max Braun, Brautwerbung, Teil I, Leipzig, 1947.

4 В. Я. Пропп, Русский героический эпос, стр. 83.

5 Там же, стр. 108.

6 См. Вук Стефанович Караджич, Српске народне njecмe, Другодржавно и изданье, Београд, 1894.



стр. 123


--------------------------------------------------------------------------------

шествия. Конечно, в этой своеобразной литературной "моде" на сюжеты о сватовстве отразились и некоторые особенности общественного строя южнославянских народов, у которых в еще недавнем прошлом патриархальные родовые и семейные отношения играли весьма важную роль. Однако и в русских былинах наряду с архаическими темами (Михайло Потык и дева-лебедь, Дунай и удалая поленица Настасья королевична и др.) наличествуют былины типа Соловья Будимировича, в которых сюжет сватовства разработан, как уже было сказано, не в манере древней богатырской сказки, а в новом стиле, специфическом для феодальной эпохи (сватовство заморских гостей, показывающих чудесные и соблазнительные товары, и т. п.).

Впрочем, это понятно само собой: личная (семейная) тема, сватовство как основание брака и семьи, этой важнейшей ячейки общества, отнюдь не противоречит теме национально-государственной (защиты родины от врага-насильника). Она сплетается с ней, как в действительной жизни, и в эпосе героическом становится предметом эпической героизации. Ср. замечательную в этом смысле песню "Косовская девушка" (Вук Караджич, II, N 50), рассказ о сербской девушке, которая среди мертвых и раненых юнаков на кровавом поле битвы ищет тело своего нареченного жениха.

Древнейшие формы брачной поездки героя связаны в патриархально-родовом обществе с экзогамными отношениями, когда добыча невесты из чужого рода-племени нередко сопровождалась умыканием (с согласия девушки или против ее воли) и тем самым в отражении сказки и эпоса должна была получить героический характер, свидетельствовать о мужестве, физической силе, предприимчивости молодого витязя.

В мифе и сказке герой, отправляющийся в брачную поездку, преодолевает сказочные препятствия. Невеста живет "на краю света", в "стране, откуда нет возврата"; путь к ней лежит через непроходимые горы, леса и водные рубежи, через преграды волшебного, "магического" характера; герой сражается со сказочными чудовищами, охраняющими ее волшебное царство. В богатырских сказках этого типа, широко распространенных, например, у тюркских и монгольских народов Сибири и Центральной Азии, нередко просвечивает древний мифологический фон.

В других сказках герой должен выполнить трудные задачи, которые будущий тесть или сама невеста возлагают на соискателей ее руки, должен показать свое искусство в состязании загадками (тип "Турандот") или найти свою невесту среди ее красавиц-подруг. Состязания загадками и прятание невесты хорошо известны из брачных обычаев многих народов1.

Однако на высшей ступени развития варварского общества, в пе- ___

1 О состязаниях загадками в свадебном обиходе см.: А. Н. Веселовский, Историческая поэтика, ГИХЛ, 1940, стр. 232. О прятании невесты см. Е. Г. Кагаров, Состав и происхождение свадебной обрядности, "Сборник музея антропологии и этнографии АН СССР", вып. VIII, Л. 1928, стр. 162 - 169.

стр. 124


--------------------------------------------------------------------------------

риод "военной демократии" (термин Ф. Энгельса), с преобладанием воинских интересов, сюжет брачной поездки принимает героический характер по преимуществу, в связи с чем широкое распространение в сказке и эпосе получают воинские состязания между женихами, или жениха с отцом или братом невесты как ее опекунами, или с самой невестой, богатырской девой.

Примеры подобных брачных состязаний хорошо известны из сказаний о богатырском сватовстве у самых разных народов. По мнению некоторых этнографов, в их основе лежал древний обычай испытания ловкости, силы и мужества женихов, их искусства в беге или в верховой езде '. В античных мифах и эпических сказаниях, в соответствии с реальными формами гимнастических и воинских игр, такими испытаниями являются либо бег (с вариантами конских ристаний или состязаний на колесницах), либо стрельба излука, либо борьба. Примеры в этнографической литературе приводились неоднократно2. В богатырских сказках тюркских народов Сибири прочно установилась тройственность брачных состязаний: скачка коней ("байга"), стрельба излука и борьба. Сравним, например, алтайскую богатырскую сказку "Кан - Толо": "Состязания будут такими: у кого будет меткой стрела, у кого будет лошадь быстрей, кто окажется сам посильней..."3. Иногда такие брачные состязания воинского характера сопровождаются ссылкой на существующий обычай ("мёрёй" или "мёриг") 4, хотя в реальной общественной практике недавнего времени такой обычай, по-видимому, не засвидетельствован. Эти три состязания между женихами унаследовал от богатырской сказки и героический эпос "Алпамыш" в его узбекской редакции 5, тогда как огузская версия того же эпоса "Рассказ о Бамси Бейреке" в эпическом цикле "Китаби-Коркуд" (XV-XVI века) сохранила другой вариант сказания: те же три состязания между женихом и невестой - богатырской девой 6.

Помощником героя в богатырском сватовстве, также в соответствии с древним обычаем, часто является сват ("дружка"), его родич или побратим, первоначально выступавший в этой роли как представитель родового коллектива. В некоторых сказках и эпических сказаниях он полностью или частично является заместителем жениха


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. J. Frazer, The Golden Bough, 3-d ed. London, 1922, v. II, 301 - 305. 2 См. там же, стр. 229 - 308. Ср. также В. М. Жирмунский и X. Т. Зарифов, Узбекский эпос, стр. 81 - 84.

3 Сб. "Алтай Бучай", ред. А. Коптелов, Новосибирск, 1941, стр. 314.

4 Как поясняет редактор сборника А. Коптелов, у алтайцев этим словом "обозначаются конские соревнования по случаю сватовства богатырей к знатной невесте. Победа в состязаниях давала преимущества богатырю в сватовстве". См. сб. "Ай-Толай", ред А. Коптелов, Новосибирск, 1948, стр. 212 - 213. В современном бытовом языке алтайцев "мёриг" означает согласие при сватовстве, помолвка.

5 "Алпамыш", Узбекский эпос, перевод Л. М. Пеньковского, ред.В. М. Жирмунского, Гослитиздат, 1949, стр. 60 - 61, и примеч., стр. 171 Ср. также В. М. Жирмунский и X. Т. Зарифов, Узбекский эпос, стр. 62 - 63, 80 и ел.

6 См. "Деде Коркут", перевод В. В. Бартольда, изд. АН Азербайджанской ССР, Баку, 1950, стр. 47.



стр. 125


--------------------------------------------------------------------------------

в сватовстве. Так, в узбекском "Алпамыше" друг и побратим героя, калмыцкий богатырь Караджан замещает жениха в качестве наездника в байге. Такая замена может быть объяснена тем, что, по обычаям кочевых народов Средней Азии, байга является состязанием коней, в котором владелец коня не всегда выступает сам как наездник. Алпамыш передает Караджану своего богатырского коня Байчибара, который и обгоняет коней его соперников. Однако тот же Караджан заменяет Алпамыша и в последнем состязании - в борьбе: он побеждает по очереди всех вражеских богатырей, кроме последнего, самого сильного, главного соперника героя, против которого Алпамыш выступает сам.

В южнославянском эпосе сюжет богатырского сватовства с брачными состязаниями и сватом, заместителем героя в состязаниях, представлен в целом ряде эпических песен, с прикреплением к различным историческим и легендарным именам.

В роли жениха выступают: сербский царь Стефан Душан (1308- 1355), Юрий Смедеревец, то есть исторический Юрий Бранкович (1374 - 1456), Будимский, то есть венгерский краль Иво Чарноевич; в хорватской песне - Янкович Стоян; в песнях боснийских мусульман - Хасанага; у болгар - исторический "краль Шишман" (царь болгарский, ум. 1394), Секула, сын краля Марка, кральМисирский, то есть египетский Вълко и другие.

Содержание этих песен в основных чертах следующее. Герой посватался к дочери чужеземного короля (часто "латинянина"). Король дает согласие и предлагает будущему зятю приехать за невестой, но не брать с собою тех или иных самых видных юнаков из своей родни, будто бы потому, что они пьяницы и буяны. Одновременно королевна тайно пишет своему жениху, чтобы он привел с собою по больше сватов, в том числе названных витязей. Жених, следуя ее совету, выезжает с огромным свадебным поездом (тысяча сватов). Нередко в эту свиту входят самые знаменитые сербские юнаки, имена которых перечисляются в своеобразном "каталоге героев": например, в "Женитьбе Юрия Смедеревца" (Вук Караджич, II, N 78) едет кумом Дебелич Новак, прикумком его сын Груя Новакович, старым сватом - Янко Сабинянин, деверем-Марко Кралевич, чаушем - Реля Крылатый, воеводой - Милош Обилич, "баръяктаром" (знаменосцем) - Милан Топлица, "привенцом" (шафером) - Иван Косанчич. По приезде гостей не впускают в ворота города и предлагают им состязания, чаще всего следующие: одолеть вражеского богатыря (или богатырей); перескочить через нескольких коней, к седлам которых прикреплены копья остриями вверх; попасть стрелой в яблоко на башне (или в кольцо); узнать невесту среди нескольких ее подруг и т. п. Выполняет эти задачи не жених, а один из сватов или несколько по очереди. После этого гости забирают невесту, в некоторых песнях - с последующим


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. М. Халанский, Южнославянские сказания о коралевиче Марко..., стр. 298 - 311.



стр. 126


--------------------------------------------------------------------------------

кровопролитием или преследованием вражеским отрядом, высланным за ними в погоню. Индивидуальные черты обнаруживает в особенности "Женитьба Душаиа", одна из лучших песен сборника Вука Караджича (II, N 28). Здесь помощником в сватовстве является племянник царя, младший из трех братьев Войновичей, Милошчобанин, который в своей пастушеской одежде присоединяется к царским сватам и, неузнанный, побеждает во всех состязаниях.

Халанский1 хотел видеть в южнославянских песнях этой группы "влияние" немецкой "Песни о Нибелунгах", в которой Зигфрид, как сват, добывает своему названному брату, королю Гунтеру, богатырскую деву Брюнхильду, обманным образом (в шапке-невидимке) заменяя Гунтера в брачных состязаниях с нею: метании тяжелого копья, бросании огромного камня и прыжке на дальнее расстояние. Однако сходство это ограничивается типологически общими чертами: темой брачной поездки, наличием богатырских состязаний (восходящих, как было сказано, к древнему обычаю и широко представленных в мифе, сказке и эпосе самых разных народов) и ролью свата (также освященной древним обычаем, отразившимся в народном творчестве).

Разработка этой общей темы в обоих случаях совершенно различная: в южнославянском эпосе нет обмана, и сват, как помощник жениха, выступает в своей законной роли; нет и богатырской девы, представляющей специфическую особенность германского сказания, и воинские состязания (совершенно отличные от "Нибелунгов") происходят между помощниками в сватовстве и богатырями чужеземного короля; состязания эти в южнославянских песнях, в отличие от германского эпоса, следуют за притворным согласием отпустить невесту и неудачной попыткой ее коварного отца оставить жениха без его наиболее верных помощников.

Специфичность сходства не увеличивается от дополнительной черты, которую подметил Мирко Симонович, подхвативший сопоставление Халанского2: гости в сербской песне "Женитьба Юрия Смедеревца", как в "Нибелунгах", отказываются отдать оружие своим хозяевам, так как не доверяют им (Вук Караджич, II, N 78, стр. 152 - 163, • 173 - 181). Такая предосторожность вполне естественна в немирное время, как о том свидетельствует предостережение, которое дается в древнеисландской "Эдде" ("Изречения Высокого", строфа 38) всякому воину, находящемуся на чужбине:



От своего ты оружия в дороге
Не отходи ни на шаг;
Никогда не известно, как скоро нуждаться
Будешь в покое ты своем3.






--------------------------------------------------------------------------------

1 См. М. Халанский, Южнославянские сказания о кралевиче Марко..., стр. 313 и ел.

2 См. Mirko Simonovic, Beitrage iiber gemeinsame Motive der deut-schen und serbischen Heldendichtung, "Archiv fiir slavische Philologies, Bd. 36, 1915, S. 92 - 98.

3 "Эдда", перевод С. Свириденко, изд. М. Сабашникова, М. 1917, стр. 293.



стр. 127


--------------------------------------------------------------------------------

4

Типологические схождения подобного рода существуют не только в древних сюжетах сказочного происхождения, частично переосмысленных или подвергшихся трансформации в новых общественных условиях, но и в группе сюжетов значительно более поздних, возникших в средние века и характерных для феодальной действительности. Из многочисленных примеров таких "феодальных" сюжетов мы остановимся на следующих двух:

1. Государь несправедливо бросает в темницу (или изгоняет из своего царства) лучшего из своих богатырей. При нашествии врага освобожденный (или возвращенный) богатырь становится спасителем государства.

В русском эпосе об этом рассказывает былина "Илья Муромец и Калин-царь"(Гильфердинг, I, N 157; II, N 75 и др.), где князь Владимир велит своего богатыря "засадить да во глубок погреб, а поморить его смертью голодною". Илью спасает маленькая дочь Владимира (или княгиня Апраксия). Когда Калин-царь с несметной ратью подступает к Киеву и некому сразиться с ним, Илью выпускают из погреба, и он одолевает насильника.

В южнославянском эпосе сходный сюжет прикреплен к Марко Кралевичу (Вук Караджич, II, N 66). Разбойник Муса угрожает стамбульскому царю. Царь со слезами вспоминает Марко, которого он сам бросил в темницу три года назад и кости которого давно истлели. Везир Чуприлич сообщает, что Марко жив. Его выводят из темницы, три месяца кормят и поят, и, когда сила возвращается к нему, он побеждает врага.

Всеволод Миллер сопоставил судьбу Ильи в этой былине с рассказом в "Шах-намэ" Фирдоуси о богатыре Рустеме и шахе Кейкаусе (а заодно и с Исфендиаром в том же эпосе, как с "дублетом Рустема"). С другой стороны, В. В. Стасов, искавший прототипов русских былин в "степном эпосе", нашел другую параллель в монгольских и тюркских сказаниях о богатыре Шюню или Суну (ханском сыне, несправедливо оклеветанном братьями)2. Исследователи южнославянского эпоса думали найти источник для песни о Марко в старофранцузском эпосе "Ожье Датчанин" (Ожье и Карл Великий); впрочем, сюжет этот известен и в других старофранцузских эпических поэмах, в частности в "Рено де Монтобан", где герой, брошенный в темницу языческим королем, затем выпускается на свободу, когда надо вступить в единоборство с богатырем вражеского султана3.


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. Be. Mиллер, Экскурсы в область русского народного эпоса, М. 1892, стр. 78 - 79.

2 См. В. В. Стасов, Соч, т. III, 1894, стр. 1113 и ел. Подробнее см. В. Жирмунский, Литературные отношения Востока и Запада, стр. 162 - 163.

3 См. Н. Банашевич, Циклус Марка Кралевича, Скоплье, 1935 стр. 79 - 83.



стр. 128


--------------------------------------------------------------------------------

Разумеется, трудно предположить существование генетической связи в таком широком кругу сюжетных сближений: между франц. Ожье (Рено) - юслав. Марко - русск. Ильей - Иран. Рустемом и Исфендиаром - монг. - тюрк. Шюню (Суну) и рядом других. Сходство здесь не генетическое, а типологическое. Исходная ситуация везде одинакова: слабый властитель не в состоянии защитить свою страну от нашествия иноземцев; это делает герой, несправедливо обиженный им дружинник или вассал, на стороне которого народные симпатии. Общность ситуации определяется сходными историко-бытовыми условиями: известно, например, что рассказ о ссоре Сида с кастильским королем Альфонсом (в испанской "Песне о Сиде") основан на художественном переосмыслении подлинных исторических фактов. Отсюда возможность в ряде случаев аналогичной и в то же время вполне независимой сюжетной разработки (Илья Муромец - Ожье Датчанин). Сюжет такого типа приобретает особенную популярность в определенных исторических условиях: например, когда центральная власть в феодальном государстве ослабела в результате внутренних смут и междоусобиц, не способна справиться с самовластием своих крупных вассалов и защитить народ от совершаемых ими насилий и в то же время от нашествия внешнего врага. Богатырь выступает в таких случаях как идеальный образ народного защитника.

2. Убийство во время охоты. Об убийстве Зигфрида (Сигурда), как о том свидетельствует "Эдда", в древнегерманском эпосе издавна существовали две версии: согласно одной, его родичи убили его во время сна на супружеском ложе; согласно другой, он был убит в лесу, около Рейна, во время поездки на тинг (вече).

" Немецкая "Песнь о Нибелунгах", типичная поэма феодальной эпохи, развертывает это убийство в обширную драматическую картину, которая занимает целую песню (песнь XVI). Убийство происходит во время охоты на вепря. Гаген, хитростью выспросивший у жены Зигфрида тайну его уязвимости, поражает его копьем между лопатками, когда он наклоняется, чтобы испить воды из источника.

Для этой драматической картины не так давно отыскали очень сходный прототип в старофранцузской поэме "Дорель и Бетон", сохранившейся в провансальской обработке конца XII века. Сходство это, несмотря на свою неожиданность, показалось настолько разительным, что его признал Андреас Гойслер, наиболее авторитетный исследователь сказания о Нибелунгах, который даже датировал на основании этого "заимствования", отсутствующего в более ранних редакциях рассказа о смерти Зигфрида, время создания окончательной редакции "Песни о Нибелунгах"1.

Вопрос этот был заново пересмотрен в работе Германа Шнейдера о взаимоотношениях средневекового немецкого и французского


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. Andreas Неus1ег, Nibelungensage und Nibelungenlied, 5-е Auf L. Dortmund, 1955, S. 21 - 22.



стр. 129


--------------------------------------------------------------------------------

эпоса 1. Шнейдер показал, что убийство такого типа принадлежит к числу общих мест французского героического эпоса и, следовательно, не может служить указанием на определенный источник этой сцены в "Нибелунгах".

В том же направлении развивается в сербском народном предании рассказ об убийстве Уроша (последнего Неманича), сына царя Стефана Душана, - его соперником, кралем Вукашином (отцом Марко). Как известно, в действительности Вукашин не был убийцей Уроша, он сам погиб в битве с турками на Марице за несколько месяцев до смерти Уроша (1371); но распри среди наследников царя Стефана и раздробление его царства, в котором Вукашин, объявивший себя самостоятельным кралем в Македонии и Болгарии, играл самую активную роль, были поняты сторонниками единства сербского государства как покушение не только на права законного наследника царя Стефана, но и на его жизнь. В памятниках XVII века уже говорится об убийстве Уроша, которого церковь объявила святым, слугами краля Вукашина, притом по обычной средневековой формуле - убийства во время охоты. В XVIII веке у Троношского летописца убийцей является сам Вукашин, который во время "ловитвы" на Косовом поле, оставшись вдвоем с Урошем, убивает его своим "буздованом" (палицей)2.

Народный характер этого предания подтверждается южнославянскими эпическими песнями. Согласно одной из них3, Вукашин вместе со своими братьями приглашает Уроша охотиться на Шара-планину. Уроша пытаются поставить в опасное место, но он остается невредим. Тогда Вукашин приводит его к озеру, убивает своим "буздованом", а тело бросает в озеро. В другом варианте, когда Урош нагибается к воде, чтобы напиться, Вукашин ударяет его по голове так, что мозг вылетает из черепа. Сестра Вукашина (мать Уроша) находит мертвое тело и отвозит его в монастырь. Чешский ученый Махал отметил сходство этих рассказов с "Нибелунгами"4; вряд ли, однако, кто-нибудь решится утверждать,'что это генетическая зависимость.

Но народное предание не останавливается на смерти Уроша: в гибели Вукашина на Марице (фактически предшествовавшей смерти Уроша) оно видит наказание за содеянное им преступление и рассказывает, что после поражения и его постигла такая же участь, как Уроша. Бежав с поля битвы, Вукашин был убит своим слугой, когда нагнулся к воде, чтобы напиться. Согласно рассказу Качича (1759), "быстро взбежав наверх, Вукашин заметил холодный источник, и, чувствуя сильную жажду, стал просить своего слугу, чтобы тот достал ему воды, когда же слуга не послушался, он сам сошел с коня и стал пить. Тогда ___

1 См. Hermann Schneider, Deutsche und franzosische Heldendichtung, "Zeitschrift fur deutsche Philologie", Bd. 51, 1926, S. 205 - 206.

2 См. М. Xаланский, Южнославянские сказания о кралевиче Марко..., стр. 24 - 25.

3 См. Б. Петранович, Српске народне щесме из Босне и Херцеговине, т 1. Београд, 1867, N 17.

4 См. J. Масhа1, О bohatyrskem epose slovanskem, Praha, 1894, str. 96 - 98.

стр. 130


--------------------------------------------------------------------------------

Никола Нарсоевич, выхватив саблю, отрубил ему голову, забрал монисто, а коня и все, что на нем было, увез с собой". По этому поводу другой славянский ученый Маретич также вспоминает убийство Зигфрида в "Нибелунгах" Общее сходство несомненно, но оно имеет и здесь типологический характер. В южнославянской эпической традиции этот последний сюжет также сохранился, но он отнесен к безыменному "кралю будимскому" (то есть венгерскому), убитому своим неверным слугой, Николой Томановичем2.

Тема убийства во время охоты в совершенно другой сюжетной разработке является также центральной в "Женитьбе краля Вукашина", песне, которая в классической версии Вука Караджича (II, N 24) представляет, по общему признанию, одну из художественных вершин сербского эпоса. Ее историческое зерно заключается в предании о гибели "воеводы" Момчила, македонского феодала, сумевшего в период междоусобных распрей в изантии сколотить себе самостоятельное владение со столицей в городе Перитеории на берегу Эгейского моря; в эпосе - город Перлитор, против горы Дурмитор (в Герцоговине). Под стенами этого города Момчило был разбит соединенным византийским и турецким войском под предводительством императора Иоанна Кантакузена (1345). В судьбе Момчила, как рассказывает сам Кантакузен, решающую роль сыграла измена жителей Перитеория, отказавшихся открыть ворота города, тем принудив Момчило в невыгодных условиях принять бой с превосходящими силами противника. Была ли жена Момчила "изменницей", как ее изображает эпос, сказать трудно: во время этих событий она находилась в городе Ксанфии, но после взятия этого города была отпущена Кантакузеном со всем своим имуществом, что могло подать повод для слухов о ее измене 3.

В песне "Женитьба краля Вукашина" гибель исторического Момчила превращена в убийство на охоте, которое совершает Вукашин по наущению изменницы Видосавы, жены воеводы Момчила. Видосава посылает своему любовнику письмо, приглашая его напасть с большим войском на безоружного Момчило, когда он выедет на охоту со своими братьями, калечит его крылатого коня Ябочило, портит его чудесную саблю и запирает перед ним ворота Перлитора, где он ищет убежище от преследующих его врагов.

Многие авторы указывали на сходство этого сюжета с эпизодом французско-итальянского рыцарского романа "Бовод Антона", известного и в славянских переводах (русский "Бова-королевич"), в котором рассказывается об убийстве Гвидона князем Додоном по наущению неверной жены Гвидоновой Меретрысы: Меретрыса также предупреждает Додона письмом и посылает Гвидона на охоту безоруж-


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. Т. Магеtiс, Na3a narodna epika, Zagreb, 1909, str. 188.

2 См. В. Богишич, Народне п]есме из стари] ех HaJBmue приморских записа, Београд, 1878, N 35.

3 См. М. Халанский, Южнославянские сказания о кралевиче Марко стр. 13 - 15.



стр. 131


--------------------------------------------------------------------------------

ным, с малым числом людей, так что он легко становится жертвой своего противника1 Является ли это несомненное сходство генетическим или типологическим? Вопрос этот разъясняется привлечением материала, который по своему характеру не может претендовать на генетические связи.

Существует старая немецкая народная баллада "Госпожа фон Вейссенбург", с сюжетом супружеской измены и убийства на охоте, основанная на местном (тюрингенском) предании и в конечном счете, по-видимому, на историческом факте. Баллада эта известна во многих новых записях из разных частей Германии, а также в старопечатных текстах XVI века2. Содержание ее следующее.

Госпожа фон Вейссенбург послала письмо своему любовнику Людвигу, призывая его приехать поскорее: муж ее на охоте. Людвиг встретился с господином фон Вейссенбург в лесу под липой и приказал своему слуге выстрелить в него из самострела, но тот не захотел убить невинного. Тогда Людвиг сам убил на месте пфальцграфа Фридриха (здесь впервые названо его имя). Когда Людвиг - подъезжал к замку, госпожа фон Вейссенбург выглянула из окошка и захотела удостовериться, действительно ли ее муж убит. Людвиг показал ей окровавленный меч. Тогда она стал рвать на себе волосы и ломать руки, но все же протянула Людвигу колечко, прося его не покидать ее теперь, когда умер ее князь и господин.

Исторические основы песни известны нам из ряда тюрингенских хроник, из которых старейшая (составлена около 1150 года) почти современна событию. Пфальцграф Фридрих Саксонский, "господин фон Вейссенбург", был убит 5 февраля 1085 года во время охоты людьми маркграфа Людвига Тюрингенского (по позднейшим источникам - им самим). Красавица жена пфальцграфа Адельгейта вскоре затем вышла замуж за Людвига. Молва упорно обвиняла ее в соучастии в убийстве своего первого мужа; согласно более поздней Рейнхардсбрунской хронике (составлена между 1198 и 1212 годами), она сама вызвала Людвига вместе с отрядом охотников охотиться в лесу около замка пфальцграфа, а мужа выслала безоружным в легком плаще уговаривать Людвига прекратить охоту на чужой земле. Людвиг пронзил безоружного Фридриха копьем.

Типический характер сюжета является в данном случае результатом взаимодействия типического явления феодальной действительности и традиционного сюжета. Действительность знала и другие очень сходные случаи: например, вероломное убийство Ганса фон Гуттена, родственника знаменитого гуманиста Ульриха фон Гуттена, совершенное герцогом Ульрихом Вюртембергским по аналогич- ___

1 См. М. Халанский, К вопросу об отражениях сказания о Боне в сербском эпосе, "Русский филологический вестник", т. XXI, 1889.

2 См. "Deutsche Volkslieder mit ihren Melodien", herausg. vom Deutschen Volkslie-derarchiv, Bd. I Balladen, herausg. von J.Meier, Teil I. Berlin-Leipzig, 1935, S.301 - 321 (N30). Cp. J. Vo1lschwitz, Die Frau von Weissenburg, Strassburg,

1914.

стр. 132


--------------------------------------------------------------------------------

ному поводу и при сходных обстоятельствах (1515). Что касается типологии сюжета, то Фольшвитц, автор немецкой диссертации о "Госпоже фон Вейссенбург", не знал, конечно, ни о "Женитьбе краля Вукашина", ни о франко-итальянском романе о Бове. Но средневековая английская поэма "Sir Bevis of Hamptoun" (XIV век), представляющая переделку французской, была ему случайно известна, и он счел необходимым в конце своей работы добросовестно отметить это типологическое схождение в порядке простого сопоставления очень сходных сюжетов.

5

Наличие типологических схождений между литературами разных народов, обусловленных сходством их общественного и культурного развития, не снимает, разумеется, вопроса о возможности культурных и литературных взаимодействий между ними: напротив, именно сходство общественной ситуации является предпосылкой подобных взаимодействий. Однако в работах "компаративистов" старой школы масштабы таких взаимодействий необычайно преувеличивались: любые типологические параллели, реальные или мнимые, рассматривались как "заимствования". В результате подобных исследований складывалось впечатление, что эпос данного народа не столько отражает героические воспоминания его национального прошлого, сколько пересказывает своими словами литературные сюжеты, занесенные из-за рубежа.

Так, существует ряд авторов, рассматривающих с этой точки зрения аналогии между германским и кельтским эпосом (Циммер, в новейшее время Ян де Фриз), возводящих к скандинавским источникам сюжеты карело-финской "Калевалы" (Карл Крон и его школа)1 эпос французский (Пио Райна) или испанский (Менендес Пидаль) - к более ранним, утраченным германским эпическим песням франков и вестготов, а русский - к эпическим сказаниям Востока, тюрко-монгольским (Г. Потанин, В. Стасов) или иранским (Всеволод Миллер). Нередко эти сближения крайне произвольны и нечетки и улавливают не сходство, а только тень сходства. В других случаях они дают полезный материал для историко-типологического анализа: так, сопоставления русских былин со "степным эпосом" тюрко-монгольских народов у В. Стасова и в особенности наблюдения Всеволода Миллера над сходством русских былин о князе Владимире, Илье Муромце и других с Рустемиадой (в "Шах-намэ") часто являются убедительными, но только как типологические схождения.

В работах по сравнительному изучению южнославянского эпоса господствует ориентация на западноевропейские влияния: француз-


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. В. Жирмунский, "Калевала" и финская буржуазная фольклористика, сб. "Сто лет полного издания Калевалы", "Труды юбилейной научной сессии", Петрозаводск, 1950, стр. 86 - 90.



стр. 133


--------------------------------------------------------------------------------

ско-итальянские, опирающиеся на давние итальянские культурные связи Далматинского побережья и специально Дубровника (Рагузы), или немецкие (без особого исторического обоснования).

Начало французско-итальянской теории положил А. Н. Веселовский. Изучая источники русского романа о Бове Королевиче, он восстановил как посредствующее звено между ним и итальянским рыцарским романом "Bovo d'Antona" (восходящим, в конечном счете, к французской эпопее "Bueve d'Hanstone") утраченный сербский перевод этого итальянского романа. Правда, со свойственной ему филологической осмотрительностью Веселовский тут же счел нужным оговориться: "Следов особой популярности Бовы на славянском юге... незаметно" Веселовский отметил также ряд других фактов знакомства с французско-итальянскими романами каролингского цикла в Дубровнике. В связи с этим он высказал предположение, что славянские музыканты и скоморохи могли проникать в Италию в XIV и XV веках, как и жонглеры XIII-XIV веков "могли заходить за рубежи итальянско-славянского мира и заносить туда рассказы о Карловингах и рыцарях Круглого стола, издавна популярные в Италии" 2.

Дальнейшую разработку вопросов "славяно-романской взаимности" мы находим в книге М. Халанского о Марко Кралевиче и ряде его специальных статей 3.

Работы Халанского содержат огромный материал, но крайне сумбурны по изложению и по методу и часто обнаруживают фактические ошибки и недоразумения (в особенности в области германистики). Многочисленные сопоставления южнославянского эпоса с старофранцузским, германским, античным, русским и другими мыслятся иногда как указания на генетические связи, иногда только как параллели, во многих случаях неубедительны и почти всегда, независимо от точки зрения самого автора, должны быть отнесены к схождениям типологического характера.

Но основателями теории итальянско-французского происхождения южнославянского эпоса в целом являются известный французский славист Андрэ Вайан и югославский романист Н. Банашевич.

Андрэ Вайан 4, в соответствии с господствующими в зарубежном литературоведении теориями, стоит на точке зрения аристократического (феодального) происхождения эпоса, в частности южнославянского, подчеркивая при этом решающую роль книжной (письменной) литературы в его формировании. Демократизация южнославянского


--------------------------------------------------------------------------------

1 А. Н. Веселовский, Из истории романа и повести, вып. II, сб. ОРЯС АН СССР, т. XLIV, N 3, СПб. 1888, стр. 246.

2 A. H. Веселовский, Хорватские песни о Радославе Павловиче и итальянские поэмы о гневном Радо, - ЖМ. НП, CCI, 1879, январь, стр. 107 - 108.

3 М. Xаланский, Южнославянские сказания о кралевиче Марко...; его же, К вопросу о заимствованиях в южнославянском эпосе, "Русский филологический вестник", 1884, стр. 99-ПО, 233 - 243; его же, К вопросу об отражениях сказания о Бове в сербском эпосе, стр. 260 - 282, и др.

4 См. Andre Vaillant, Les chants epiques des slaves duSud, Paris, 1932.



стр. 134


--------------------------------------------------------------------------------

эпоса представляется ему явлением вторичным и более поздним по времени (с XVII века).

В основе песен о Марко Кралевиче, согласно теории Вайана, лежит не дошедшее до нас произведение письменной литературы: легенда о Марко, написанная примерно в XV веке, - "основной источник, из которого черпали наши певцы". Книга эта была написана, по всей вероятности, в монастыре Шумица около Скопле ("Марковом монастыре"). Преувеличивая роль монастырских центров в создании героического эпоса, Вайан следует теории своего соотечественника Жозефа Бедье о происхождении эпоса старофранцузского. Роман о Марко сложился, по мнению Вайана, под воздействием франко-итальянской рыцарской литературы. В нем господствует "атмосфера рыцарской литературы", он "свободно пользуется интернациональными темами, подсказанными такими поздними компиляциями, как итальянский Бово д'Антона или немецкий "Heldenbuch" ("Книга героев" - позднее собрание средневековых немецких героических поэм). Из них почерпнут тип непокорного дерзкого вассала, каким является Марко, напоминающий Эмери Нарбонского или Рено де Монтобана (отношение Марко к турецкому султану приравнивается таким образом к отношению этих французских феодалов к императору Карлу!). Подобно Гильому Оранжскому или Ожье Датскому, Марко несправедливо брошен в темницу, откуда его извлекают для совершения подвига, непосильного другим (мы уже говорили выше о типическом характере этого средневекового эпического сюжета).

В основе песен о битве на Косовом поле лежит такой же "роман о Милоше", главном герое этих песен. Роман этот испытал влияние аналогичной по теме "Песни о Роланде": "Лазарь это Карл Великий, Милош это Роланд, By к это Ганелон" (то есть изменник), - утверждает Вайан. Братьев Юговичей Вайан (как и Банашевич) сравнивает с семью сыновьями Эмери Нарбонского, которые все хотят принять участие в битве, даже самый младший из них. Однако это сопоставление теряет убедительность при более широком охвате типологически сходных сюжетов: мотив геройства молодого витязя, который рвется в бой вопреки советам старших, тщетно пытающихся уберечь его от опасности, принадлежит к числу широко распространенных шаблонов героического эпоса всех народов '. Напомним в русских былинах такой же героический задор молодого Константинушки, сына Саура Леванидовича (Кирша Данилов, N 26 и др.) или юного Ермака Тимофеевича, который спешит выехать в бой с татарами, несмотря на запрещение своего дяди, князя Владимира (ср. Гильфердинг II, N 92 и др.):



Дядюшка князь Владимир стольно - киевский!
А ты дашь прощеньице, повыеду,
Аль не дашь мне прощеньице, повыеду!

___




1 См. В. Жирмунский, Литературные отношения Востока и Запада, стр. 159 - 160.

стр. 135


--------------------------------------------------------------------------------

Н. Банашевич сделал проблему французско-итальянских источников южнославянского эпоса предметом специальных исследований1. В обширной монографии, посвященной "Циклу Марка Кралевича и отголоскам в нем французско-итальянской рыцарской литературы" (1935), он попытался объяснить все развитие песен этого цикла последовательным наслоением на личность Марко заимствованных с романского запада литературных сюжетов.

1. Начало эпической героизации образа Марко, его "эпической карьеры" Банашевич видит в той роли его как защитника Уроша, сына и законного наследника царя Стефана Душана, против своекорыстных притязаний своего собственного отца Вукашина и двух его братьев, которая приписывается Марко в песне "Урош и Мрлявчевичи" (Вук Караджич, II, N 33). Сюжет этот будто бы заимствован автором песни из старофранцузской поэмы "Коронованье Людовика", герой которой, верный вассал Гильом Оранжский, выступает в такой же роли в качестве защитника слабого Людовика, наследника Карла Великого: он возлагает на голову юного Людовика императорскую корону и затем обороняет его от вассалов-изменников. "Легенда о короновании Людовика, - пишет Банашевич, - могла дойти через Далмацию до какого-нибудь певца или ученого человека". Это было время живых связей с Западом: западную легенду легко можно было "применить" к сербскому государству времен Уроша. Гильом говорит, что готов защищать своего государя против каждого, "хотя бы против своего отца и братьев". "Одна такая деталь, такое "крылатое слово" могло повлиять на нашего певца и побудить его к созданию драматической ситуации, в которой Марко противопоставляется Вукашину и его братьям" (Банашевич, гл. I).

Сходство ситуации здесь несомненно, но для того, чтобы сделать эпического героя защитником "законной" династии Неманичей, в которой певец и его слушатели видели воплощение единства сербского государства, и осудить эгоистические претензии крупных феодалов, стремившихся подорвать это единство, южнославянский народный певец не нуждался в заимствовании сюжета и подобных "деталей" из далекого по своей исторической теме французско-итальянского романа, даже если предположить, что этот роман был действительно широко известен "певцам" и "ученым людям" в Далмации.

2. Как мог Марко, этот вассал турецкого султана, не прославленный никакими историческим подвигами, стать героем южнославянского национального эпоса? - спрашивает Банашевич вслед за многими другими исследователями и объясняет этот факт тем же итальянско-французским литературным влиянием. Дело, оказыватся, в том, что во французском эпосе и в позднейших французско-итальянских рыцар-

1 Н. Банашевич, Циклус Марка Кралевича и од]еци францускотали-]анске витешке кньижевности, Скоплье, 1935. Ср. также: N. BanaSevii, Le cycle de Kosovo et les chansons de geste. - "Revue des etudes slaves", v. VI, 1926, p. 124 - 242.

стр. 136


--------------------------------------------------------------------------------

ских романах многие знаменитые паладины, несправедливо изгнанные королем из своей родины, отъезжают на службу сарацинских властителей, в их числе молодой Карл, Бово д'Антона, Ринальдо и даже сам Роланд. Это "общее место тогдашней литературы рыцарских романов и chansons de geste" (французских эпических поэм) Банашевич приравнивает к реальному историческому факту трагической истории южных славян в конце XIV века, сделавшей Марко вассалом турецкого султана. Он свободно реконструирует поэтическую биографию Марко по образцу французских рыцарских романов: поссорившись с отцом из-за избрания Уроша на престол, Марко "отъехал" к турецкому султану и совершает боевые подвиги на его службе! (Банашевич, гл. II).

3. Находясь на службе султана, Марко спасает его дочь от насильника-арапа (Вук Караджич, II, N 65), как это делали и названные выше французские паладины, служа сарацинским властителям. В этом Банашевич усматривает такое же "общее место рыцарских романов XIV-XV вв." (гл. III).

4. Прекрасная царевна, дочь врага, освобождает полюбившегося ей Марко из темницы (Вук Караджич, II, N 63 - 64), подобно сарацинским красавицам французско-итальянских рыцарских романов (Банашевич, гл. IV). На самом деле мы имеем здесь один из шаблонных романических сюжетов, широко распространенных в средневековом эпосе как на Западе, так и на Востоке (например, в эпическом сказании об Алпамыше он засвидетельствован не позже XV века)1 5. Султан, заключивший Марко в темницу, вынужден освободить его при нападении опасного врага (Вук Караджич, II, N66), как рассказывается об Ожье Датчанине, Гильоме Оранжском и других (Банашевич, гл. IV). Выше уже было сказано, что сходство этих сюжетов, широко распространенных в средневековом эпосе, также имеет типологический характер.

Таким же образом из рыцарской литературы объясняется и большинство других романических сюжетов, вошедших в эпическую биографию Марко. На Марко, по утверждению Банашевича, могли нанизываться самые различные заимствованные сюжеты именно потому, что сказание о нем не имело никакого собственно исторического содержания, а служба султану в далеких землях сближала его с героями французско-итальянских рыцарских романов. Этим обстоятельством объясняется "авантюрный характер его эпической карьеры"2.

Если Халанский, говоря о Косовских песнях, мог еще считать само собой разумеющимся "положение, что песня слагается или участниками события, или людьми, близкими к событию по времени и заинтересованными в нем"3 то Банашевич полагает, что сказание о Марке


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. В. Жирмунский, К вопросу о литературных отношениях Востока и Запада, "Вестник Ленинградского университета", 1947, N 4, стр. 112 - 115.

2Н. Банашевич, Циклус Марка Кралевича..., стр. 130.

3 М. Халанский, О сербских народных песнях косовского цикла, Варшава, 1882, стр. 18.



стр. 137


--------------------------------------------------------------------------------

(как и Косовские песни) сложилось только к концу XVвека, притом не на родине Марко, а на Далматинском побережье, под влиянием захожих книжных образцов. Несколько упрощая проблему, можно воспользоваться формулой Драгутина Суботича, который сочувственно реферировал точку зрения Банашевича в своей английской книге о южнославянском эпосе: "Профессиональный югославский певец, познакомившись с западноевропейским эпосом, почерпнул из него вдохновение для создания таких же песен на своем языке по поводу исторических лиц и событий своей родины"1.

Мы не можем в принципе согласиться с той интерпретацией вопросов генезиса народного героического эпоса, которую предлагают Вайан и Банашевич. Эпос создается в живой традиции устного народного песнетворчества, а не в кабинете за письменным столом. Он вдохновляется памятью народа о своем прошлом, а не чужеземными литературными образцами. Поэтому, несмотря на наличие в нем книжных и заносных элементов, он никогда не определяется и не исчерпывается этими элементами.

В частности, вполне возможны единичные случаи влияния французско-итальянского эпоса на южнославянский, поскольку этому, по-видимому, содействовало культурное общение на территории Дубровника и Далматинского побережья. Однако эти воздействия имели в лучшем случае периферический, вторичный, дополнительный характер, не затрагивая существа процесса формирования южнославянского эпоса и его качественного своеобразия. Добавим, что влияния такого рода следует скорее всего искать в области сюжетов романического, новеллистического, а не собственно героического характера.

5

"Народный эпос всякого исторического народа по необходимости - международный" 2. Это широко известное положение А. Н. Веселовского в свете выше приведенных фактов нуждается в существенном уточнении и ограничении. Международный характер имеют сюжеты многих сказок - волшебных, животных, анекдотических, как о том свидетельствуют указатели международных сказочных сюжетов (этот факт до сих пор, к сожалению, не получил сколько-нибудь удовлетворительного исторического объяснения или хотя бы географического и хронологического определения). Можно согласиться с М. Горьким, "что вопрос о распространении сказок правильно решают те специалисты, которые - как наш знаменитый Александр Веселовский - объяснили тематическое сродство и широчайшее распространение сказок заимствованием их одним народом у другого". Международ-

1 Dragutin Subotid, Jugoslav popular ballads, Cambridge, 1932, p. 102.

2 A. H. Веселовский, Южнорусские былины, - Сборник ОРЯС АН, т. XXII, вып. 2, СПб, 1881, стр. 401.

3 М. Горький, [О сказках]. Собр. соч. в 30-ти томах, т. 25, М. 1953, стр. 87.:

стр. 138


--------------------------------------------------------------------------------

ный характер в смысле не генетическом, а историко-типологическом имеют, как было показано, многие темы, мотивы и сюжеты эпоса как отражение определенной ступени исторического развития. Но заимствование мотивов и сюжетов из письменной или устной литературы другого народа именно в области героического эпоса встречается гораздо реже, чем в других областях народного творчества. Эпос представляет историческое прошлое народа в масштабах героической идеализации и, добавим вместе с Д. Лихачевым, воплощает в поэтической форме понимание и оценку народом своего прошлого х. Поэтому героический эпос не "мигрирует", как сказка, для того чтобы он мог сделаться "международным", необходимы в каждом конкретном случае какие-нибудь особые социально-исторические условия.

. Веселовский в своем обобщении опирался в основном на факты истории эпоса у германских, романских, славянских народов.

У германцев основы героического эпоса относятся к периоду племенного существования, к эпохе "великого переселения народов", предшествующей сложению политически и культурно обособленных германских народностей феодальной эпохи. Таким образом древне-германский эпос не столько "международный", сколько межплеменной, в результате чего уже в период раннего средневековья, в процессе формирования немецкой народности, франкские по своему происхождению племенные сказания о Зигфриде могли объединиться с бургундскими о Гунтере (историческом короле Гундикарии) и с остготскими о Дитрихе Бернском (короле Теодорихе Великом).

Южнославянский героический эпос тоже является "международным", однако в совсем другом смысле: в его создании участвовали близко родственные по своему происхождению, языку и культуре южнославянские народы Сербии и Хорватии, Черногории и Далмации, Боснии и Герцеговины, Македонии и Болгарии. Различить вклад каждого из этих народов в общую сокровищницу эпического творчества не всегда возможно. Не имеет решающего значения и указание на происхождение исторического прототипа данного героя из той или другой части южнославянской территории. Споры на эту тему переносят обычно национальные и националистические критерии более позднего времени на "эпическое" время, когда они, несмотря на назревавшие в государстве Стефана Душана местные политические противоречия, не выступали еще с такой отчетливостью и в такой форме, как в настоящее время. Наиболее существенным общественно-историческим фактором, объединившим южнославянские народы с XIV века, то есть с того времени, когда начинает слагаться южнославянский эпос, была турецкая неволя и многовековая совместная борьба за освобождение от этой неволи: фактор, определивший участие большинства южнославянских


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. Д. С. Лихачев, Народное поэтическое творчество времени расцвета древнерусского раннефеодального государства, "Русское народное поэтическое творчество", т. 1, Изд. АН СССР, 1953, стр. 183 - 184.



стр. 139


--------------------------------------------------------------------------------

народов в создании героического эпоса, в котором эта тема является центральной.

В иных условиях происходило проникновение старофранцузского каролингского эпоса в Италию и Испанию (XII-XIII веков), явившееся результатом тесного культурного, общения этих народов и большой близости их языков. Существенно отметить, что в Италии французско-итальянский эпос на темы французских chansons de geste, исполнявшийся в городах Северной Италии сперва французскими бродячими жонглерами, потом (с XIII века) итальянскими народными певцами на смешанном французско-итальянском литературном диалекте, в дальнейшем, в особенности в больших прозаических компиляциях типа широко популярных "I Reali di Francia" ("Королевский дом Франции"), все более превращается из героического эпоса в авантюрно-фантастический рыцарский роман, тем самым теряя свой первоначальный историко-героический и национальный характер, столь существенный для старофранцузского эпоса типа "Песни о Роланде". Именно это обстоятельство и способствовало интернациональному хождению его сюжетов в их новых редакциях, соответствующих космополитизму рыцарской культуры средневековья: они неоднократно переводились на большинство европейских языков, подобно классическим в этом отношении романам о короле Артуре и рыцарях Круглого стола, полностью перенесенным в абстрактную сферу "идеального" рыцарства и лишенным национально-исторического колорита. Но интернациональные черты, присущие средневековому рыцарскому роману, - явление качественно совершенно иное, чем международный характер "народного эпоса", о котором говорит Веселовский. Возвращаясь с этой точки зрения еще раз к проблеме, поставленной Вайаном и Банашевичем, трудно согласиться с возможностью происхождения исторического по своим темам и национального по своим тенденциям южнославянского народного эпоса из чужеземного французско-итальянского источника.

Несмотря на тесные культурные связи, которые существовали в средние века между французами и немцами, в особенности на Рейне, не случайно Зигфрид не проник в эпос французский, а Роланд в эпос немецкий. Последнее обстоятельство тем более примечательно, что "Песнь о Роланде" была переведена на немецкий язык "попом Конрадом" из Регенсбурга еще в середине XII века; перевод сохранился во многих рукописях и несколько раз перерабатывался в течение XIII- XIV веков. Тем не менее Роланд не стал героем немецкого народного эпоса.

Пример старофранцузского эпоса показывает, что эпос на разных ступенях своего исторического развития оказывается в разной степени проницаемым" для международных влияний (пользуемся термином, получившим широкое распространение в нашем языкознании в связи с проблемой смешения). Как всякое явление литературного развития, так называемые "влияния" представляют категорию историческую. При этом более ранний героический эпос поддается таким влияни-

стр. 140


--------------------------------------------------------------------------------

ям в наименьшей степени - в отличие от более позднего романического эпоса, характерного для развитого феодального общества.

Известно, что рыцарский роман, обычно международный по своим сюжетам, охотно пользуется литературным материалом самого различного происхождения. В этой связи характерно его отношение к фольклору: французские "артуровские романы", например, широко черпают из сказочных и иных фольклорных источников для рассказа о фантастических приключениях героя в неведомых далеких странах, куда он отправляется в поисках чудесной красавицы, сражаясь по пути с страшными великанами, побеждая хитрых карликов и злых волшебниц, ночуя в заколдованных замках и т. п. Это свободное и широкое литературное использование сказочной фантастики принципиально отличается от традиционного характера древних сказочных элементов героического эпоса, отнюдь не доминирующих в классических произведениях монументально-героического стиля (средневековый немецкий эпос, "Песнь о Роланде", юнацкие песни Косовского цикла и др.).

Рядом с рыцарским романом на смену героическому эпосу на Западе приходит с XIII-XIV веков народная баллада - жанр более массовый, бытующий (независимо от все еще спорного вопроса о его происхождении) в более широком, непрофессиональном (народном) использовании. Баллада имеет содержание чаще всего личное, любовное, семейное, условно говоря - "новеллистическое", а не героическое, хотя она и может в определенных исторических условиях быть окрашена военной героикой, господствующей в общественных отношениях феодальной эпохи. Она не отражает фактов исторической значимости, но изображает частную жизнь, хотя может быть прикреплена и к историческим именам. В южнославянском эпосе такие семейно-бытовые, новеллистические сюжеты особенно часто прикрепляются к популярной фигуре Марко Кралевича, хотя та легкость, с которой тот же сюжет переносится с одного эпического имени на другое, свидетельствует о совершенно внешнем характере подобного прикрепления.

В "балладном" жанре широко распространены сюжеты международного происхождения, которые, при отсутствии специфического национально-исторического содержания, легко могут заимствоваться по принципу фабульной занимательности. Языковые препятствия для подобной "миграции" песни, создаваемые стихотворной формой, в случае наличия культурного общения легче всего преодолевались в многочисленных двуязычных зонах (Эльзас, Фландрия, Шлезвиг, Чехия, Словения и др.). О масштабах этого общения свидетельствуют библиографические примечания в классических многотомных собраниях английских, немецких и других народных баллад (Чайльда, Джона Мейера и др.), в которых зарегистрированы, по возможности исчерпывающим образом, международные сюжетные параллели к соответствующим национальным балладам.

У германских народов, а также во Франции и в Северной Италии баллада имеет очень четкую жанровую форму - краткого лирико-

стр. 141


--------------------------------------------------------------------------------

драматического повествования в определенной метрической рамке, с традиционными особенностями синтаксической композиции (в испанском, португальском, каталонском выработалась другая, но столь же специфическая метрическая и композиционная форма так называемого "романса"). Там, однако, где четкий метрический и композиционный критерий отсутствует, как в эпосе южнославянском или русском, где одинаковая внешняя форма былины или юнацкой песни скрывает качественное различие героического эпоса и более поздней эпической "новеллы", приближающейся по содержанию к типу западноевропейской баллады, мы вынуждены пользоваться при выделении таких песен более зыбкими критериями внутреннего порядка. Одним из таких критериев является, в частности, международный характер данного сюжета.

В работах исследователей славянского эпоса и фольклора отмечен ряд сюжетов южнославянского эпоса (всего около 15 NN), бесспорно международного происхождения, восходящих к песне (балладе), новелле, сказке, легенде. По традиции, установленной сборником Вука Караджича, их относят, на основании содержания или по именам героев, к песням "среднего", "древнего" или даже "древнейшего" ("мифологического") периода, тогда как мы отнесли бы их к позднейшему песенному репертуару новеллистического ("балладного") содержания. Назовем несколько примеров: за девушкой, выданной замуж на чужбину, приезжает брат-мертвец, чтобы отвести ее к матери (Вук Караджич, II, N 8 - балканская версия известной у всех европейских народов "баллады о Леноре"); жена Марко в его отсутствие терпит притеснения от своей свекрови; девушка, переодетая воином, отправляется на войну и благополучно возвращается домой, с честью выйдя из испытаний; юнак освобождает из плена девушку, которая оказывается его сестрой (мотив предотвращенного инцеста); сказочные сюжеты о змее-женихе (Вук Караджич, II, N 11, 12); о развратной матери, вступившей в любовную связь с демоном, находившимся в плену у ее сына (Вук Караджич, II, N 7); легенда о найденыше Симеоне (Вук Караджич, II, N 13); средневековый Эдип - сын брата и сестры, который становится по неведению мужем своей матери; о закладке города или моста (Вук Караджич, II, N 25, "Постройка Скадра"), с принесением, согласно древнему обычаю, человеческой жертвы - жены одного из строителей, и др.

Некоторые из названных международных сюжетов распространены только на Балканах - у южных славян, румын, греков, албанцев ("Брат-мертвец", "Постройка Скадра"). Они являются свидетельством "балканской общности", но общности вторичной, более позднего времени, которая наблюдается между балканскими народами, различными по своему происхождению, и в области языка. Другие известны также западнославянским или восточнославянским народам (чехам, полякам - украинцам, русским). Третьи в более или менее сходной форме встречаются и в романском (реже - в германском) мире.

Проделанный анализ позволяет внести некоторую ясность и в

стр. 142


--------------------------------------------------------------------------------

вопросы сравнительного изучения русских былин и южнославянских юнацких песен. Типологический характер имеет указание на несомненное сходство между теми и другими в их воинском, героическом, патриотическом характере: героика самоотверженной борьбы за национальную независимость, против угрозы порабощения врагом-насильником является центральной национально-исторической темой как для того, так и для другого героического эпоса.

На сходстве историко-типологическом основаны совпадения многих древних эпических мотивов и сюжетов, например, змееборство, героическое сватовство, образ девы-воительницы, роль богатырского коня и т. п. - и некоторых более новых сюжетов средневекового происхождения (например, Илья и Марко, заточенные в темницу несправедливым государем, должны помочь одолеть врага в минуту смертельной опасности). Возможно, что среди мотивов эпоса, восходящих к древним богатырским сказкам (богатыри "змеевичи" южнославянского эпоса - в русских былинах Волх Всеславьевич; женитьба богатыря на деве-птице - южнославянской "вилле"), те или иные основаны на общих верованиях славянских народов.

Историческая связь генетического характера между сюжетами русского и южнославянского эпоса там, где она существует, не носит характер непосредственного взаимодействия, "заимствования" с той или с другой стороны, - она возникает в большинстве случаев (как и вышеупомянутая "балканская общность") в более поздний период в результате международного распространения сюжетов песенного, новеллистического, балладного или сказочного характера. Именно в таких случаях можно отметить бесспорные русские параллели к новеллистическим сюжетам южнославянского эпоса.

Примером может служить русская былина "Князь Михайло" (Гильфердинг, III, N 299 и др.), сравнительно позднее происхождение которой выдает метрическая форма (трехударный стих с женским окончанием). Она представляет сюжетную параллель к южнославянской песне о жене Марко, которая в отсутствии мужа терпит притеснения от свекрови. Кроме сербских и болгарских песен, на тот же сюжет существуют новогреческие, албанские, румынские, а также большое число южнороманских. Русская версия этого сюжета сильно отличается по содержанию (мать князя в его отсутствие губит молодую княгиню в "парной бане" и "выжигает" младенца из ее утробы). Однако, как показал в своем исследовании И. Жданов, между крайними типами существует ряд переходных форм (моравские, словацкие, украинские версии)1.

Особую проблему представляет сходство поэтических (в частности, языковых) средств славянского эпоса, или, говоря более широко, славянской народной поэзии в целом. Частично это сходство имеет


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. И. Жданов, Песни о князе Михаиле, "Русский былевой эпос", СПб. 1895, стр. 523 - 551. Ср. так же И. Софонович, К вопросу о западном влиянии на славянскую и русскую поэзию, Варшава, 1898, стр. 487 - 499.



стр. 143


--------------------------------------------------------------------------------

также типологический характер, но частично оно основывается, вероятно, на древнем общеславянском наследии (отрицательные сравнения, некоторые эпитеты). Вопрос этот, широко поставленный Миклошичем в его богатой по материалу статье об изобразительных средствах славянского эпоса после него не получил, к сожалению, дальнейшей разработки.

Подведем итоги. Сравнительное изучение эпоса может быть плодотворным, только если четко различать сравнение историко-типологическое от сравнения генетического (заимствования). Типологическое сравнение, недостаточно представленное в предшествующей научной литературе, имеет чрезвычайно важное значение, так как в повторяющихся явлениях сюжетики и стиля эпоса позволяет раскрыть социально обусловленные закономерности их развития. Разграничение типологических схождений и заимствований в эпосе имеет исторический характер. Эпос собственно героический, в соответствии со своим местным национальным и историческим содержанием, нелегко поддается международным литературным влияниям со стороны. Черты сходства между героическим эпосом разных народов имеют почти всегда типологический характер. В таких случаях сопоставления, рассматривающие всякое сходство или тень сходства как заимствование, легко опровергаются указанием на более широкое распространение данной типологической черты. В позднем эпосе (рыцарском романе, "балладе") получают хождение международные сюжеты новеллистического характера, удовлетворяющие требованию занимательности. В эпическом творчестве южнославянских народов многовековая взаимность основана на родстве народов и их языков и на одинаковой исторической судьбе. Более широкая "балканская общность" в области сюжетов, как и сюжетные схождения южнославянского эпоса с русскими былинами, в тех случаях, когда они не имеют типологического характера, относятся к этому позднейшему этапу развития эпоса.


--------------------------------------------------------------------------------

1 Fr. Мiklоsiсh, Die Darstellung im slavischen Volksepos, "Denkschriften der Wiener Akademie der Wissenschaften", 1890, Bd. 38, русский перевод А. Грузинского; "Изобразительные средства славянского народного эпоса" в "Трудах славянской комиссии Московского археологического общества", вып. 1, 1895.



стр. 144