В недавнем романе английского писателя Кингсли Эмиса "Здесь мне нравится" (1958) есть любопытный эпизод. Молодой литератор Бауэн отплывает в Португалию. На борту парохода, прощаясь с английскими берегами, он невольно вспоминает знаменитые строки Байрона: "Опять Гарольд, изгнанник добровольный, пустился в путь... Но тут же он спешит мысленно оправдаться перед самим собой, что погрешил, предавшись столь старомодным воспоминаниям. Ведь на самом-то деле, утешает он себя, он перечитывал Байрона в последний раз только для того, чтобы расширить размеры своей рецензии на очередную биографию поэта, - а такое чтение никак нельзя считать добровольным!

Этот квазиюмористический эпизод по-своему поучителен: он показывает, в каком пренебрежении находится в буржуазной Англии наследие одного из ее величайших поэтов.

Было бы несправедливо отрицать заслуги английского и американского байроноведейия. За сорок лет после окончания первой мировой войны прежнее классическое собрание поэтических сочинений, дневников и писем Байрона, вышедшее под редакцией Кольриджа и Протеро в 1898 - 1901 годах, пополнилось новыми важными публикациями (из которых следует в особенности отметить двухтомное издание переписки поэта под редакцией Джона Мэррея, куда вошли многие рукописные материалы, сохранившиеся в архивах этого наследника первого издателя сочинений Байрона). Большую ценность представляет четырехтомное издание "Дон-Жуана" Байрона (с вариантами), подготовленное Стеффаном и Праттом (1957). Вышел ряд содержательных исследований, посвященных отдельным периодам жизни Байрона и творческой истории некоторых важнейших его произведений; отметим, например, книги Пратта "Байрон в Саутвелле" (1948), Борста "Первое паломничество лорда Байрона" (1948), Клайна "Байрон, Шелли и их кружок в Пизе" (1952) и другие. Книги этого рода рассчитаны, однако, по преимуществу на сравнительно узкий круг специалистов. А одновременно с ними шумно рекламируются и гораздо более широко распространяются сенсационные биографии, где поэтическое творчество и общественная деятельность великого революционного романтика пренебрежительно отодвигаются на второй план, чтобы дать простор пошлым сплетням и прямой клевете, облеченным в модную и претенциозную форму квазинаучных психопатологических "изысканий". .

В нашей печати уже была дана оценка некоторым из этих книг, имя которым поистине легион, как, например, "Байрон. Последнее путешествие" Никольсона или "Байрон. Обозрение царства ханжества и рассечение байроновского "эго" Валья-

стр. 225


--------------------------------------------------------------------------------

ми". Поток их не прекращается и в последние годы. Давняя ненависть мещан и обывателей к Байрону, отмеченная еще Пушкиным в известном письме П. А. Вяземскому1, в наше время усилилась во много крат. Все те, кому ненавистна мысль о гражданском долге художника перед обществом, все те, кто хотел бы затоптать в грязь идеалы свободы, независимости и человеческого достоинства, воспетые Байроном, не могут не видеть в нем своего злейшего врага. Беззастенчиво злоупотребляя благородной откровенностью, с какою сам Байрон говорил о себе в своих письмах друзьям и в своих дневниках, жадно подбирая все заплесневелые крохи старых сплетен, слухов и вымыслов, они рисуют свой - карикатурный, уродливый - образ Байрона, который кажется только что сошедшим со страниц модного романа "психоаналитической" школы.

Примером может служить недавно вышедшая в Англии биография Эйлин Бигленд "Лорд Байрон" (1956)2, опубликованная одновременно в США под более хлестким заглавием: "Страсть к возбуждению. Жизнь и личность невероятного лорда Байрона".

"Неужели этот худосочный, изнеженный человечек, с растрепанными седеющими кудрями, в костюме, ужасающе скроенном итальянским портным, - действительно автор "Чайльд Гарольда", "Лары" и "Манфреда"?" (стр. 224) - так мысленно восклицает, по воле Эйлин Бигленд, одна из соотечественниц и близких знакомых поэта, леди Блессингтон; и это, пожалуй, единственные строки во всей книге, с которыми до некоторой степени согласится читатель. В самом деле, невозможно поверить, чтобы тот самовлюбленный позер и пошлый развратник, облик которого рисует Бигленд, и был подлинным Байроном, "властителем дум" передовых людей своего времени, поэтом, который, как писал о нем Гейне, "в муках открывал новые миры". Да и что за дело бойкой беллетристке до этих мук - мук творчества и борьбы! И она на скорую руку подмалевывает жалкий, безжизненный манекен, прозванный ею лордом Байроном, так что он становится скорее похожим на декадентствующего Дориана Грея из романа Уайльда, с его темными тайными пороками, сибаритской изнеженностью и всепоглощающим эгоизмом. Стихи Байрона Бигленд цитирует редко и говорит о них мало. Это и неудивительно. Они бы противоречили самым вопиющим образом всему направлению книги. Напряженность и неустанность творческого труда Байрона поистине изумительны. Написанное им за два десятилетия бурной, менее всего кабинетной жизни составляет (в упомянутом выше издании Кольриджа и Протеро) семь томов стихов и шесть томов прозы. Но именно эта важнейшая духовная, творческая биография Байрона и не находит для себя места в биографии, сочиненной Эйлин Бигленд.

Подобный подход к истолкованию Байрона получает своего рода "теоретическое" обоснование в претенциозном "психологическом" этюде французского литератора Шарля Дю Бос "Байрон и потребность в фатальности", новое дополненное издание которого вышло в Париже в 1957 году3. Дю Бос посвятил свое сочинение Андре Жиду, - что уже позволяет догадываться, в каком сугубо декадентском "ключе" написана вся книга. С самого начала Дю Бос цинично провозглашает свой принцип исследования:


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. А. С. Пушкин, Поли. собр. соч., т. XIII, изд. АН СССР, стр. 243 - 244.

2 Eileen Bigland, Lord Byron, London, 1956; Passion for excitement. The life and personality of the incredible lord Byron. New York, 1956.

3 См. Charles Dii Bos, Byron et le besoin de la fatal ite, Paris, Correa, 1957.



стр. 226


--------------------------------------------------------------------------------

его не интересует ни жизнеописание, ни эстетический анализ произведений Байрона. Его этюд "является чисто психологическим, даже, в данном случае, точнее было бы сказать зоологическим, так как здесь меня интересует отнюдь не психика, а порода: Байрон в моих глазах прежде всего человеческое животное..." (стр. 13. Курсив наш. - А. Е.).

Нигилистическое, озлобленное отрицание общественной гуманистической природы искусства определяет весь дух этой книги. Творчество с точки зрения декадента Дю Боса - лишь предельно субъективное, эгоцентрическое "самовыражение" больного "я" поэта. Байрон, уверяет автор, был одним из "тех, кто пишет только для того, чтобы растравлять свою рану" (стр. 23). Сноб, "выскочка", "не джентльмен", как аттестует его Дю Бос, Байрон якобы стал поэтом лишь благодаря пресловутому "инцесту", давшему ему возможность, подобно дикому зверю в клетке, терзать себя самого, свою жену и сестру. Все "действительно стоющие произведения" Байрона, по мнению Дю Боса, представляют собой не более, чем воспроизведение событий его семейной жизни 1812 - 1816 годов (стр. 281). Трудно представить себе, как можно истолковать в согласии с этой "концепцией" такие, уж наверное "стоющие", произведения Байрона, как сатирическую эпопею "Дон Жуан" или великолепные политические поэмы-памфлеты 1820-х годов. Но Дю Бос с легкостью выходит из положения. "Ведь 25 апреля 1816 года, по ходу событий; жизнь Байрона кончилась; большее ним ничего не произойдет, - разве только не считать завершения ее смертью в Греции" (стр. 282), - заявляет он. Так одним взмахом пера перечеркивается восьмилетний период замечательных творческих свершений, период создания "Шильонского узника", последних песен "Чайльд Гарольда", "Каина", "Беппо" и "Дон Жуана", период политического возмужания Байрона, отдающего все силы и, наконец, самую жизнь национально-освободительной борьбе народов. Еще бы - этого настоящего, живого Байрона не посадишь в клетку как "человеческое животное" на потеху декадентским психоаналитикам; и с ним Дю Бос предпочитает не знаться.

Те тенденции к декадентской фальсификации биографии и творчества Байрона, которые так обнаженно проявляются в сочинениях, подобных книгам Бигленд или Дю Боса, сказываются и в некоторых более солидных изданиях, претендующих на академическую объективность. Нельзя отрицать научного значения опубликованного Техасским университетом в США под редакцией Дж. Ловелла свода воспоминаний современников о беседах с Байроном. Этот объемистый том под заглавием "Его лицо, его голос"1, где свидетельства различных собеседников Байрона расположены в хронологическом порядке, дает в совокупности яркую картину той борьбы интересов, страстей, симпатий и антипатий, в центре которой стоял Байрон. Но нельзя не заметить, во-первых, что составитель и редактор тома предпочел воздержаться от всяких критических комментариев и оценок, приводя рядом, на равных правах, и правдивые воспоминания очевидцев, и сплетни, переданные из вторых рук (вроде пресловутых "разоблачений" Бичер-Стоу), и лжесвидетельства, опровергнутые самим Байроном. По мнению Ловелла, задача читателя в том, чтобы наслаждаться ироническими эффектами "коми-трагедии", какой он считает жизнь Байрона. Вступительная статья Ловелла повторяет в конденсированном виде все пошлости и мерзости, которые уже давно успели стать избитыми общими местами в беллетризованных биографиях Байро-


--------------------------------------------------------------------------------

1 "His very Self and voice". Collected conversations of lord Byron. Ed. with an introduction by Ernest Lovell. Macmillan Сотр., 1954.



стр. 227


--------------------------------------------------------------------------------

на. Объявляя великого революционного романтика "хамелеоном по натуре" (стр. X), автор приписывает ему "сенсационные черты характера" (стр. XI). "Юморист-романтик, солдат-поэт, капризный литературный лев, разжиревший на одобрении света и презиравший общественную мораль, однобрачный повеса, сексуальный атлет с экспериментальной жилкой гомосексуализма, гений с привкусом обыденности и даже вульгарности..." - такова безвкусная и фальшивая характеристика Байрона в этом университетском академическом издании.

Среди биографических публикаций последнего десятилетия выделяется, бесспорно, книга Ирис Ориго "Последняя любовь"1, вышедшая в Лондоне в 1949 году, а в 1957 году изданная во французском переводе с предисловием Андре Моруа в Париже. В основу этой книги легли неизвестные до того времени международному байроноведению находки, обнаруженные в шкатулке Терезы Гвиччиоли, хранившейся в течение семидесяти пяти лет после ее смерти у ее наследников, графов Гамба. Помимо личных реликвий и сувениров, а также писем и дневников самой Терезы Гвиччиоли, в этой шкатулке были найдены 149 адресованных ей писем Байрона, относящихся к периоду с 22 апреля 1819 года по 17 марта 1824 года. Почти все они написаны по-итальянски (за исключением сравнительно немногочисленных писем из Греции, которые Байрон, по желанию Терезы, писал по-английски, так как в разлуке с ним она хотела совершенствоваться в английском языке). 4

Новые письма Байрона представляют большой интерес и для биографа, и для исследователя творчества поэта. Они не только позволяют воссоздать полнее и подробнее историю его отношений с Терезой Гвиччиоли, в обществе которой он провел последние годы жизни в Италии и которая сумела, будучи фактически его гражданской женой, хотя бы на время создать для него тот семейный очаг, какого он был лишен в своем браке с Аннабеллой Мильбэнк. Письма эти воспроизводят, в сущности, выразительный психологический автопортрет Байрона - сдержанного даже в выражении самой пылкой страсти, врага прекраснодушной риторики, красивых фраз и литературных "романтических" условностей.

Эти черты его характера проявлялись в переписке Байрона с Терезой. Молодая графиня Гвиччиоли гордилась литературным образованием, полученным в монастыре Санта-Кьяра, где пансионерки читали Данте и Петрарку и обучались правилам эпистолярного искусства. Польщенная вниманием знаменитого английского поэта, она наивно старалась быть достойной его славы и, говоря о своем чувстве, прибегала к выспренним литературным рассуждениям и усердно выпытывала у Байрона подробности о прототипах его героинь и героев. Сентиментальная риторика чувствительной монастырки, пропитывавшая письма Терезы, раздражала Байрона своей деланностью. i "Душа моя, - писал он ей 15 июня 1819 года, - я говорю о любви, а ты мне говоришь о Тассо. Я говорю с тобой о тебе, а ты мне говоришь об Элеоноре. Если ты хочешь окончательно свести меня с ума, то, уверяю тебя, ты этого почти достигла. Дорогая моя, твои расспросы излишни. Ты знаешь, по крайней мере отчасти, мою историю; и даже если бы ты ее и не знала, ты могла бы угадать, что для того, чтобы изображать могущественные страсти, их надо испытать самому. Как-нибудь, когда мы с тобой оста-


--------------------------------------------------------------------------------

1 Iгis Огigо, The Last Attachment. The Story of Byron and Teresa Guic-cioli as told in their unpublished letters and other family papers, London, 1949; Iris Оrigo, Le dernier amour de Byron; Teresa Guiccioli, Preface de Andre Maurois, Paris, Plon, 1957.



стр. 228


--------------------------------------------------------------------------------

немея наедине (если только такой случай когда-нибудь представится, в чем, увы, я сомневаюсь!), я расскажу тебе, верны ли твои предположения по поводу портрета.

Если ты знаешь, что такое любовь - если ты меня любишь, если ты чувствуешь, - как можешь ты в эту минуту - в нашем положении - думать о воображаемых предметах и говорить о них? Разве нас не слишком явно окружает реальность} Клянусь, эти последние дни были самыми несчастными в моей жизни. Любовь - сомнение- неуверенность - боязнь скомпрометировать тебя, когда я вижусь с тобой в присутствии другого лица - невозможность видеться с тобой наедине - мысль потерять тебя навеки - все соединилось, чтобы уничтожить даже ту долю надежды, которая поддерживала меня до сих пор.

Светское общество меня раздражает, - одиночество внушает мне ужас. Единственное мое утешение - знать, что ты выздоровела.

Я жду с величайшим нетерпением твой ответ на два моих последних письма. Что я должен делать?

Мне кажется, твой отец следит за мною так, как будто он что-то подозревает. Ему, несомненно, не нравится, что я нахожусь близ тебя. Поездка твоего дяди с Перелли и внезапный отъезд твоей подруги не предвещают ничего хорошего. Как я и предвидел, мой приезд в Равенну, вместо того чтобы способствовать нашему единению, только повредил ему. О Венеция, Венеция! Там мы были вместе хоть несколько часов!

P. S. Прости меня, если мой ответ звучит слишком по-английски в первых строках этой записки. Но я приехал в Италию не для того, чтобы рассуждать о себе самом " о своих сочинениях, - я приехал сюда, чтобы забыть о своей жизни "по ту сторону гор", и прежде всего для того, чтобы полюбить тебя - тебя, мою единственную и последнюю радость. Вот почему я был так нетерпелив, отвечая на твой вопрос, не является ли Э. той, которая... и т. д. и т. д." (стр. 52 - 53).

Позднее, когда изгнание графов Гамба из Равенны на время разлучило Байрона с Терезой, эти же нотки звучали в его первом письме к ней из Равенны во Флоренцию.

"Что касается меня, то мне ни хорошо, ни худо. Все мои надежды, естественно, связаны с вами всеми. Я ни с кем не вижусь - живу в обществе своих книг и лошадей.

Не переводя страницами "Коринну" и не стараясь сочинять романы, уверяю тебя, что люблю тебя так же, как любил всегда. Будущее покажет, кто из нас окажется более неутомим в своей любви, но что до красноречия, то здесь я признаю себя побежденным по двум причинам - прежде всего я не владею языком, а потом излишнее многословие всегда подозрительно. Великие проповедники не выказывают на практике тех высоких чувств, в которых они распинаются с кафедры. Истинная любовь я немногословна" (стр. 231).

Письма, опубликованные в книге Ориго, дают представление о том, с какой враждебностью относились к Байрону и его близким реакционные английские круги.

Когда Шелли, познакомившись с Терезой, предложил ей по приезде в Пизу заниматься с нею английским языком, Байрон поспешил предупредить ее о тех грязных сплетнях, которые это может вызвать среди английских резидентов и туристов. "Что до "преподавателей английского языка", - писал он ей из Равенны 9 сентября 1821 года, - то в настоящий момент лучше было бы не подавать людям повода для разговоров. Ты не знаешь состояния партийной вражды в Англии и тех отвратительных вещей, которые рассказывают о Шелли и обо мне. Если ты не будешь благоразумна, то англичане во Флоренции и в Пизе начнут говорить, что, устав от тебя, я толкнул

стр. 229


--------------------------------------------------------------------------------

тебя к нему. Говорю это тебе откровенно, без обиняков. Теперь ты предупреждена, поступай, как сочтешь лучше..." (стр. 244 - 245).

Большой интерес представляют последние письма Байрона к Терезе из Греции.1 За две недели до отплытия в Миссолонги, 14 декабря 1823 года, он писал ей из Метаксаты, стараясь утешить ее надеждой на встречу будущей весной: "Carissima Pettegola1, - но я забыл, что по твоей просьбе я должен писать по-английски! - hv вот, мы все еще здесь и надолго ли - не знаю. Дела у греков идут, кажется, лучше, но я не хочу наскучить тебе, говоря о политике. Может быть, весною мы сможем попросить тебя приехать в Занту, чтобы поселиться у Грассетти2. Я мог бы тогда приехать повидаться с тобой из Морен или из других мест, - или мы с Пьетро могли бы махнуть в Анкону и привезти тебя с собой. Ты видишь, что мы думаем о Твоем Превосходительстве и о твоих сентиментальных проектах.

Климат пока что превосходен. Тоскана по сравнению "^Грецией кажется Лапландией. Сегодня ветрено, идет дождь, но в воздухе так же тепло, как у вас во время вашей Primavera5.

Мы с Пьетро заняты каждый день с утра до вечера греческими делами. Наша переписка теперь состоит из стольких же томов, как и корреспонденция Санта-Кьяры в ту пору, когда Твое Превосходительство получало там свое образование.

Пьетро - так же как и греки - полон удивительных планов, которые состоят прежде всего, несомненно, будут состоять всегда в том, чтобы требовать от меня денег (говорю о проектах греков, так как Пьетро еще более экономен с моими сольди, чем я сам).

Говорят, что законодательное собрание Морей ввело меня вместе с Маврокордато в какую-то комиссию. Может быть, это только слухи. "Ме-me ne... и т. д.", - и я предоставляю им строить любые планы, как им заблагорассудится, не будучи, как ты знаешь, ни "честолюбив, ни восторжен, но оставаясь всегда, дорогая моя Т., твоим д. в. н... -fA (стр. 333 - 334).

Шутливый тон письма был рассчитан на то, чтобы успокоить Терезу. Байрон умалчивал о тревоге, которую вызывало в нем положение дел в Греции, и об опасностях, ему угрожавших. В письме к Барри, написанном перед отплытием из Кефалонии, Байрон просил его "написать графине Гвиччиоли, чтобы сообщить ей, что ее брат и я уехали (или уезжаем) в Миссолонги и что все здесь совершенно мирно, так же как и дела, ради которых мы едем. Это, может быть, не чистая или не вся правда, но это то, что нужно сказать особе, которая, естественно, будет тревожиться о своем брате и т. д. и т. д." (Letters and Journals, VI, 291, 23 декабря 1823 г.).

Байрон до конца продолжал оберегать, насколько это было в его силах, душевное спокойствие Терезы. В постскриптуме к письму ее брата, Пьетро Гамба, датиро-


--------------------------------------------------------------------------------

1 Дорогая болтунья (итал.). (Тереза попыталась стереть это слово в подлиннике письма.)

2 Как поясняет Ориго, д-р Гаэтано Грассетти, равеннский врач, вынужден был бежать из Романьи в 1815 году, так как сотрудничал с французами; в это время он жил в Греции.

3 Весна (итал.).

4 Грубоватое выражение, соответствующее по смыслу: "Мне плевать на это".

5 Этими инициалами, обозначающими "друг и возлюбленный навеки", Байрон часто кончал свои письма к Т. Гвиччиоли.



стр. 230


--------------------------------------------------------------------------------

ванному 24 февраля 1824 года, после первого приступа смертельной болезни поэта, Байрон писал ей:

"Дорогая моя Тереза, Пьетро, должно быть, сообщил тебе все новости, - но я не мог прочесть его письмо целиком. Теперь у нас все идет хорошо, и все, кажется, полно надежд. Естественно, это не та страна, которую выбрал бы для Карнавала; но, принимая все во внимание, здесь лучше, чем можно было бы ожидать. Я спешу ехать верхом, и Пьетро оставил мне слишком мало места на бумаге, чтобы я мог сейчас сказать тебе больше, - но я надеюсь увидеть тебя весной и поговорить с тобой о тысяче вещей. Так будь же мужественна и люби [твоего д. в. н. - ( Н. Б." (стр. 339). Последнее письмо Байрона Терезе было написано 17 марта 1824 года, за месяц до его смерти.

"Дорогая моя Тереза, пришла весна, сегодня я видел ласточку. Пира, ведь до сих пор у нас стояла очень дождливая зима, - даже в Греции. Все мы здоровы, - это, я надеюсь, и тебя порадует и обнадежит. Я не говорю в моих письмах о политике, так как это бы тебе наскучило, а больше мне почти нечего рассказать, за исключением некоторых анекдотов частного рода, которые я приберегаю, чтобы передать тебе viva voce, при встрече. Они позабавят тебя за счет Пьетро и некоторых других. Карнавал здесь курьезен - хотя и не столь изящен, как в Италии...1 У нас здесь много иностранцев, людей всех наций - и они составляют любопытную смесь... Я пишу тебе по-английски, не прося извинения, - поскольку ты говоришь, что стала знатоком этого птичьего языка... Англичанам и грекам я пишу по-итальянски должно быть, из чувства противоречия и для того, чтобы показать, как я итальянизировался, пробыв так долго в вашем климате... Передай привет Коста и его жене и папе, Олимпии, Джулии и Лаурине1 и верь мне, дорогая Тереза, что я - твой д. в. Н.+++ Н. Б." (стр. 341).

Переписка Байрона с Терезой Гвиччиоли имела интимный характер. Байрон избегал касаться в своих письмах к ней и политической борьбы, горяч его волновавшей, и своего литературного творчества. Книга Ориго, однако, имеет- то преимущество перед большинством новейших биографий Байрона, что не игнорирует и не преуменьшает значения этих сторон его жизни. Комментарии автора вносят и кое-что новое в обрисовку деятельности Байрона в Италии, когда он стал в центре подпольного карбонарского движения и когда, по меткому замечанию Ориго,' полицейские отчеты (поныне хранящиеся в архивах Венеции, Болоньи, Флоренции, Пизы, Лукки и Ватикана), как "глухой аккомпанемент" (стр. 83), сопровождали изо дня в день все его действия. '

Полицейские шпионы, приставленные к Байрону, оказывались иногда проницательнее, чем иные из его новейших биографов, старающихся всячески преуменьшить значение его революционной общественной деятельности, сведя всю жизнь великого поэта к психозам или причудам "расщепленного" сознания. "Романтики2, - писал крупному австрийскому шпиону Джузеппе Вальтанколи один из его тайных корреспондентов, - образуют банду, которая намерена погубить нашу литературу, нашу политику и нашу страну. Лорд Байрон, конечно, их вождь, и вы допустите ошибку,


--------------------------------------------------------------------------------

1 Сестры Терезы Гвиччиоли.

2 Речь шла об организации, носившей это название, происходившее от слов "Roma antica" - древний Рим, и стремившейся к восстановлению свободы и независимости Италии.



стр. 231


--------------------------------------------------------------------------------

если поверите, что он только и занят тем, чтобы наставить рога Гвиччиоли. Он похотлив и крайне безнравственен, но быстро устает от предметов своей любви... В политике, напротив, он верен" (стр. 56).

Сама Ирис Ориго, в отличие от многих новейших биографов Байрона, более высоко оценивает значение его деятельности в рядах карбонариев, которых она, - нарушая верность исторической перспективы, - сопоставляет с партизанским движением Сопротивления в Италии времен второй мировой войны. Проживи Байрон еще несколько лет в Италии, он мог бы найти смерть в восстании 1831 года и стать "героем итальянской независимости" (стр. XV), - пишет Ориго. Она указывает, что одной из причин той односторонности, с какою большинство биографов изображает жизнь Байрона в Равенне, как период, посвященный любви к Терезе и литературному творчеству" является то обстоятельство, что "самые интересные документы о деятельности карбонариев исчезли, в частности личные записки Байрона на эту тему". В июле 1823 года" перед отплытием из Ливорно в Грецию, Байрон, по словам Ориго, "передал эти записки вместе с другими документами своему венецианскому другу Менгальдоне желая" очевидно, доверить столь опасные бумаги семейству Гамба, которое собиралось вернуться в Романыо. Менгальдо сжег конверт, не вскрыв его, "на берегах Адриатики", - и таким образом все, что Байрон мог бы рассказать нам о тайнах карбонариев, исчезло бесследно" (стр. XV-XVI).

Книга Ирис Ориго выделяется среди множества новейших биографий Байрона и своей солидной документальной основой1, и отсутствием претензий на пошлую - а зачастую и клеветническую - "беллетризацию" жизни Байрона в духе фрейдистского психоанализа или бульварных романов. "Я привела подробности о действующих лицах и об окружающей их обстановке, но я остерегалась "романизировать" сюжет или злоупотреблять "местным колоритом". Все, что я говорю в этой книге, может быть проверено", - пишет автор во введении (стр. IX).

Однако комментарии, которыми Ориго сопровождает публикуемые ею материалы, грешат тем же лжепсихологизмом, что и большинство новейших биографий Байрона. Отдавая должное роли Байрона как участника национально-освободительной борьбы в Италии и Греции, она видит решающие побудительные мотивы его политической деятельности в мелочных и пошлых чувствованиях, приписываемых ею великому поэту. Подобно Никольсону и Квеннелу, Вальями, Дю Босу и Бигленд, она игнорирует общественные убеждения и симпатии Байрона - стойкого врага реакции, поборника-свободы, предпочитая ссылаться на "всегдашнюю трепетную чувствительность его нервов" (стр. XVII) и на болезненно раздраженное самолюбие, заставлявшее его якобы искать способа оправдать себя в мнении знатных соотечественников. "Его авантюра (!) в Италии2, как и авантюра в Греции, вдохновлялась одним и тем же мотивом, - уверяет Ориго, - желанием реабилитировать себя в глазах своих" (стр. XVII).

Человек пылких страстей и трудной судьбы, лорд, хотя вместе с тем и демократ, как писал о нем Белинский, Байрон разделял множество предрассудков и заблуждений своего времени и своей среды, и даже порывая с ними, в муках и противоречиях находил свой путь поэта-трибуна, который хочет, чтобы его слово "стало молнией"...


--------------------------------------------------------------------------------

1 В "Приложении" к книге автор подробно характеризует различные рукописные документы, имеющие отношение к Байрону, хранящиеся в итальянских архивах, и библиотеках, а также в Англии и США.

2 Речь идет об участии Байрона в карбонарском движении.



стр. 232


--------------------------------------------------------------------------------

Менее всего он годился бы в положительные герои назидательного семейного романа, какие так любила викторианская буржуазная Англия. Но столь же мало пригоден он, этот Прометей XIX века, и для роли эгоцентричного, развращенного и внутренне опустошенного, вконец обанкротившегося героя новейшего декадентского романа, которую тщетно навязывают ему иные биографы.

стр. 233