(Заметки писателя)

Снова об очерке как жанре

Чуть ли не на каждом этапе развития нашего общества у очерка - находятся свои восторженные апологеты, провозглашающие его ведущим жанром советской литературы, способным не только быстрее, но и ярче воплотить в литературном произведении дух революционной эпохи, характеры современников, идеи и цели, которые их вдохновляют.

Казалось бы, ходульные идеи Лефа - наименее плодотворного из направлений раннего периода советской литературы - безвозвратно канули в лету. Смешно читать сегодня утверждение О. Брика что читатели якобы "предпочитают слабо связанные реальные факты во всей их реальности" и "не желают иметь дело с хорошо слаженным сюжетным построением". Наивно звучат теперь пропетые "лефами" оды невыдуманной литературе факта, будто бы оттеснившей беллетристику на задворки художественного слова.

Между тем нет-нет, а чей-нибудь голос аукнется, откликнется снова на эти пустые идейки. Конечно, во славу фактографии уже не пишут теперь трактатов. Иные ее сторонники выступают в обличий ревнителей чистоты очеркового жанра, наотрез запрещая автору очерка пользоваться приемами беллетриста и, не дай бог, - призывать на помощь домысел и вымысел. Другие, отмечая успех выдающегося очеркового произведения, как, например, в недавние годы "Районных будней" В. Овечкина, а в прошлом году - "Владимирских проселков" В. Солоухина, стараются изо всех сил "обобщить" этот успех, противопоставляя очерк другим жанрам художественной прозы.

Отсутствие четких границ между жанрами рассказа и очерка и в то же время общность тех законов художественного произведения, которым равно подчинены и рассказ и художественный очерк, позволяют отвергнуть и лефовское превозношение литературы факта, и обывательское суждение, что очерк находится вне сферы художественной литературы. В обоих аспектах противопоставление очерка рассказу и повести бесплодно и вредно. Представляешь себе как бы медаль с портретами, выгравированными с обеих сторон: на лицевой - схоласта, адепта "чистого" очерка, в душе совершенно равнодушного

стр. 64


--------------------------------------------------------------------------------

ко всей художественной литературе; на оборотной - "литературного сноба", отказывающегося подходить к очерку с меркой искусства только потому, что этот жанр насквозь публицистичен. Стоит отметить в этой связи, что число серых, трафаретных "скучных" романов и повестей отнюдь не меньше, чем плохих очерковых книг! Поэтому от критики мы ждем не столько формулировок весьма расплывчатых законов жанра, сколько обоснования критериев художественности, с которыми следует подходить к рассказу, к повести, равно как и к очерку.

Своеобразно прозвучало выступление В. Василевского в извечной дискуссии о границах жанра. В рецензии на переизданную недавно книгу Я. Ильина "Большой конвейер" ("Литературная газета", 26 декабря 1957 г.) этот автор, сам немало поработавший как очеркист, пишет:

"Вероятно читатель, особенно молодой читатель, ознакомившись с первыми главами, воскликнет: "Да какой же это роман? Самый настоящий очерк!" И не ошибется, а если и ошибется, то незначительно. Примечательная особенность очерка, на мой взгляд, состоит в том, что в пору крутого общественного подъема он превращается в "очеркизм", в идейно-художественное направление, определяющее творческую позицию писателя, стиль его жизни, наконец его территориальное место пребывания на самом передовом участке строительства социализма. Поэтому писатель-очеркист, создавая рассказ, роман, пьесу, остается очеркистом, то есть самим собой; он не только не изменяет своему творческому методу, а, наоборот, развивает его, ломает канонические художественные формы, чтобы с максимальной выразительностью воплотить новые жизненные явления".

Автор этой своеобразной теории "очеркизма" готов - возможно, в полемических целях - вообще снять всякие различия между жанрами, объединяя художественные произведения по наличию в них своего рода публицистических образов, помогающих писателю активно вторгаться в жизнь. При всей своей нелюбви к дефинитивным определениям признаков и границ жанров, я все же не пошел бы так далеко за В. Василевским. Однако предложенный им принцип классификации художественных произведений подсказывает некоторые плодотворные рассуждения.

Сопоставим под этим углом зрения произведения трех авторов-классиков: романы Тургенева "Отцы и дети", Чернышевского "Что делать?" - и очерки Гл. Успенского ("Нравы Растеряевой улицы", "Из деревенского дневника" и пр.). Ко всем этим произведениям приложима такай характеристика: в них дана широкая картина жизни, вырисованы характеры, показаны судьбы людские в их развитии и столкновении с обществом. Писатель в каждом из этих произведений выступает не как безличный наблюдатель, его глаз не сравнишь с объективом фотоаппарата. В фокусе зрения всех трех писателей - новые социальные явления. Тургенев разглядел нигилиста, радикального разночинца-демократа. В ярком портрете Базарова он отдал дань уважения му-

стр. 65


--------------------------------------------------------------------------------

жеству, воле, таланту молодой интеллигенции и в то же время не скрыл неодобрительного отношения к этим чуждым его мировоззрению людям. Чернышевский вложил в образы Лопухова, Кирсанова, Веры Павловны и в особенности Рахметова весь свой пафос революционного борца и пропагандиста социалистических идей. Гл. Успенский прослеживал пути ненавистных ему хищников и стяжателей, но рисовал сцены проникновения капитализма в крестьянскую и чиновничью среду и разложения феодального крепостного общества в полном противоречии с разделяемыми им самим народническими схемами.

В этом смысле все три произведения, избранные для сравнения, представляют собой значительные фрагменты той "энциклопедии русской жизни", над созданием которой трудятся все русские писатели, начиная с Пушкина.

Но вот характерная черта, которую хотелось бы отметить в связи с моей темой. Казалось бы" ни язык, ни композиция романа "Что делать?" с его оголенными сюжетными приемами, ни живописная емкость центральных образов не могут идти в сравнение с произведениями такого мастера слова, как Тургенев. "Что делать?" нагружено публицистикой, в нем явственен "очерк" - социальный, нравоописательный. И тем не менее роман Чернышевского был властителем дум нескольких поколений русской интеллигенции; так воспринимал его, например, В. И. Ленин. И в наши дни роман читается не только как памятник литературной истории. "Что делать?" - не трактат, не статья, не публицистика, и сила его воздействия на читателя зависит от присущих ему качеств произведения художественной литературы, романа, раскрывающего эпоху через судьбу персонажей, умственная жизнь которых описана с большой полнотой. В обрисовке волевых фигур первых русских демократов и революционеров Чернышевский проявил себя недюжинным талантом. Долголетие романа "Что делать?" служит неоспоримым доказательством того, что главным содержанием романа могут стать общественные идеи, вдохновляющие его героев на подвиг, то есть что роман в самом корне своем может быть публисцитичен. Именно такова традиция русского романа: публицистичны и "Война и мир", и "Клим Самгин", и "Тихий Дон", и "Необыкновенное лето", и "Русский лес", и, скажем, даже роман Г. Николаевой "Битва в пути", вызвавший страстные споры в прошлом году. И как раз это качество русского романа, нисколько не нарушая жанровой структуры, роднит его с подлинно художественным очерком, насыщенным публицистическими обобщениями.

Стоит отметить в этой связи появление в печати исследования Б. Костелянца, предпосланного трехтомнику "Русские очерки". Уже из самого отбора очерков для этого издания видно, что автор статьи - он же в сотрудничестве с П. Сидоровым и составитель сборника - руководствовался мыслью о неразрывной связи между очерками и так называемой "большой литературой".

На протяжении своей работы Б. Костелянец неоднократно проводит мысль о едином литературном процессе, в котором очерк всегда играл

стр. 66


--------------------------------------------------------------------------------

важную роль. Автор повторяет мысль М. Горького: великие писатели не вырастают как какие-то холмы на гладкой равнине. Почва для романов Л. Толстого и Достоевского была подготовлена работой большого круга литераторов. Одним из важных источников, питавших творчество Достоевского, была обильная очерковая литература 40 - 60-х годов, посвященная разночинной среде и городским низам. "Очерковая литература этих лет выходила на дорогу широких художественных обобщений; соотношение ее с большой прозой отличалось сложным диалектическим характером".

Интересно аргументирована мысль о том, что русский демократический очерк шел от поисков типов и характеров народных к созданию полной картины народной жизни, чему способствовало появление больших очерковых полотен Тургенева, Салтыкова-Щедрина, Гл. Успенского и др.

Б. Костелянец считает, что очерковая литература воссоздала правдивую картину России тех лет, что жизнь пореформенного крестьянства показана в ней полнее, чем в каком-либо другом литературном жанре, что в очерках отражена жизнь малых народностей России, не имевших своей художественной литературы и редко привлекавших к себе внимание романистов.

С особым удовлетворением отмечаешь исходные позиции Б. Костелянца, горячо полемизирующего со взглядом на очерк как на какую-то низшую форму литературы и в то же время отвергающего мысль, будто очерк возвышается над иными повествовательными жанрами. Признав жанровые признаки очерка в ряде случаев "зыбкими", отметив, что самое понятие "очерк" претерпело на протяжении времени существенные изменения, Б. Костелянец прослеживает развитие русского очерка, не чуждаясь промежуточных в жанровом отношении произведений. Он заканчивает свое исследование актуально звучащей и сегодня полемикой с М. Шагинян: писательница ошибается, настойчиво выпячивая, если можно так выразиться, оперативную, журналистскую ипостась очерка, ослабляя его неразрывные связи со всей художественной литературой.

Проблемный очерк

Очерк, по определению Горького, непременно содержит элементы исследования, и уже по одному этому его преимущественная сфера - показ и изучение современной жизни во всем ее многообразии.

Но исследованию, осуществляемому методами искусства, по самой его сути противопоказана простая констатация факта, голое "описательство", чем грешили не только физиологические очерки XIX столетия, но и многочисленные газетные очерки эпохи первых пятилеток... Чтобы исследовать жизнь, писателю нужно хорошо ее знать и обладать темпераментом борца, воюющего за утверждение коммунистического отношения к труду и к обществу, - профессия очеркиста не терпит людей, добру и злу внимающих одинаково равнодушно.

стр. 67


--------------------------------------------------------------------------------

Именно этот вопрос о форме вторжения литератора в жизнь постоянно обсуждается писателями-очеркистами. Особенное внимание привлекают к себе очерки, преимущественной сферой которых являются, так сказать, нерешенные экономические или организационные проблемы и те явления в народной жизни, которым должна быть дана общественная оценка. Таким очеркам присваивают обычно наименование "проблемных", их противопоставляют "описательным" или "отражающим" очерковым произведениям. Проблемный очерк больше, чем любая другая разновидность этого жанра, публицистичен и активен.

Решения XX съезда КПСС дали возможность народным массам еще шире развернуть свою инициативу. Писатели-очеркисты, возвращаясь из своих поездок по стране, единодушно отмечают своего рода знаменье жизни: со всех сторон поступает великое множество конструктивных предложений по любому вопросу хозяйственной и культурной жизни. Эти предложения исходят от советских людей самых различных профессий, обладающих как высоким, так и низким образовательным цензом. Рабочие и инженеры, хозяйственники и домашние хозяйки расценивают всякие недостатки, с которыми они сталкиваются, по-государственному; они выискивают наиболее эффективные пути развития нашего хозяйства, самые действенные меры воспитания людей отсталых, враждебных социалистическому обществу. Ленин говорил о "кухарке", которая должна научиться управлять государством; естественно, он имел в виду не одних домашних хозяек. Спустя сорок лет существования советского строя в управлении государством и общественным хозяйством участвуют не только десятки тысяч выборных депутатов и сотни тысяч руководителей и организаторов предприятий; к нему так или иначе причастны миллионы советских граждан.

Читатель "Вопросов литературы" простит мне, надеюсь, цитату из собственных очерков, поскольку она имеет прямое отношение к теме. Ганьшин и Бобров ("История инженера Ганьшина"), принадлежащие к разряду "думающих" инженеров, вели на протяжении некоторого времени особый дневник, куда записывали мысли, выходившие за пределы нужд и интересов своей стройки. Таковы были их думы о производственном планировании, об изживающей себя на многих участках сдельной оплате труда, о мелочной опеке директора предприятия, осуществляемой под видом "конкретного руководства", и т. п.

Тетрадка инженеров попала в руки их друга Ивана Кваши. Перелистав ее с интересом, он заметил:

"- Тут что ни мысль, то спорная и нерешенная проблема. Вы словно приоткрываете окошко в будущее. Письмо, что ли, готовите в "Правду"?

- И в "Правду" напишем. Кое-что осуществимо в масштабе треста и даже города. Ну, а остальные наши домыслы пусть станут известны самому правительству.

Иван Кваша еще раз перелистал несколько записей.

- Здорово, все-таки! Прочитай я такую тетрадку лет пять назад, назвал бы вас "чудаками", "философами", "изобретателями" и вложил

стр. 68


--------------------------------------------------------------------------------

бы обидный смысл в эти слова. Но общественный климат меняется. Теперь уже кажется естественным, что два инженера на индустриальной окраине страны задумались о том, как улучшить методы руководства хозяйством. И они вправе рассчитывать, что с их смелыми суждениями посчитаются!"

Писатель-очеркист взволнованно наблюдает конфликты, рождающиеся в жизни на каждом шагу. Он вступает в общение с людьми пытливого ума, "рационализаторами", вроде Ганьшина и Боброва. Он хочет принять личное участие в борьбе со всем тем, что отмирает, тормозит строительство социализма, снижает эффективность общественного труда, искажает облик советского человека. Естественная форма участия писателя в этой борьбе - опубликование произведений, в которых рассказано об этих проблемах, и притом не в логической форме, присущей статьям, а на языке образов.

Путь писателя, высказывающегося по нерешенным еще крупным вопросам, не всегда усеян розами, как об этом свидетельствует опыт Ивана Винниченко и Леонида Иванова. Иван Винниченко в качестве разъездного корреспондента на протяжении ряда лет изучал жизнь и экономику колхозов и МТС. Он привлек к себе внимание страстными очерками "Искать! Искать!" (1957), в которых темпераментно обрушился на безынициативное мышление людей, осуществляющих на местах агрономическую политику. На примере одного сельскохозяйственного района он показал, что шаблонное применение методов академиков Цицына и Лысенко, равно как и Т. Мальцева, приносит советскому хозяйству вред.

Незаурядное знание деревни подсказало Винниченко необходимость дальнейшего расширения хозяйственной инициативы колхозов, которые переросли уже во многих районах МТС. Словом, Иван Винниченко подымал в своих очерках те вопросы, которые решены в настоящее время уже и в законодательном порядке. Тем не менее целый год его очерки, пополняемые каждый раз новыми наблюдениями, обходили одну за другой редакции московских журналов, но не печатались, пока Ф. Панферов не опубликовал очерки в "Октябре". К сессии Верховного Совета издательство "Молодая гвардия" выпустило "молнией" книгу И. Винниченко "Жизнь не ждет" - яркий, правдивый рассказ о том, как вызревали в деревне после исторических партийных решений 1953 года новые явления, требующие иных организационных форм. Содержание очерков И. Винниченко отнюдь не исчерпывается постановкой вопроса об МТС или тем, что в одном хозяйстве не должно быть двух хозяев. Прежде всего на страницах очерков воссозданы живые портреты председателей колхозов, агрономов, директоров МТС, ученых и партийных работников. Образ Посмитного, например, выписан любовно, но и не без дружеской иронии, предохраняющей от всякой иконописи. Книга показывает жизнь колхозов в их развитии, читатель включается в те страстные споры, которые происходили в последние годы в среде передовых работников сельского хозяйства, хотя и не находили до поры до времени отражения на страницах печати.

стр. 69


--------------------------------------------------------------------------------

Как раз в связи с очерками И. Винниченко Б. Галин высказал в "Литературной газете" от 17 апреля 1958 года правильную мысль: "Искать новое, только-только складывающееся в жизни, помогать критиковать негодное, учиться у хорошего - такова ведь одна из святых обязанностей нашей публицистики".

Настойчивость и принципиальность И. Винниченко, поддержанная редактором Ф. Панферовым, заслужили признание, - они первыми открыли в печати дискуссию по одному из самых острых вопросов нашей жизни, решенному впоследствии даже в законодательном порядке, - это ли не награда для писателя!

Вся обстановка в стране такова, что насущные вопросы, выдвигаемые самой жизнью, обсуждаемые председателями колхозов, инженерами МТС, колхозниками, в то же время уже изучаются и в правительстве.

Те же основания для оптимизма и в литературной жизни. Проблемный очерк все же появляется на страницах толстых журналов - пусть пока еще не очень часто. Об этом свидетельствует, в конце концов, сама судьба очерков И. Винниченко, Леонида Иванова, вся деятельность С. С. Смирнова, недавно подытоженная в его книге "В поисках героев Брестской крепости", возвратившая истории этот героический эпизод Отечественной войны и в то же время восстановившая доброе имя многих патриотов.

"Сибирские встречи" напечатаны старейшим периферийным журналом "Сибирские огни". Они перепечатаны "Новым миром" и вышли в 1958 году отдельным изданием в "Маленькой библиотечке очерка", получив тем самым доступ к самому широкому кругу читателей. Пафос очерков Л. Иванова - в прошлом агронома и разъездного корреспондента - в борьбе против трафаретов в планировании сельского хозяйства. Но снова мы встречаемся в очерках Л. Иванова (в этом и сила!) не с идеями самими по себе, а с живыми людьми, которые движимы ими. Этих людей мы запоминаем, они дают нам представление о деревне. Таковы, например, председатели двух колхозов: самоучка Соколов и агроном-десятитысячник Гребенкин, оказавшиеся единомышленниками в борьбе против раннего сева "ради сводки", против сдачи семенного зерна в счет хлебозаготовок и пр.; таковы девушка-агроном Зина, охотно пополняющая свои знания у практика Соколова, ученый Коралькин - из тех, что "безусловно не умирают за идею", секретарь райкома Обухов и другие.

Надо сказать, что писатели откликнулись публицистическими проблемными очерками (а журналы их напечатали!) не только на вопросы сельской жизни. Целая плеяда авторов, присматриваясь к жизни небольших городов (Е. Дорош, Л. Малюгин, В. Солоухин, Е. Померанцева и другие), подняла многие проблемы культуры и экономики. А. Смирнов-Черкезов в серии очень квалифицированных очерков, написанных убедительно и с подлинным темпераментом, ставит стержневые проблемы строительства не, как инженер или экономист, а как писатель, который за необоснованным "волевым" планом видит дурной

стр. 70


--------------------------------------------------------------------------------

стиль руководства, за неполадками в снабжении - обидное расточительство времени и народного богатства, который подымает на щит принципиально новые методы строительства и показывает, как формируется тип передового советского строителя. Тем временем другие писатели (Г. Марягин, И. Горелик, А. Злобин), наблюдая первые шаги совнархозов, не ограничивались простым репортажем, а связывали задачи, стоящие перед новыми центрами управления промышленности, с различными сторонами народной жизни. А. Злобин, опубликовав "Записную книжку" руководителя совнархоза, сумел нарисовать портрет современного инженера-руководителя. Вглядываясь в черты этого человека, поражающего широтой своих интересов, видишь, как далеко ушел он от хозяйственника первых пятилеток.

Стоит особо отметить, что в числе проблемных очерков на страницах наших журналов стали снова появляться произведения, смело опирающиеся на "цифру", не на ту, которая заимствуется из общеизвестных сводок и никогда не служит украшением очерка, а на цифру - результат специального авторского исследования, когда-то так убедительно прозвучавшую в очерках Гл. Успенского. Салтыков-Щедрин писал в "Современнике", что в такой цифре "слышится присутствие тревожной человеческой деятельности", от которой отдает "запахом трудового человеческого пота". Таков, например, очерк Н. Четуновой в журнале "Москва" о льноводческом колхозе на Псковщине.

И все-таки, обратившись к проблемным очеркам в толстых журналах, остаешься неудовлетворенным.

Существуют различные точки зрения на роль проблемного очерка. "Писатель пишет литературное произведение", - часто говорят нам в редакциях, критически оценивая открытые публицистические отступления автора. Любой очерк наравне с произведениями других жанров - звено в непрерывной литературной цепи; он способствует развитию единого литературного процесса. Тем самым писатель выполняет свое назначение.

Писатели обычно с негодованием отвергают эту позицию, заставляющую вспомнить салтыковское: "Писатель пописывает, читатель почитывает".

Тогда наиболее активные разведчики жизни из числа очеркистов, не порвавших пуповину, связывающую их с газетой, настаивают на том, что очерки должны быть настолько злободневны, чтобы служить материалом для новых практических, может быть даже законодательных решений.

Хотелось бы поддержать в этом случае мнение, что перед писателем стоят качественно иные задачи, чем перед журналистом. Писатель может, а в иных случаях обязан написать газетную статью или просто обратиться со своими наблюдениями и предложениями в соответствующие министерства. Но можно ли считать, что на этом заканчивается долг гражданина-писателя?

У писателей-очеркистов, публицистов, проблемистов - и как бы мы их еще ни назвали - есть своя особая задача, для решения кото-

стр. 71


--------------------------------------------------------------------------------

рой в их распоряжении весь арсенал средств художественной литературы. Мы пишем не об идеях самих по себе (оставляя это ученым), а о людях, вынашивающих эти идеи; для своих персонажей, "имеют ли они адрес", или представляют какую-то стадию обобщения, мы заимствуем черты характеров, поступки из самой жизни; мы рисуем - в меру своей наблюдательности и изобразительных способностей - типы людей. И так как мы не стоим в стороне как равнодушные зрители, а даем страстную оценку своим героям и являемся всегда стороной в конфликтах, которые живописуем, то способствуем, в конечном счете, формированию общественного мнения. Это своего рода катализатор гигантской силы, бесконечно увеличивающий эффективность любого законодательного акта или правовой нормы.

Поэтому такую большую роль в советской литературе и в жизни играют очерки не чисто публицистического плана, какие бы важные проблемы они ни поднимали, а художественные очерковые произведения, на страницах которых живут и борются люди, увиденные писателем в жизни; эти очерки дают читателю толчок для глубоких раздумий.

В этой связи коснусь нескольких очерковых книг, вышедших в 1957 году и начале 1958 года.

Путевые очерки

Не так давно можно было слышать жалобу: "Жанр путевого очерка иссякает".

Литературный процесс туго поддается планированию и редко протекает плавно, последовательно. Не успели отзвучать горькие слова о путевом очерке - вполне справедливые по отношению к недавнему прошлому, - как в печати одна за другой стали появляться книги путевых очерков, которым суждено, на мой взгляд, оставить заметный след в художественной литературе. Речь идет прежде всего о "Владимирских проселках" В. Солоухина и вслед за ними о книгах Н. Михайлова "Я иду по меридиану", В. Сафонова "Путешествие в чужую жизнь", о китайских очерках и новеллах С. Залыгина, о "Степняках" Марии Белкиной.

Путевой очерк - заманчивый жанр для писателя. Здесь не существует никаких правил, никаких заранее установленных форм. Любое наблюдение в пути может стать первым звеном в цепи ассоциаций, уводящих, казалось бы, как угодно далеко от маршрута путешественника. Путевой очерк - наиболее открытая форма выражения личности самого писателя, его видения мира.

Радищеву наблюдения в пути из Петербурга в Москву послужили для глубоких философских и политических обобщений. Гейне в своих "Путевых картинах" перемежал прозу со стихами, сатирический памфлет с лирическим пейзажем. Михаил Пришвин был мастером путевых новелл, внешне едва связанных между собой, а в действительности по-

стр. 72


--------------------------------------------------------------------------------

добранных с такой же тщательностью, как разноцветные камешки в мозаичном рисунке. Пушкинское "Путешествие в Арзрум" излагает наблюдения автора в видимой последовательности этапов поездки, но на самом деле лаконические строки повествования имеют важный политический подтекст. "Фрегат Паллада" поражает глубиной писательского зрения.

Но, несмотря на видимость полной свободы автора в путевом очерке, именно классические его образцы доказывают, что путевой очерк становится действительно художественным произведением только при условии, если все наблюдения, ассоциации, лирические отступления автора подчинены единому образу, большому обобщению, глубокой и страстной авторской мысли. В "Путешествии" Радищева - это вызов крепостническому укладу; у Гейне - гимн разуму и плоти, противопоставляемый ненавистной идеологии клерикалов и филистеров; Пришвин в своих очерках неотделим от природы, - в ее картинах писатель находит всегда убедительные образы для выражения своей личности.

Отсюда другая особенность путевого очерка: читатель вступает в непосредственное общение с писателем, его личностью; путевые очерки предельно субъективны. И нам небезразлично, с кем мы предпринимаем путешествие. Мы хотим, чтобы нашим спутником был человек умный, образованный, глубоко знающий жизнь, страстный в любви и ненависти и, конечно, мастер слова.

Н. Михайлов известен как автор книг "У карты Родины", "Земля Русская" и др., печатавшихся у нас огромными тиражами, отмеченных премиями, переведенных на многие иностранные языки. И тем не менее ни одна из его книг не встретила такого единодушного и горячего приема, как "Я иду по меридиану". Как мне представляется, это первая книжка Н. Михайлова, к которой можно применить с полным правом мерку художественного произведения, тогда как прежние его книги, хоть и написанные прекрасным языком и изобиловавшие интересными ассоциациями, носили научно-познавательный характер.

"У карты Родины" - книга нужная, отлично написанная ученым-географом. "Я иду по меридиану" - произведение писательское, и ее только облагораживает тот факт, что она создана писателем-географом.

Михайлов видит мир глазами географа - не преподавателя географии или пропагандиста географических познаний, - нет, он географ, мыслящий большими категориями, способный увидеть поэтическую сущность мира, трудолюбиво осваиваемого человечеством.

На каждом шагу, за любым образом, за всяким обобщением видишь Михайлова-географа:

" - Почему я люблю разные места? Да вот как раз потому, наверное, что все они непохожи друг на друга.

Я слышал однажды такое суждение:

- А знаете, что такое география? Любованье непохожестью, в сущности".

стр. 73


--------------------------------------------------------------------------------

Или:

"Не прихоть, не странная причуда - в такое путешествие нужно было пуститься затем, чтобы о нем рассказать. Чтобы передать его другим. Хотелось напомнить читателю:

- Ты - житель планеты".

"Зачем мне плыть в Антарктику - грозить пальцем невидимым айсбергам и вздрагивать: вест или не вест? А затем, чтобы начисто слетела мелочь и пыль - и чтобы раскрывалось настоящее и трудное, ради чего мои братья напрягают силы".

Вот оно - настоящее кредо советского путешественника!

Глава о Париже имеет эпиграфом строку из "Каменного гостя". "А далеко на севере - в Париже..." Тотчас же на нее откликается географ: "Вот мощь перевоплощения: из Болдина, глазами Лауры, он смотрел на далекий Париж не с востока, а с юга! В тот миг он смотрел на Париж глазами испанки!"

Африка встретила путешественника снегами на вершинах Атласских гор. "На моем пути снег растаял у широты Воронежа. Это значит, что на горах, с которых на меня взглянула Африка, сейчас холодно, как на русской равнине".

Гибралтару посвящена отдельная, насыщенная социальными обобщениями глава. После многих интересных наблюдений, сделанных в крепости, следуют заключительные строки, полные большой вы разительности:

"На земном шаре есть точки, где сама природа давала повод для страстей, - это проливы, узлы мировых путей, и путей не только морских, но и сухопутных, потому что всякий пролив есть переход не только из моря в море, но и с материка на материк. После к проливам естественным прибавились каналы-проливы искусственные. Ясно, что здесь разгоралась борьба, одни защищались, а другие нападали. Это будет длиться до тех пор, пока подлинная дружба не свяжет все государства... Орудийным казематам Гибралтара предшествовали вот эти башни у Тарифы, оставшиеся от схваток арабов с испанцами: круглая башня Гуалдамеси, четырехугольная башня Франилэ. Они торчат в проливе, как клыки во рту зверя.

Сквозь узкое отверстие между Европой и Африкой в лицо дул и свистел такой сильный сквозняк, что, казалось, подпрыгни - унесет. Но вот - мы выходим в океан - тишина.

"Выходим в океан" - я сознаю, как эти слова дорого стоят".

Много мыслей, бездна наблюдений умещаются в этой совсем небольшой, но очень плотной по содержанию и форме книжечке. Читатель впервые близко познакомился с автором - Н. Михайловым. Он остался доволен этой встречей, обогащен ею. Он думает:

"Я иду по меридиану" - это крутой, благодатный поворот на писательском пути Н. Михайлова и не завершение, а скорее начало: ведь и в новой книге "людей" еще пока немного.

Вадим Сафонов - писатель своеобразный, хорошо известный читателю по книге "Жизнь в цвету". Книга эта, безусловно, принад-

стр. 74


--------------------------------------------------------------------------------

лежит к жанру научно-популярному, но в то же время автор предстает в ней перед читателем не только как ученый-биолог с широким кругозором, но и как поэт.

Теперь в альманахе "Наш современник" В. Сафонов выступил с обширными очерками; "Путешествие в чужую жизнь", не побоявшись вступить на почву, скажем прямо, основательно засоренную авторами стандартных, скороспелых туристских очерков.

"Чужая жизнь" предстает перед советским читателем в очерках В. Сафонова, конечно, далеко не полной. Его возможности наблюдать были ограничены особенностями путешествия на "Победе". Но как все же зорок глаз писателя, как разнообразны непосредственные впечатления, какие интересные ассоциации порождены ими - политические, исторические, литературные! Сафонову удается так органически ввести в текст очерков эти реминисценции, что он не повторяет ошибки, свойственной тем очеркам, за которыми всегда видишь страницу из энциклопедии.

Посещение Акрополя побудило автора вспомнить о торжественном шествии Панафиней, рассуждать о принципах античной архитектуры, привести строки из Еврипида, Эсхила, Софокла, Вакхилида. Но все это не механическая работа памяти, а всегда интересные и большей частью убедительные размышления автора о прошлом и настоящем человечества.

Древнегреческая утверждающая трагедия противопоставляется драме бессилия, безысходной обреченности в духе Метерлинка. Жестокость ученика Сократа, Крития, ведет к Торквемаде, заставляет вспомнить о Варфоломеевской ночи, Иване Грозном. "Превозношение великого, но мертвого, - восклицает далее автор, - не служит ли оно иной раз одним из средств умаления нынешнего дня? Отвратителен этот перст, умиленно указывающий в непроглядную глубь минувшего, тогда как затылок каменно обращен к сегодняшнему дню и к будущему. В тот день на Акрополе, - заключает автор, - я понял, что слишком славное прошлое, колоссом громоздящееся над более скудным настоящим, это гордость и это - бремя".

Я привел этот отрывок как иллюстрацию характера и стиля авторских публицистических обобщений. Афины, Неаполь, Париж, Нидерланды, Швеция дали обильный материал для наблюдений, в частности, из социальной жизни и еще больше - для размышлений по поводу увиденного. Разговор о памятниках искусства ведется на высоком уровне, обнаруживающем в авторе не только эрудированного зрителя, но и человека со своим кругом устойчивых воззрений.

Много наблюдений, много мыслей. Прочитав книгу, хочется оставить ее на видном месте, чтобы еще вернуться к ней...

Но как ни насыщены очерки В. Сафонова наблюдениями и ассоциациями, всегда прощупывается лирическая их подоплека. В этом смысле вступительная новелла о Москве - запев, звук камертона, определяющий тональность всего произведения. Вспомним, что В. Сафонов начинал свой писательский путь как поэт.

стр. 75


--------------------------------------------------------------------------------

Вступление имеет настораживающий подзаголовок: "Отъезд". Читатель вспоминает ироническое предостережение Гл. Успенского: "Первая глава путевых воспоминаний обычно посвящена трогательному живописанию разлуки с родными берегами" и т. д., но тотчас же забывает о них, вчитываясь в содержание своеобразного стихотворения в прозе:

"Я ведь люблю Москву во всяком обличье. Люблю и такой, какой не радует она многих: в ноябрьском затрапезе. Летучая мгла коснется где-нибудь железной крыши. Облако ли это, низко пробежавшее, или полоса тумана?..

...Над Белорусским вокзалом сияло небо. То небо, какое чем больше вглядываешься в него, тем глубже, бездонней, чище, словно новые слои голубизны одни над другим, открывает в ней глаз. То небо, какое посреди леденящей зимы подсказало однажды чуткому художнику удивительное определение: "весна света".

...Было по-воскресному пустовато. Издалека за несколько километров загорелось над крышами светлое золото Кремля. Вот он, рядом. Ансамбль - единственный в мире - каменное плетенье башен, жаром горящие главы, верхи палат и дворцов, пестрота вырезных звонниц, соборов, теремов, - Кремль, средоточие Москвы.

...Почему же я до боли люблю все это? Что в этом особенного?"

Ответ на вопрос дан через несколько глав - в Афинах, после строфы из Еврипида ("Если кровь, вся наша кровь нужна ее свободе..."): "Потому что ты - ничто без Родины".

По родной земле идет поэт-гражданин

Все те черты, которые я отметил в новых путевых очерках Н. Михайлова и В. Сафонова, приобретают как бы новое качество во "Владимирских проселках" В. Солоухина и подымают это произведение на высокую ступень художественной очерковой литературы.

Бесспорно, своим успехом В. Солоухин обязан и самому предмету очерков. Н. Михайлов и в особенности В. Сафонов писали "о себе и о них" - о зарубежных странах, в жизнь которых уже по самим условиям путешествия они не могли глубоко проникнуть и вынуждены были постоянно прибегать к догадке, к основательно проштудированным научным источникам. В. Солоухин писал "о себе и о нас". Перед ним в его путешествиях раскрывалась страна его детства, родная не одному только писателю-владимирцу, но и нам, большинству его читателей, во всяком случае - жителям средней полосы России. Правда, мы подчас бежим из бора-беломошника, от извилистой, заросшей тальником речки к бирюзовому южному морю, к пирамидальным кипарисам, к древнему замшелому самшиту, но в душе никогда не изменяем сочной траве-мураве, кудрявой березе, полю, пригорку, оврагу, на дне которого звенит резвый ручей. И как же радостно возвращение в этот край, как бы заново открытый В. Солоухиным!

стр. 76


--------------------------------------------------------------------------------

Эпиграфом для своих поэтических очерков В. Солоухин избрал строки из поэмы Твардовского "За далью - даль":



...А между тем дороги этой
За столько лет не совершил,
Хотя считал своей дорогой
И для себя ее берег
Как книгу, что прочесть до срока
Все собирался и не мог.





В. Солоухин рассказывал, что ему приходилось, работая в "Огоньке", разъезжать по всему Союзу, он побывал и в Амдерме и в Казахстане, ездил к Адриатическому морю в Албанию. И постепенно зрела хорошая ревность. Красиво Адриатическое море, но почему мы мало пишем о своем, сызмальства привычном и любимом? Ведь знал же он всегда твердо, что красивее владимирской земли нет на свете, потому что нет земли роднее ее.

И вот пришло непреодолимое желание увидеть ее всю "как можно подробнее и ближе". Позднее в своей книге он записал: "...в Амдерме два знакомых друг другу журналиста встретились и при этом не очень удивились встрече: чего не бывает! А возможно ли, чтобы два журналиста встретились в селе Клины? Это исключено совершенно. Значит, отсюда можно сделать вывод, что Клины глуше Амдермы. Мест, где не ступала нога человека, теперь, пожалуй, не найдешь. Но зато сколько мест, где не ступала нога корреспондента! С этой точки зрения мы пробирались теперь по девственным, первозданным местам. Мы шли как первооткрыватели и всё - от ветки цветущей брусники, до председателя колхоза, от могилы фельдмаршала до растущих надоев молока, от оранжевой ниточки Кольчугино до головастиков в клиновском пруду - все касалось нас".

По владимирской земле прошел поэт, остающийся самим собой на протяжении всех очерков, несмотря даже на то, что ни одно свое впечатление он не пытался передать читателю рифмованной строкой. И землю свою, и природу, и людей он увидел пристрастными глазами влюбленного. Влюбленность эта проскальзывает в каждом взгляде, но она нисколько не напоминает восторженность неискушенного юноши, это любовь зрелого опытного человека, с широким кругозором, способного познать истину в сравнении. Когда-то в ботаническом саду, среди диковинных экзотических питтоспорумов, пестроокаймленных юкка, пальм и чинар, он приметил обыкновенное деревцо, белое, как снег, нежно-зеленое, как молодая травка, - березу. И представил себе: "А попробуйте лечь под березой на мягкую, прохладную траву так, чтобы только отдельные блики солнца и яркой полдневной синевы процеживались сквозь листву. Чего-чего не нашепчет вам береза, тихо склонившись к изголовью, каких не нашелестит ласковых слов, чудных сказок, каких не навеет светлых чувств?"

И вот писатель с женой Розой и художником Серегой сорок дней бродил по владимирской земле и действительно многое увидел сов-

стр. 77


--------------------------------------------------------------------------------

сем близко и разглядел в подробностях. И обрадовал нас, читателей, светлой, поэтичной и умной книгой.

Я должен на минуту высвободиться из обличия критика и сказать несколько слов как читатель. Не удержусь при этом от шпильки в адрес критиков-профессионалов: как бы хотелось нам, писателям, чтобы они чаще превращались в увлекающихся читателей, смело отдающихся обаянию книги! С "Владимирскими проселками" я познакомился после того, как попал в аварию с мотоциклом. Я еще лежал в постели и за десяти ми путное напряжение мысли дорого расплачивался ощущением, которое на языке невропатологов очень точно характеризуется, как "остекленение головы". В такое время мне впервые прочли вслух отрывок из очерков В. Солоухина. И больше до конца болезни я не отрывался от них. Весь месяц мне читали "Владимирские проселки", сначала небольшими кусками, впоследствии уже целыми страницами, и неизменно я испытывал наслаждение, как будто путешествовал вместе с автором и наделен его острым зрением. Таковы сила и глубина впечатления, которое (не так-то это привычно!) производит на читателя этот "простой" очерк.

Но в том-то и дело, что простота этого очерка - кажущаяся. И описания природы непросты в том смысле, что они не только поэтичны, но еще и очень точны. Сорок дней провел писатель на природе и сделал множество зарисовок лесов, речек, озер, полей. Все эти картины нисколько не напоминают натюрмортов, они человечны, радостны и совершенно достоверны.

Вот что писатель разглядел, например, в ягодном кустарнике:

"То, что издали казалось одинаковым, поразит вас разнообразием.

Вот почти белые, но все же розовые колокольчики собрались в поникшую кисть на кончике темно-зеленой ветки. Каждый колокольчик не больше спичечной головки, а как пахнет! Это и есть цветы брусники.

А вот тоже колокольчик, но очень странный. Он совсем круглый и похож больше на готовую ягоду, уже и покрасневшую с одного бока. А еще он похож на крохотный фарфоровый абажурчик, но такой нежный и хрупкий, что вряд ли можно сделать его человеческими руками. Будет чем полакомиться осенью и ребятишкам и тетеревам. Ведь на месте каждого абажурчика вызреет сочная, черная с синим налетом на кожице ягода - черника.

А вот собрались в кисточку крохотные белые кувшинчики с яркими красными горлышками. Кувшинчики опрокинуты горлышками вниз, и из них целый день льется и льется аромат. Это целебная трава толокнянка. Нет, только издали похожи друг на друга боровые цветы! Если вглядеться - по тонкости работы, по изяществу, по хрупкости ничем не уступит брусничный колокольчик другому большому цветку. У ювелиров, например, мелкая работа в большой цене".

Согласитесь, эта деталь пейзажа написана рукой мастера, это видение мира (в данном случае природы) поэтом, к тому же дотошно изучившим виденное. Известно, что образ природы становится выра-

стр. 78


--------------------------------------------------------------------------------

зительней и, если можно так сказать, принципиальнее, когда восприятие художника обострено научными знаниями предмета. Ведь не случайно художники изучают анатомию; часто ли идем по их стопам мы, писатели? Именно профессиональный угол зрения позволяет открыть в явлении новые стороны и обогащает художника. Я позволю себе привести пример. Сотни писателей, очеркистов, журналистов описывали пургу на Севере. Вот еще одна выписка:

"Началась поземка, разыгрывалась пурга.

Огромная косматая стена метели надвигалась со стороны моря. Она росла медленно, но за этим крылась огромная сила ветра. Начались какие-то неясные передвижки в этой серебряной, наступавшей на нас громаде. Волна пробежала по исполинскому занавесу, потом занавес разорвался, рассыпался клочьями, обрушился на землю, устремился вперед по поверхности ледника. Через несколько секунд снежное облако бурливой, но бесшумной рекой заполнило плато, точно в весеннее половодье разливалась река. Метель подымалась выше и выше. Масса заснеженного воздуха, хлынувшая с востока, переполнив долину щита, затопила понемногу все перевалы и, наконец, обратила в бушующее море все видимое пространство. По временам в разрывах виднелись темные глыбы западных нуатаков, пронзавшие своими вершинами толщу метели. Гигантские столбы вихрей, подымаясь над снежным потоком, шагали торжественной поступью в его русле. Солнечные лучи пробивались то слева, то справа, там, где разрывалась метель. Наконец пурга со всей силой обрушилась на самые высокие холмы".

Мне кажется, что элементы точности и достоверности в этом описании, близком к научной классификации, наряду с пространственным, так сказать, космическим обзором явлений природы, выгодно отличают этот образ пурги от того несколько общего, дилетантского, восторженного рисунка, которым так часто грешим мы, писатели и журналисты. Описание это заимствовано из журнала метеорологических наблюдений полярника М. Ермолаева.

Но вернемся еще раз к картинам природы у В. Солоухина. Он особенно любит реки, и лучшие страницы написаны о них:

"У каждой реки есть своя душа, и много в этой душе таинственного и загадочного; пока не поймешь ее, не почувствуешь - всегда будет тревожно. Мне показалось, что под кустом у того берега обязательно должен прятаться рак. Я переплыл и пошарил в норе: действительно, там был рак. Через этого рака и Шеридарь сделалась ближе, понятнее: точь-в-точь как на нашей Ворше: раз должен там сидеть рак, значит он и сидит".

Меня как читателя нисколько не смущает, что в этом отрывке прослушиваются интонации М. Пришвина (как в некоторых других - К. Паустовского). Что ж, в пример взяты великолепные образцы русской литературы, и все же у В. Солоухина формируется собственный почерк; глубокий же интерес к общественной жизни людей был, в сущности, чужд его литературным учителям.

стр. 79


--------------------------------------------------------------------------------

К рекам Солоухин пристрастен. Прелестны уже названия их: Вольга, Кучебжа, Гза, Колокша, Пекша и та Шеридарь, с которой не шути - без разбегу ни за что не перепрыгнешь! С душевным трепетом ищет он истоки Ворши - реки его детства. И находит: "На дне оврага безмолвие охватило меня. Тогда в лунном безмолвии послышалось далекое, но явственное булькание воды. Я пошел на звук. От главного большого оврага отходил в сторону небольшой овражек-тупичок. Он был не более ста шагов в длину и кончался крутой поперечной горкой. У входа в него росла высокая ветвистая ива. Никаких деревьев или кустов возле этой ивы не было видно. По овражку-тупичку, гремя, журча, переливаясь, бежал ручеек. Он пробил себе узкое углубленное руслице, над которым разрослись травы так, что самого ручейка не было видно... По склонам оврага цвел красными шапками дикий клевер, алели гвоздички, желтели лютики. Наверху над тихой колыбелью реки, в самом изголовье - густая росла пшеница. Пыльца цветения долетала до родника. Пушинки одуванчиков невесомо опускались на хрустальную воду".

Хочется продолжать эти выписки, так они поэтичны и выразительны.

Но, конечно, очерки В. Солоухина нисколько не похожи на записки натуралиста. Они прежде всего обильно заселены, - я насчитал пятьдесят персонажей, людей достоверных, реально существующих, встреченных в пути. Иногда это беглая зарисовка бабки-грибницы, страстного, но непутевого рыбака, иногда это развернутые характеристики и портреты. Таков, например, тип мужика-стяжателя, для которого "свет сходится узким клином, а там, в самой узости клина, в самом его просвете маячит не что иное, как кругленькая медная копейка".

В другой раз это председатель колхоза Ваняткин (один из семи председателей колхозов, с которыми встретился писатель на страницах своих очерков). Толстый человек с круглым веселым лицом, председатель колхоза Ваняткин так основательно затерялся среди народа, собравшегося перед правлением в праздничный час, что секретарь райкома Лобов нескоро вытянул его оттуда. Ваняткин близко к сердцу принял обиду колхозниц: они готовились к празднику - Дню животновода, знали уже пофамильно, "кто достоин", бабы платьев нашили, а праздник вдруг отменили! "Большое разочарование в народе, вот что я вам скажу", - говорит он секретарю. "Куда же они у тебя собираются?" - "Куда, куда? - испытующе исподлобья посмотрел на Лобова, одобрит ли? - Да в Москву решил послать, отправить на Сельхозвыставку. Дал по сто рублей, грузовик, сутки времени. Пусть посмотрят, ведь они и вправду достойны".

Агроном колхоза Александр Михайлович Дьячков встречает путешественников как истый бюрократ, не отрывая глаз от каких-то бумажек на столе. Внезапный поворот - Солоухин пытается передать ему содержание брошюры местного помещика о той самой деревне, где теперь существует колхоз, - и Дьячков на наших

стр. 80


--------------------------------------------------------------------------------

глазах преображается в любознательного человека и рачительного хозяина.

Таких зарисовок у В. Солоухина множество. Он обладает даром лаконического письма. Короткой сценки ему достаточно, чтобы открыть читателю еще одну грань жизни. Вот председатель догоняет путешественников на велосипеде и сходу требует документов у них:

"То есть как путешественники? Зачем? Кто послал? Чего в тетради записываете?" Для него паспорт - фикция, редакционное удостоверение из Москвы - ничто, "бумажка". Он знает только одно начальство - районное, в Покровах.

Или вот такая полная трагического смысла зарисовка:

"За окном высокий женский голос лихо запел плясовую частушку, а еще несколько голосов подхватило ее. Мы бросились к окну и увидели, что мимо дома идут восемь женщин, все лет сорока, с лопатами, не просто идут, а с пляской и песнями.

- Чего это они?

- С работы. Силосную яму рыли, а потом у меня в огороде посидели.

- Как посидели? Зачем?

- Выпили, значит, с устатку, да луком с грядки закусили. Вдовушки все это наши. Рано без мужиков остались, сила-то бабья ходу просит.

Надолго осталось в душе буйное, но горькое веселье варваринских вдов, которым ныне по сорок лет, - задумчиво говорит автор. - Увидишь такое, и не нужно никаких плакатов, агитирующих против войны".

Но ведь это уже не лирика, не любованье природой! Солоухин наблюдает жизнь в ее многообразии. Он пишет: "Так вот оно и бывает. Стоило свернуть с большой дороги на лесную тропинку, как приоткрылся целый неведомый нам доселе мир, мимо которого так легко было пройти". Он действительно открыл нам целый мир, но" как бы это ему удалось, если б он шел "просто так", записывал подряд, что попалось на глаза, и не продумал то, что увидел? Каждый литератор знает, что уже для того, чтобы отобрать наблюдения, нужна некая концепция, угол зрения, цель.

Путешественник не может изучить каждый колхоз, мимо которого, он едет. Но везде он подмечает важное и характерное, совсем не ограничивая себя только общепринятым в сухих, приземленных очерках. Хотя В. Солоухин вовсе не навязчив, мы узнаем очень многое о жизни владимирской деревни.

Мы видим заколоченные крест-накрест избы в Жарах, - колхозников притянул к себе, как магнит, город.

Зато в других селениях - то несколько семей рязанцев, то шоферы из города строят новые избы, - и повсеместно подстраиваются службы к домам, ремонтируются избы, растут доходы. Повсюду люди дружно, с охотой возводят прочные капитальные артельные постройки. Беседы с колхозниками и председателями колхозов короткие, но из

стр. 81


--------------------------------------------------------------------------------

каждой можно почерпнуть какую-нибудь характерную деталь современной жизни.

Раздумья приводят к важным выводам. Так, сравнивая два колхоза, из которых один после сентябрьского решения ЦК КПСС 1953 года потянулся в рост, а другой все еще не оправился от разрухи, автор рассуждает: "Можно равномерно полить иссохшую грядку живительной влагой. Все же растения посильнее отудобят в первую очередь, растения послабее дольше не наберутся сил, им труднее будет перейти к росту и расцвету. Колхоз в Жарах есть такое очень слабое растенье. Может быть, для таких колхозов нужны еще и другие радикальные меры".

Идет, например, писатель по лесу, любуется им, но рисует не одни благостные картины. То он наталкивается на захламленный колхозный лес, то на расточительную порубку, то предоставляет слово лесничему - инженеру леса, которому спустили план лесозаготовок и, к его ужасу, вложили в руку топор, а в то же время держат целые дни в кабинете из-за никому не нужной документации, "возникшей, как гриб, на недоверии человека к человеку".

Писатель встретил на своем пути и города. Конечно, он смотрит на них не глазами деда Антона, признающего одну только жизнь возле земли ("Куда уходят с этих воздухов! Нельзя землю бросать, нельзя золото бросать!"); он с восторгом рассказывает о чудесной технике кольчугинцев, позволяющей тянуть проволоку такого сечения, по сравнению с которой человеческий волос кажется веревкой. Но в то же время он полон гнева на хозяйственников, спускающих неочищенные воды в местные реки, убивающих всякую жизнь в них. Город и деревня в равной мере дают путешествующему писателю материал для размышлений. Прекрасный, гневный и очень дельный очерк посвящен упадку традиционных мастерских промыслов - вышивки гладью (напечатан в "Литературной газете"). В нем с исчерпывающим знанием дела не только рассказано о вырождении промыслов в артелях, вынужденных ради выполнения "валового плана" сажать художниц-мастериц на конвейерную работу, но и подсказаны организационные меры, которые необходимо принять для того, чтобы сохранить старые кадры и их мастерство.

Словом, по родной владимирской земле прошел поэт и гражданин, или, как мы любим говорить на нашем профессиональном языке очеркистов, - публицист. И он дал образцы особой, истинно-художественной публицистики, идущей от образа, от конкретной выразительной оценки - к мысли, к раздумью.

Глубоким пороком лакировочных произведений было, в сущности, отсутствие реального жизненного фона. Их авторы могли изобразить для своих произведений довольно жизненные характеры и ситуации, но, оберегая героев от соприкосновения с подлинной жизнью и ее противоречиями, как бы заставляли их играть свои роли на сцене, в кое-как намалеванных декорациях, нисколько не воспроизводящих жизнь, а отгораживающих от нее. Тем самым они опошляли и героев и ситу-

стр. 82


--------------------------------------------------------------------------------

ацию. В. Солоухину, может быть потому, что он двигался неторопливо и ставил себе целью видеть и поразмыслить над виденным, удалось нарисовать широкий фон реальной жизни. Читатель чувствует чуть ли не в каждом непритязательном эпизоде биение пульса современности. Он писал эти очерки с неизменным ощущением радости и благодарности своей владимирской земле. Он донес это чувство до читателя.

Но, видимо, читатель читателю рознь (эта истина, конечно, не нова!). Сколько ни удивляйся, но именно на его дивно воспетой родине нашлись этакие сухари, которые к свободным, поэтическим очеркам В. Солоухина подошли с критериями захудалого докладчика. Областная владимирская газета "Сталинский призыв" 9 января 1958 года встретила было очерки В. Солоухина восторженно. Но сразу, же нашлись недовольные, газете пришлось поместить 12 января отнюдь не характерное для редакционной почты брюзгливое письмо читателя, в котором автора очерков обвиняли в случайности наблюдений и описанных встреч. Если бы не рецензия Валерии Герасимовой в "Правде", напечатанная как раз в эти дни, то могло бы оказаться, что именно местной печатью В. Солоухин не был признан, как это несколько раньше попыталась сделать с очерками Иванова новосибирская газета. Но поведение новосибирских сельскохозяйственных работников еще можно понять "по-человечеству", - Л. Иванов затронул острые и не-. решенные проблемы, кое-кого задел. А очерки В. Солоухина, как ни погляди на них, - гимн Родине! И нашлись же все-таки люди, готовые навязать свой крайне неквалифицированный вкус газете, читателям, писателю.

Я думаю, что уместно также по этому случаю ополчиться на критерий, с которым в некоторых редакциях толстых журналов стали подходить к очерку. Да, очерк - на грани рассказа и исследования (Горький), но он никогда не претендовал на исчерпание темы. Нельзя подходить к нему, как к какому-то итоговому докладу хозяйственника или председателя месткома. Нелепо возмущаться, что в очерке о жизни районного города не сказано "о кооперации" или "об охране труда". Не надо ждать от него всеобъемлющей оценки событий жизни. Самое существо очерка, в особенности путевого, исключает возможность такого требования. В литературном произведении картина жизни воссоздается, до известной степени, по принципу живописи: важна общая тональность, хорошо выписанные фигуры переднего плана, тогда как целостности композиции нисколько не угрожает беглая обрисовка второстепенных персонажей, для которых порой достаточно одного-двух ярких мазков. В искусстве, правда, нет канонов, которыми талантливый художник не мог бы пренебречь, но можно все же утверждать, что очерки, поставившие своей целью исчерпывающее исследование, непременно выйдут из рамок искусства.

Поэтому архитектоника путевых очерков В. Солоухина, как, впрочем, и всех известных нам примеров из классики этого жанра, причудлива и, может быть, в этом до известной степени ее прелесть. Картины природы перемежаются встречами, рассказами об истории

стр. 83


--------------------------------------------------------------------------------

края; рядом с мимолетным разговором - целая вставная новелла. Таких новелл в книге В. Солоухина немало. Среди них центральное место занимает поэтическое изыскание о Варварино - усадьбе Фета и Аксакова; путники все время ищут ту точку, с которой Репин писал озеро и усадьбу. Варварино с открывшимися о нем материалами современников Аксакова - удачная находка или, скорее, награда писателю за поиск!

Очерк нравов

Из других очерков, напечатанных за последнее время, мне хочется выделить еще одну книжку, вышедшую в так называемой "Библиотечке очерков"1, - "Степняки" Марии Белкиной.

С формальной стороны "Степняки" - книга путевых очерков. Все время читатель следует за автором, объезжающим районы целинных земель, описывающим, казалось бы, только то, что попадает в поле его зрения в процессе путешествия. Однако, если пристальнее вглядеться, несомненно, заметишь, что композиция очерков очень строга и сценки, так "свободно", неприхотливо сменяющие друг друга, подобраны и отобраны с великим тщанием, и каждая стоит на своем месте, так что и передвинуть ее нельзя без ущерба. У каждой свое назначение в постепенном раскрытии того внутреннего сюжета, который характерен для "Степняков", каждая прибавляет какие-то новые черты к образам главных, "сквозных", персонажей очерков. Например, с Зубахой мы знакомимся как с шофером; потом узнаем, что он еще и печник, унаследовавший свой дар от деда, складывавшего печи, как песню, - вдохновенно. Вскоре Зубаха выступает в роли конферансье, балетмейстера и организатора самодеятельности, мечтающего пойти по стопам Игоря Моисеева и разыскивающего повсюду солистку балета вместо ушедшей в декретный отпуск. Тот же Зубаха оказывается героем широко известной эпопеи, когда вдвоем с топографом Костей заплутал в безбрежной степи на тракторе ("глазу зацепиться не за что, закружила степь!") и был обнаружен самолетом только на седьмой день. Зубаха находит в палатке изыскателей железнодорожного пути украденного у него щенка и после некоторых колебаний дарит его детям; он вспомнил: собака у новоселов - верная примета, что люди обживаются на новом месте. Мы еще видим Зубаху влюбленным или теряющимся при виде слез обиженной женщины... Много еще черт и черточек добавляет писательница к образу комсомольца Зубахи по мере того, как разматывается клубок "дорожных" впечатлений. Так же многогранен образ Гречки, олицетворяющего совесть молодежного коллектива,


--------------------------------------------------------------------------------

1 Эту "библиотечку" издает "Молодая гвардия", поставив задачу рассказывать читателю о наиболее примечательных событиях наших дней. До апреля 1957 года вышло семь книжек в два - пять печатных листов каждая. Проблемный очерк представлен "Сибирскими встречами" Л. Иванова, путевой - "Приморской весной" И. Осипова, научно-художественный - "Добрым атомом" Д. Данина, репортаж - А. Злобиным и т. д. Библиотечка, выпуская (по замыслу) десятки книжек в год, должна дать советскому читателю широкое представление о жизни страны.



стр. 84


--------------------------------------------------------------------------------

образы Тимофея Щупа, Сойкина по прозвищу Малышки, Клавы, Варвары. Различные сценки как бы ненарочито раскрывают читателю быт и разные стороны жизни покорителей целины, причем нигде нет и намека на желание писателя "исчерпать" тему - это действительно "эскиз" в том понимании, которое вкладывала в это слово Е. Журбина, "удар кистью в главном направлении, раскрывающий замысел художника"1.

Между прочим, читатель "попутно" узнает, какими лишениями и трудностями сопровождались первые шаги новоселов, что осложняет им жизнь поныне. Он видит, как неоднороден состав новоселов, - ведь приходится сталкиваться и с "любителями снимать пальчиком сметану из маминой крынки с молоком". Читателю становится ясно, что не так-то прям и путь каждого "положительного героя". Вот, например, Костя-топограф, заблудившийся на тракторе с Зубахой; он пал духом, не удержался и съел плитку шоколада - единственный ресурс терпевших бедствие; но испытал муки совести и обрел в себе нравственную силу, день за днем отдавая больному Зубахе всю воду, которая была на тракторе. Между прочим, в тот момент, когда по ходу повествования читатель узнает о героическом событии от Зубахи, он вспоминает, что слышал об этой истории не раз, но ее разукрашивали фантастическими подробностями, то пугающими, то романтическими. Так событие на целине превращается в легенду, так зарождается фольклор.

Целину осваивает молодежь. "Здесь почти каждый влюблен, - пишет Мария Белкина. - Здесь нет леса, или старого парка, или тенистого сада, где можно укрыться от глаз посторонних... и все вопросы решаются в степи, и в любви объясняются, и если поссориться требуется..." В "Степняках" раскрывается и эта сторона жизни молодежи, да и какой писатель, если он честен, посмеет писать о молодежи, ограничиваясь показом помпезной "комсомольской свадьбы"? Вот мы присутствуем при зарождении интереса у Зубахи (пока еще рано говорить о любви!) к девушке из изыскательской партии. Для этой сцены нашлись на палитре М. Белкиной поэтические краски.

"Машина подпрыгивает на кочках. Стайка черных жаворонков взметнулась из-под колес. Мы держим путь на цистерну, а она вдруг растворилась, исчезла в раскаленном, дрожащем воздухе, будто и не было ее, будто это только мираж. А перед нами теперь - как это в сказке говорится, между небом и землей, - сидит дивчина. Одна. Прислонилась к груде камней, косынку белую козырьком на нос надвинула, чтобы солнце не спалило, читает книжку, Тургенева.


--------------------------------------------------------------------------------

1 Пользуюсь случаем, чтобы предупредить возможность неправильного толкования одного абзаца в моей рецензии на книгу Е. Журбиной, напечатанной в N 1 "Вопросов литературы" за этот год. Говоря о бытующем и среди писателей ограничительном взгляде на очерк как на строгое отображение факта, имеющего непременно точный адрес, я назвал в этой связи имя одного из старейших авторов, с успехом работающих в этом жанре, - Б. Агапова. В дальнейшем я употребил не самое точное слово, говоря о том, что в его взглядах чувствуется отзвук старых идей Лефа. Само собой разумеется, я не имел и не мог иметь в виду каких бы то ни было связей Б. Агапова с Лефом.



стр. 85


--------------------------------------------------------------------------------

- Откуда ты здесь? - Та с Полтавы... - Ну, а кто-нибудь, кроме тебя, здесь есть? - А то как же ж?.. Директор, зам, лаборантка, кладовщик. - А где они? - Та туточки!

И она, вскочив, показывает рукой, но ничего не видно вокруг - только небо и степь. Ученическая тетрадь выскальзывает из книжки, и из нее падают какие-то листки. И откуда ни возьмись ветерок, - где он здесь берется, где прячется, не понять, - подхватил листки и понес. Девушка за ними, быстрая, легкая. Юбка в синих цветочках, как пачка, вздулась, ноги стройные, загорелые, словно из бронзы отлитые. Ладная дивчина!

- Вот вам солистка! Хороша? Верно? - говорю я Зубахе, но он отвечает с каким-то деланным равнодушием:

- Ничего особенного...

И видно, врет парень, понравилась! Не могла не понравиться. А она собрала листки и не садится. Стоит во весь рост. Косынку для чего-то развязала, держит над головой, с ветерком играет, за ним поворачивается, чтобы косынка парусом надувалась. Смотрите, мол, какая я есть. Любуйтесь, не жалко. Брови разлетелись, глаза лукавые, карие, с искоркой, губы пухлые, и в них улыбка прячется: что, нравлюсь?!"

А рядом другая, путанная, тяжелая, но такая жизненная история любви двух женщин к Тимофею Щупу. Весь комсомольский коллектив "с безапелляционностью, на которую способна только одна молодежь", принял в этом конфликте сторону Клавы, трогательной, очень юной девчонки, которая в свое время не сумела сказать Тимофею "нет". Тот два-три раза виделся с Клавой, сводил ее в кино, а потом протянул свой паспорт:

- В воскресенье поедем в Атбасар, распишемся... Если не захочешь - верни паспорт, можешь ничего не говорить, просто верни...

Клава паспорт не вернула:

- Он на меня так посмотрел, что сказать "нет" - это все равно, что человека по лицу ударить... И потом зачем так говорить, когда он мне нравится...

С курсов комбайнеров Тимофей прислал ревнивое письмо. Девочка-жена обиделась, не ответила. Кончилось тем, что Тимофей привез с курсов Варвару, молодую женщину, брошенную другим парнем с ребенком. А Клава была уже на сносях, и комсомольцы со всем пылом уговаривали Тимофея, мирили его с Клавой, отбили, казалось бы, от Варвары. Но Тимофей совсем себя потерял. "И ту жалко, и эту жалко, - рассказывал, сокрушаясь, Гречка, - и диви бы он был какой отрицательный человек, гуляка, пропойца, а то ведь лучший наш тракторист, общественник: по всем статьям положительный герой, и вдруг - такое! Да разве так бывает?" Общее комсомольское собра-

стр. 86


--------------------------------------------------------------------------------

ние потребовало от директора, чтобы Варвару уволили, и настояло на своем, как тот ни сопротивлялся, не находя законных оснований для такого вмешательства. Но вот конец этой истории. Ребята собрали денег на билет, взяли машину у завгара, прихватили для солидности еще милиционера Кинисарина - благо свой, комсомолец, - и пришли к Варваре.

"А та плачет, - любит она Тимофея. Второй раз у нее в жизни так получается. Почему, говорит, вы за эту Клавку стеной встали? Чем она такая хорошая? Может, если бы и за меня в свое время кто заступился, и у меня жизнь другая была бы?!"

И расстроенный милиционер, провожая несчастную женщину на поезд, купил ей сверх билета коробку конфет и лимонад, и Тимке "пообещал ребра пересчитать, чтобы не доводил..."

Отметим особенность очерков Марии Белкиной. Они лиричны (заметим: опять лирика! Эта струя живительна в таком "головном" жанре, каким является очерк), но в то же время по-настоящему публицистичны. Здесь у Белкиной есть нечто общее с В. Солоухиным. В рассказе о Тимофее, Клаве и Варваре - большой внутренний подтекст. Но иногда размышления автора прямо вырываются наружу, как это случилось, например, в конце повествования:

"И мне вдруг вспомнилось, как во время Великой Отечественной войны я часто слышала от участников гражданской, от тех, кто делал революцию: "Ну, разве нынче та молодежь, хлипкие стали, вот в наше время..." Или в городе Огалинске, о котором я писала, ветераны первых пятилеток говорили про своих сыновей: "Ну, не та молодежь, совсем не та, вот мы были..." А молодежь-то ведь та, именно та... И в годы войны была и теперь... И мне представилось, как вот эти сегодняшние пареньки, что сейчас спят на улице, будут говорить когда-нибудь завтрашним паренькам: "Разве нынче та молодежь, вот когда мы целину поднимали..."

Но и тогда, когда Мария Белкина рассказывает о юношеской любви, она остается в своей сфере как очеркист. Ведь ее занимает не столько самое зарождение любви и сила чувств (оставим в самом деле эту извечную тему романистам!), сколько вся область человеческих взаимоотношений, в которую властно вторгается это самое интимное по своей природе чувство - любовь. Больше того, если наш современный советский очерк и оскудел, то прежде всего в той его разновидности, которая именовалась ранее "очерком нравов", подымающим важные этические проблемы. А между тем надобность в таких произведениях огромная, и здесь романист, рассказчик и очеркист сообща вершат одно и то же народное дело, наименование которому - "воспитание чувству).

Я думаю, нет другого столь же важного дела в стране, в которой новые огромные пласты молодежи ежегодно приобщаются к среднему и высшему образованию. Мы воспитываем нашу молодежь в духе готовности к подвигу. Это очень хорошо, это приносит свои плоды и на целине, и в антарктических экспедициях, и при разминировании

стр. 87


--------------------------------------------------------------------------------

Курска, и на рядовом пожаре, и вообще - повсюду. Наши подростки мечтают о подвиге, и многие из них, как это показала уже Отечественная война, вырастают героями. Но иной из этих подростков, юношей, в повседневном быту подчас нарушает моральные нормы советского общества...

Мы, литераторы, несем свою долю ответственности за всяческие гримасы быта. Не следует ли расширить круг моральных проблем, о которых мы толкуем в своих произведениях? Очерки М. Белкиной - хорошая запевка, остается только ждать, чтобы ее поддержал целый хор.

Очерк-жанр художественной литературы

Эта статья - писательский отклик на хорошие очерки последнего периода. Автор размышлял о самом дорогом для него: об успехе литературы на участке, который ему всех ближе. Он писал о тех произведениях, которые ему понравились, и только потому, что они понравились и порадовали его прежде всего как читателя. Он не считал необходимым дозировать похвалы, сводя их на нет перечнем недостатков (даже в тех случаях, когда видел их и, может быть, досадовал на автора).

Я предвижу, конечно, возражения - и по существу высказанных мыслей, затронувших ведь не только вопросы литературы, и по характеру оценки отдельных произведений. Тем лучше!

Конечно, я отдал обильную дань собственным художественным вкусам (а как же иначе? ведь не чужими же оценками и взглядами должен руководствоваться критик?). Вероятно, на самом деле, я мог пройти мимо каких-то значительных художественных очерков просто потому, что не прочитал их, или потому, что они не доказывали и не опровергали главной мысли этой статьи.

А мысль эта вкратце сводится к тому, что среди великого разнообразия очерков всех поджанров, которые постепенно выкристаллизовались в советской очерковой литературе, главнейшее, наиболее плодотворное, самое яркое и самое нужное читателю направление - это в подлинном смысле слова художественные очерки, при непременном условии, что они публицистичны в широком плане, то есть представляют собой личное, страстное выступление писателя, его взгляд на жизнь и различные ее стороны, на постоянно возникающие конфликты, на проблемы, требующие решения, по которым и должно создавать крепкое общественное мнение. Такой очерк получает право на жизнь, однако не только в силу важности поднятых тем, но еще и при условии, что он написан мастерски - в отношении композиции, обрисовки характеров, языка.

Истекший год был в этом смысле небесплоден. Напротив! Об этом и говорится в моей статье.

стр. 88