За последние годы Учебно-педагогическое издательство и издательство Московского университета выпустило ряд учебников и учебных пособий по зарубежной литературе XVII-XX веков, а также по отдельным национальным литературам. Некоторые из этих книг уже подвергались обсуждению в нашей печати.

Следует всячески приветствовать создание нескольких параллельных учебников по одному и тому же разделу курса истории литературы, которые могли бы взаимно дополнять друг друга, - трудно рассчитывать, чтобы одна книга, к тому же ограниченная по объему, могла полностью удовлетворить студентов. Да и для лекторов, в особенности молодых, разнообразные учебники, отражающие научный и педагогический опыт разных авторских коллективов, могут оказаться ценным подспорьем, разумеется, если они написаны на уровне современной советской науки о литературе.

Книга С. Артамонова и З. Гражданской является первым опытом учебного пособия по данной эпохе после учебника проф. Ф. П. Шиллера, вышедшего более двадцати лет назад.

Сразу же следует сказать, что, несмотря на сравнительно небольшой объем (30 печ. л.), авторам удалось включить в состав книги почти всех наиболее значительных писателей XVIII века и пополнить обычную картину европейского Просвещения новыми главами - о польской, болгарской, сербской, чешской, венгерской и румынской литературах. Совершенно естественно, что уровень требований, предъявляемых к различным отделам книги, не может быть одинаковым. Английские, французские немецкие и итальянские главы опираются на большой и во многом плодотворный опыт научного исследования и преподавания. Главы, посвященные литературам демократических стран, являются в некотором роде "первыми ласточками".

Главы эти носят обзорный характер ив целом соответствуют поставленной задаче - познакомить студентов с общей картиной развития литературы в XVIII веке в странах Восточной Европы. В ряде случаев авторам удается дать вполне четкое представление и об отдельных, наиболее выдающихся писателях. Как правило, главы эти написаны хорошим, ясным языком. Возражение вызывает лишь неоправданный разнобой в охвате литературных явлений: так, сербская глава начинается с характеристики народного эпоса, восходящего к событиям XIV века (битва на Косовом поле), тогда как во всех остальных главах авторы ограничиваются литературой XVIII века. Так или иначе введение этих глав является, несомненно, положительным моментом учебника.


--------------------------------------------------------------------------------

С. Д. Артамонов и З. Т. Гражданская, История зарубежной литературы XVIII века, Учпедгиз, М. 1956, 488 стр.



стр. 179


--------------------------------------------------------------------------------

В разделах, посвященных английской, французской и немецкой литературам эпохи Просвещения, наиболее удачными представляются главы о Дефо, Свифте, Фильдинге (автор З. Гражданская), Лесаже и Монтескье (автор С. Артамонов). Эти главы содержат необходимую сумму фактических сведений и вполне убедительный анализ таких важных для данного раздела курса произведений, как "Путешествия Гулливера", "Робинзон Крузо", "Персидские письма", "Жиль Блаз" и др. Авторы владеют материалом и излагают его в соответствии со своей продуманной концепцией творчества того или иного писателя.

Менее удачны главы, посвященные английскому сентиментализму и развитию английской драмы XVIII века1. Характеристика поэтов-сентименталистов дается преимущественно в отрицательном плане и, по существу, сводит на нет значение этого направления в истории английской литературы (об общеевропейском значении английского сентиментализма не сказано вообще ни слова). Неровность качества отдельных глав - вещь сама по себе неизбежная в большом учебнике, где далеко не все разделы являются прямой специальностью его авторов. Гораздо хуже то, что эта неровность ощущается в самом построении книги, в отсутствии единого продуманного плана изложения. Это относится прежде всего к вводным главам, предваряющим каждую из национальных литератур.

Наиболее удачным и соответствующим своему назначению является введение к французскому разделу (автор С. Артамонов). Оно строится на общих проблемах, дает социально-исторический обзор эпохи, характеристику философских, политических, исторических, экономических и эстетических взглядов французских просветителей и суммарное изложение основных явлений литературы XVIII века. Совершенно иначе построены немецкое и английское введения, принадлежащие тому же автору. В английском введении вслед за историческим обзором дается относительно пространная характеристика философии (около четырех страниц), вполне уместная в учебнике по литературе XVIII века. В немецком введении и во всем разделе немецкой литературы философия почему-то полностью отсутствует. Не упомянут ни самый факт развития классической немецкой философии конца XVIII века, ни имена крупнейших философов - например, Канта, имеющего прямое отношение к философским и эстетическим взглядам Шиллера.

Далее, в английском введении идет ряд маленьких очерков об отдельных писателях, которым в дальнейшем посвящены самостоятельные монографические главы. Эти очерки представляют как бы конспект последующего изложения, ничего нового к нему не добавляющий.

В немецком введении принцип тот же, но так как самостоятельных монографических глав всего три (Лессинг, Шиллер, Гёте), то создается хронологическая черес-


--------------------------------------------------------------------------------

1 Отметим отдельные досадные упущения: следовало упомянуть, что "Оперу нищих" Гэя (о которой говорится относительно подробно) дважды обработал замечательный прогрессивный немецкий поэт нашего времени Вертольт Брехт в своей "Трехгрошовой опере" и "Трехгрошовом романе". Такое сближение с современностью, когда оно не притянуто за волосы, а покоится на фактах, несомненно, оживило бы изложение. Комедия Гольдсмита "Она смиряется, чтобы победить" широко известна советскому зрителю: она ставится во многих театрах под другим названием - "Ночь ошибок" (или "Ошибки одной ночи"), но в учебнике проходит неузнанной, поскольку о содержании ее ничего не говорится, а приведенное здесь название никогда не фигурирует в русских переводах.



стр. 180


--------------------------------------------------------------------------------

полосица: характеристика периода "Бури и натиска", нигде более не повторяющаяся, предшествует монографической главе о Лессинге. Исторический процесс литературного развития оказывается, таким образом, смещенным и как бы вывернутым наизнанку.

Наконец, итальянское введение (автор З. Гражданская) по своему плану и содержанию резко отличается от всех остальных: оно начинается с чрезмерно далекого исторического экскурса (вплоть до 1293 года - эпохи Данте!) и дает совершенно ненужный в учебнике XVIII века подробный обзор культуры Возрождения и литературы XVII века. Характеристика собственно Просвещения отсутствует (даже самое слово не фигурирует в этой вводной главе, а в двух последующих - только в связи с французским Просвещением), так что остается неясным, было ли в Италии вообще Просвещение? Не упомянут даже такой крупнейший итальянский мыслитель этой эпохи, как Дж. Вико, а об Альфиери говорится один раз - в придаточном предложении!

Изображение историко-литературного процесса в учебнике лишено внутреннего единства. Непроницаемая стена отделяет одну страну от другой, нередко и разных писателей одной страны. Большие историко-литературные проблемы, которые надлежало решать на материале всех рассматриваемых литератур, ставятся изолированно - а ведь речь идет о XVIII веке, об эпохе, когда впервые складывается понятие "мировой литературы", когда растет плодотворное культурное общение между народами.

Общая социально-историческая и идеологическая характеристика Просвещения не спасает положения. У читателя создается впечатление, будто сентиментализм был только в Англии, классицизм только во Франции и Италии, а значение Руссо ограничивается только Францией эпохи первой буржуазной революции. Немецкие же писатели вообще стоят сами по себе, вне каких-либо литературных связей, течений, отношений - национальных и мировых.

С этим тесно связан второй крупный недостаток книги - отсутствие динамики историко-литературного процесса. Как бы хорошо ни были написаны монографические главы об отдельных писателях, они неизбежно останутся островками, очерками, повиснут в воздухе, превратятся в своего рода "медальоны", "литературные силуэты", если они не будут связаны внутренней последовательностью и борьбой литературных направлений. А ведь, как известно, всякий силуэт верен, пока верно падает освещение - в противном случае возникает искаженное изображение, одни черты выступают в уродливо преувеличенном виде, другие почти совсем стираются.

Целый ряд глав, посвященных писателям с противоречивым и сложным мировоззрением и творчеством, предстает в таком искаженном свете. О них можно сказать словами самого учебника по поводу героев Дефо и Свифта: "Характер человека... статичен, дан без развития и борьбы противоречий" (стр. 19). Это относится в первую очередь, к главам о Руссо, Шиллере, Гёте, Гоцци, до известной степени Бомарше.

В последнем случае автор (С. Артамонов), несомненно, отдал дань своим субъективным научным интересам и пристрастиям, создав чересчур "иконописный" - образ Бомарше.

Гоцци, напротив, изображен З. Гражданской сплошь черными красками. У читателя возникает справедливое недоумение: зачем было посвящать ему одну из двух итальянских глав, если он был таким плохим и реакционным писателем? И остается непонятным, чем объясняется живучесть его пьес, в частности и на советской сцене (достаточно напомнить постановку "Принцессы Турандот" в театре имени Вахтангова, которая вошла в историю советского театрального искусства, но почему-то не упомянута в учебнике!). Общие фразы о том, что Гоцци обращался к народным источникам,.

стр. 181


--------------------------------------------------------------------------------

"и это спасло его от забвения" (стр. 423), ничего не объясняют, - в ходе изложения не раскрыто, что это за источники, что именно почерпнул из них Гоцци и как это было осмыслено им.

Недостаточный анализ художественного мастерства писателя чувствуется не только в главе о Гоцци, но и в ряде глав французского и немецкого разделов (большинство английских глав написано в этом смысле более удачно). Так, вряд ли можно согласиться с тем, что в учебнике по литературе в главе о Руссо из двадцати страниц только четыре отведено на изложение (именно изложение, а не анализ!) его художественных произведений. При этом небольшой параграф, претендующий на обобщение и носящий подзаголовок "Художественные особенности прозы Руссо", строится исключительно на "Новой Элоизе". Вслед за ним идет новый параграф под заглавием "Эмиль", - таким образом этот роман как бы намеренно выносится за пределы художественного творчества Руссо.

В главах о Вольтере, Дидро, Лессинге, Шиллере и Гёте пересказ содержания фактически подменяет литературный анализ произведений. В некоторых случаях обобщающая характеристика находится в прямом противоречии с конкретным материалом, призванным ее подтвердить и проиллюстрировать. Так, на стр. 248 говорится, что в прозаических новеллах Дидро "веселая, задорная манера изложения глубочайших философских мыслей увлекает читателя, заражая его духом бодрости и оптимизма, присущим всем просветителям". Вслед за этим автор (С. Артамонов) дает изложение глубоко трагической (и по содержанию и по тону) повести "Монахиня" и проникнутого мрачным сарказмом диалога "Племянник Рамо". Трудно представить себе произведения, к которым менее подходила бы приведенная выше характеристика! Априорно принятое положение о "духе бодрости и оптимизма, присущем всем просветителям" курсив здесь и ниже наш. - Н. С), заставляет автора главы идти наперекор истине. Да и само это утверждение представляется чересчур обобщенным и категоричным, если вспомнить хотя бы вольтеровского "Кандида"!

Желание во что бы то ни стало привести всех писателей одного просветительского лагеря "к общему знаменателю" приводит к стиранию индивидуальных различий не только в области художественного творчества, но и в области идеологии. Взяв в качестве своеобразного идеологического эталона Дидро - наиболее последовательного материалиста среди просветителей, - С. Артамонов всячески стремится приблизить к нему остальных. Это приводит его к чересчур категоричным оценкам и явным противоречиям.

Так, на стр. 206 - 207 читаем о философских взглядах Вольтера: "Он был материалистом, правда, недостаточно последовательным. Вслед за Локком и Ньютоном он признавал существование материи. Однако перед ним вставала дилемма; или признать материю первичной, рожденной из самой себя, то есть вечной, или допустить, что она создана каким-то высшим существом- богом. Вольтер склонился ко второму... Отсюда идет философская религия Вольтера - деизм. Мир создан богом".

Но ведь признать существование материи еще не значит быть материалистом. Ведь и различные идеалистические философские системы признают существование материи, они отрицают "только" ее первичность, ее примат! Напомним, что еще Герцен строго разграничивал "робкий деизм Вольтера и Руссо" и материализм Гольбаха и Дидро1.


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. А. И. Герцен, Собр. соч. в 30-ти томах, изд. АН СССР, т. 2, стр. 207.



стр. 182


--------------------------------------------------------------------------------

Еще более сбивчиво излагаются философские взгляды Руссо: "Руссо возражал против материалистических учений своих современников-просветителей, однако сам был недалек от материализма в понимании природы. Глубокий мыслитель, он правильно нащупывал дорогу к материализму, но недостаточность знаний, накопленных тогдашней наукой, метафизичность материализма XVIII столетия помешали ему безоговорочно примкнуть к материализму в философии" (стр. 263). Остается только объяснить, почему та же самая "недостаточность знаний" не помешала другим просветителям - Дидро, Гольбаху, Гельвецию - примкнуть к материализму. Видимо, дело не только в особенностях материализма XVIII века, но и в самом Руссо, в его собственных философских взглядах. Далее, на той же странице читаем: "В этих утверждениях Руссо идет еще с материалистами. Но дальше начинаются его колебания, сомнения и идеалистические выводы. Как и Вольтер, он приходит к деизму". Значит, в главе о Вольтере деизм был только "непоследовательным материализмом", а в главе о Руссо тот же деизм приводит к "идеалистическим выводам". Как это понять?

Зато ниже дается, на наш взгляд, чересчур суровая оценка учения Руссо: "Рассуждения Руссо о человеке идеалистичны. В них много благородной романтики, но мало здравого смысла..." (стр. 265).

Но ведь вера в исконную доброту человеческой природы была могучим оружием в борьбе с церковной идеей первородного греха! Учение Руссо призывало бережно воспитывать эти зачатки добра, оно явилось основой для глубоко гуманистической и демократической системы воспитания, созданной Руссо, которая не утратила своего значения и в наши дни. Стоит ли так решительно и безоговорочно осуждать ее с позиций "здравого смысла"?

Упрощение и схематизация идейного и творческого пути Руссо сказываются и в изложении его разрыва с энциклопедистами (стр. 270 и др.). С. Артамонов тщательно обходит этот "острый угол". Между тем реальная картина идеологической и литературной жизни Франции, даже в рамках единого лагеря просветителей, выглядела отнюдь не так мирно и идиллично, как это представлено в учебнике.

Незаслуженно мало места уделено "Исповеди". Она используется главным образом как иллюстративный материал для изложения биографии Руссо. О самом романе сказано всего десять строк, две из которых содержат указание, что он был начат в Англии и закончен во Франции (но нигде не упоминается, что он был издан посмертно). Нигде не рассматриваются художественные особенности "Исповеди", положившей начало совершенно новому типу автобиографического романа, построенного на тончайшем психологическом анализе. Ничего не говорится об огромном значении "Исповеди" для литературы XIX века, и притом не только для французской1.

Крайне симптоматичным для направления и установок учебника является то, что в главе о Руссо (как, впрочем, и во всей книге) отсутствует самое слово "руссоизм", как отсутствует вообще понятие школы или литературного направления. В главах о


--------------------------------------------------------------------------------

1 А ведь студентам факультетов русского языка и литературы, для которых предназначается учебник (как указано в аннотации), небезынтересно было бы узнать, например, об отношении Льва Толстого к "Исповеди" и ее автору. Право же, это было бы важнее, чем приводить такую "содержательную" запись из дневника Л. Толстого, какую читаем в главе о Бомарше: "Видел "Севильского цирюльника". Славно" (стр. 285). Речь идет, как можно судить из контекста, даже не о самой пьесе Бомарше, а об опере Россини.



стр. 183


--------------------------------------------------------------------------------

Гёте и Шиллере, например, мы не встретим такого прочно укрепившегося в литературоведческой науке понятия, как "веймарский классицизм". Дело здесь, конечно, не только в термине. Пути двух величайших немецких классиков изображены в учебнике как две параллельные, нигде не пересекающиеся линии. Закономерность той эволюции, которую проделали Гёте и Шиллер в один и тот же период и в одних и тех же условиях немецкой действительности, общие и различные черты того идейного кризиса, -который они пережили в свой веймарский период, эстетическая система, сложившаяся в процессе их близости и совместной работы, - словом, все то, что обычно вкладывается в понятие "веймарский классицизм", отсутствует в учебнике. Веймар становится географическим понятием.

Указанные выше принципиальные недостатки учебника с наибольшей силой сказались в немецком разделе, изобилующем к тому же серьезными фактическими ошибками. Здесь, по сути дела, все вызывает серьезные возражения: и расположение материала, и истолкование отдельных авторов и произведений, и полное отсутствие перспективы историко-литературного развития.

Так, в высшей степени сомнительна постановка главы о Шиллере перед главой о Гёте, который вступил в литературу на пятнадцать лет раньше и своей деятельностью в период "Бури и натиска" определил во многом пути и направление этого литературного течения, между тем как Шиллер выступил уже на исходе этого движения, в известной мере как его наследник.

Глава о Лессинге почти не содержит самостоятельного анализа материала, - он заменен обильными и по преимуществу иллюстративными цитатами из книги Чернышевского о Лессинге - классической, но имеющей все же столетнюю давность.

Крайне неполно дана характеристика "Бури и натиска". Незаслуженно мало места уделено Гердеру. Ни слова, например, не сказано о роли Гердера в изучении фольклора славянских и прибалтийских народов, с которым он впервые познакомил западноевропейских читателей благодаря своим прекрасным переводам.

Гердер совершил переворот в понимании национального и исторического своеобразия, в частности в признании высокой эстетической ценности культуры "малых" "ародов, к которым даже наиболее передовые просветители относились с пренебрежением. Об этом говорится в одной общей фразе, которая ничего не раскрывает.

Есть в немецком разделе и прямо ошибочные формулировки: "Немецкий просветительский театр ближе подошел к реалистической системе Шекспира ("Гёцфон Берлихинген", "Эгмонт" Гёте, "Валленштейн", "Мария Стюарт" Шиллера")" (стр. 318). Если обе пьесы Гёте являются действительно приближением к шекспировской манере, то в отношении "Валленштейна" это можно принять лишь с большими оговорками (и только о первой части трилогии), а к "Марии Стюарт" эта характеристика совсем неприменима: как известно, Энгельс в своем письме к Лассалю по поводу его драмы "Франц фон Зикки'нген" прямо противопоставлял шиллеровскую манеру шекспировской! Дело здесь не только в том, что С. Артамонов забыл о существовании этого классического документа марксистской эстетики (ниже нам еще придется вернуться к этому), но в том, что ошибочность самого метода неизбежно должна была привести его к этому противоречию с высказыванием Энгельса. Если бы он проследил творческую эволюцию Шиллера и Гёте в рамках литературных движений их времени, в рамках историко-литературного процесса, если бы в учебнике был поставлен вопрос о разнице между периодом "Бури и натиска" и "веймарским классицизмом" - тогда объединение в одной формуле таких различных по идейным и художественным принципам произведе-

стр. 184


--------------------------------------------------------------------------------

ний, как "Гёц фон Берлихинген" и "Мария Стюарт", стало бы совершенно невозможным.

Еще большее недоумение вызывает характеристика, данная С. Артамоновым историческому Гёцу фон Берлихингену в связи с изложением драмы Гёте: Мужественная фигура средневекового революционера вдохновила поэта" (стр. 360)."В 1524 - 1525 годах крестьянское движение выливается во всеобщее восстание - Великую крестьянскую войну, выдвинувшую талантливых руководителей народного движения: Томаса Мюнцера, Франца фон Зиккингена, Гёца фон Берлихингена" (стр. 361). Итак, тот, кого Маркс (в той же переписке с Лассалем) назвал "жалким субъектом", оказывается, с точки зрения С. Артамонова, мужественным революционером и талантливым руководителем народного движения! Напомним, что и по поводу Зиккингена и Гуттена Маркс говорит, "что они в своем воображении были революционерами (последнего нельзя сказать о Гёце)"1.

Только чрезмерно суммарным представлением о Великой крестьянской войне можно объяснить объединение под одним эпитетом "талантливый" подлинного вождя народных масс Томаса Мюнцера и имперских рыцарей, "представителей гибнущего класса", как их назвал Маркс, отстаивавших свою феодальную независимость. Замыкающая этот абзац цитата из Энгельса, на которой, видимо, основывался С. Артамонов в своей характеристике исторического Гёца, дается в старом, неточном переводе, ныне исправленном. Во 2-м издании вместо слов: "драматическое восхваление памяти революционера" читаем: "в драматической форме отдал дань уважения памяти мятежника"2. Это большая разница.

Мы имеем здесь дело с методологически ошибочным подходом к литературному произведению: вместо того чтобы критически раскрыть гётевское понимание Великой крестьянской войны, показать, в чем ограниченность этого понимания, и объяснить его, исходя из общественной и идеологической обстановки конца XVIII века, - автор главы прямо отождествляет драму Гёте с изображаемой в ней исторической действительностью, героя Гёте - с историческим Гёцом. Ни слова не сказано и о той переработке, которой подверглась драма, о том, что Гёте изъял из второй редакции наиболее революционные сцены.

Изложение "Фауста" состоит из подробного пересказа (а иногда просто перечня сцен обеих частей). На стр. 375 сказано только, что Гёте работал над "Фаустом" более шестидесяти лет (без дат). Но как это отразилось на замысле трагедии, какую эволюцию она пережила за столь долгий период - об этом не сказано ни слова.

Неудачно дан роман Гёте "Вильгельм Мейстер"; из него выбран почему-то один-единственный эпизод (начальный), отнюдь не играющий центральной роли в замысле романа. Самое же главное - внутренний рост и воспитание героя под влиянием сложных жизненных отношений и окружающей среды - никак не отражено в изложении, об этом говорится лишь в нескольких общих фразах, не подкрепленных конкретным анализом материала.

При сопоставлении различных отделов книги (даже написанных одним автором) бросается в глаза отсутствие единых продуманных методических установок и принципов, о котором говорилось выше в связи с вводными главами. Так, при разборе "Орлеанской девственницы" Вольтера (стр. 214) автор подробно останавливается на при-


--------------------------------------------------------------------------------

1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, 1947, стр. 111.

2 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, изд. 2-е, т. 2, стр. 562.



стр. 185


--------------------------------------------------------------------------------

чинах и ходе событий Столетней войны, хотя поэма Вольтера отнюдь не ставит задач исторического изображения эпохи, а преследует чисто сатирические цели. В главе же, посвященной Шиллеру - его историческим драмам "Валленштейн" и "Вильгельм Телль", анализ соответствующих исторических эпох полностью отсутствует.

Об исторической основе "Валленштейна" говорится только, что "Шиллер изобразил исторические события, происходившие в Германии в начале XVII столетия, в эпоху Тридцатилетней войны", и что "Валленштейн - действительное историческое лицо, полководец, бывший на службе австрийского императора Фердинанда II" (стр. 347). Эта справка недостаточна, - смысл драмы не может быть понят без предварительной характеристики мрачной эпохи Тридцатилетней войны. Ярким свидетельством тому служит фраза: "Во имя умиротворения страны, избавления ее от иноземных захватчиков, объединения всех немцев в едином и крепком государстве, во имя счастья и процветания родины действуют воины, сражающиеся под знаменем Валленштейна" (стр. 347). Но ведь вся первая часть трилогии, "Лагерь Валленштейна", дающая картину разлагающейся наемной армии Валленштейна, посвящена одной исторической проблеме-трагедии немецкого народа, раздираемого внутренней войной феодальных князей. В этой войне Валленштейн выступает во главе католической армии, представлявшей интересы наиболее реакционных немецких князей. Солдаты Валленштейна откровенно говорят, ради чего они воюют: одни - ради грабежа мирных жителей, разбоя и легкой наживы, другие - ради иллюзии личной "свободы", которая остается недосягаемой для простых людей в гражданском сословии, тогда как в армии они могут, хотя бы ценою риска для жизни, "почувствовать себя человеком и не дать ездить на себе". Поэтому они прямо заинтересованы в продлении войны, и преданность их Валленштейну основывается именно на том, что он разрешает им безнаказанно грабить мирное население.

Далее, о каких "иноземных захватчиках" идет здесь речь? Шиллер неоднократно подчеркивает, что "враги", то есть протестантские войска, возглавляемые шведами, лучше обращаются с населением, не мародерствуют и не насильничают, как "своя", католическая армия Валленштейна. Если это и не вполне соответствует исторической действительности (обе армии достаточно бесцеремонно грабили мирных жителей) и объясняется субъективной точкой зрения Шиллера, то это следовало специально оговорить, ноне приписывать драме смысл, прямо противоположный намерениям поэта.

В связи с этой искаженной концепцией исторической действительности и замысла драмы совершенно неверно истолкована и ее развязка: "Валленштейн погибает... от руки своего же офицера, убившего его ради избавления родины от новых бед" (стр. 349). Ничего похожего: Валленштейн погибает от руки честолюбивого офицера-наемника, ирландца Бутлера, которого агенты императора сумели убедить будто Валленштейн препятствует его продвижению в чине. Это акт личной мести со стороны человека, для которого Германия не является и не может быть родиной.

В распределении материала учебника нередко дают себя чувствовать субъективные интересы и симпатии авторов. Так, Бомарше отведены те же двадцать две страницы, что и Шиллеру, и в полтора раза больше места, чем Лессингу, на долю которого досталось всего четырнадцать страниц! Такая диспропорция вряд ли соответствует объективному удельному весу этих писателей и степени сложности излагаемого в этих главах материала.

Глава о Бомарше изобилует ненужными биографическими подробностями (ср., например, стр. 277). Слишком много внимания уделено второстепенным, ныне забытым

стр. 186


--------------------------------------------------------------------------------

вещам, потерявшим для современного читателя всякий интерес, - так, пересказ оперы "Тарар" занимает три страницы - столько же, сколько "Разбойники" Шиллера, между тем как для "Марии Стюарт" не нашлось ни строчки!

Произвольно и бессистемно даются в книге русские связи и судьба отдельных авторов и произведений в России. В некоторых случаях они даны с ненужными подробностями, в других - отсутствуют действительно необходимые указания. Неужели студенту так уж необходимо и интересно знать, кем и когда была переведена на русский язык второстепенная и плохая пьеса Бомарше "Евгения"? Между тем в главе о Шиллере отсутствует упоминание о замечательных переводах Жуковского (баллад и "Орлеанской девы", которая тут же цитируется), прочно вошедших в золотой фонд русской поэзии (З. Гражданская отдала должное Жуковскому, сославшись на его переводы и английских сентименталистов).

Той же печатью субъективного произвола отмечен и отбор высказываний русских революционных демократов. Так, все в той же главе о Бомарше приводятся две пространные цитаты из Герцена по поводу "Преступной матери" - вещи слабой, знаменующей спад творческой силы и революционного пафоса Бомарше. Но отсутствует действительно блестящая, ставшая классической характеристика буржуазии в ее исторической эволюции, воплощенной, по мнению Герцена, в образе Фигаро. И это не случайно: характеристика эта раскрывает те оборотные стороны буржуа, которые таятся в образе Фигаро и до некоторой степени были присущи и его создателю - самому Бомарше. Но как раз эти стороны С. Артамонов замалчивает в своем анализе.

Бросается в глаза неряшливость и пестрота библиографических ссылок: на стр. 21 (Введение к английской литературе, автор С. Артамонов) цитируется Собрание сочинений Белинского, ч. II, М. 1861 (неужели не нашлось более нового издания?), на стр. 72 (глава "Ричардсон", автор З. Гражданская) - Белинский, Избранные сочинения, т. II, - без года и без указания количества томов, на стр. 128 (глава "Сентиментализм" З. Гражданской) - Белинский, Полное собр. соч., под ред. Венгерова, 1917.

Ссылки на Герцена (на стр. 210, 256, 295, 355) также даются по разным изданиям (иногда неточно описанным) - в главах одного автора, С. Артамонова.

Кроме ссылок на классиков марксизма, на русских революционных демократов и на переводные издания рассматриваемых писателей, в учебнике имеются ссылки на иностранные источники. Нужно ли это в учебнике, предназначенном для специалистов по русской литературе? А если нужно, то такой подбор ссылок должен быть методически продуман, обоснован и грамотно оформлен.

Так ли уж необходимо в учебнике по истории литературы (а не истории философии) ссылаться на трактат Юма в подлиннике (стр. 108)? И почему выбор пал именно на Юма, а, скажем, не на Локка? Если учесть, что в том же английском разделе в подстрочном примечании поясняется (очень кратко и неточно), кто такие пуритане (стр. 23) то, видимо, автор рассчитывает на слишком широкий диапазон читателей - от человека, незнакомого с элементарным курсом всеобщей истории, до специалиста, который сможет и захочет читать в подлиннике английских философов XVIII века!

Небрежность в цитировании особенно ярко сказалась в следующем примере: на стр. 168 (введение к французскому разделу) приводится письмо Вольтера к Руссо по поводу его первого трактата. На стр. 268 (глава о Руссо) приводится та же цитата, но... в другом переводе!

В учебнике имеется ряд фактических ошибок: фамилия жены Шиллера не Лангенфельд, а Ленгефельд, трагедии стиля барокко (прим. на стр. 308) писал Лоэнштейн,

стр. 187


--------------------------------------------------------------------------------

а не Лагенштейн, Руссо жил на улице Платриер, а не Платьер (стр. 262). Все эти имена и названия можно было бы и не приводить, но если уж приводить, то в правильной форме. На стр. 339 (в изложении "Заговора Фиеско") читаем: "...убийца и вор Мавр, который..." По-видимому, автор полагает, что мавр - имя собственное. А ведь этому персонажу (хотя и второстепенному) принадлежит знаменитое изречение, ставшее крылатым: "Мавр сделал свое дело, мавр может уходить". Герой "Минны фон Барнхельм" Лессинга не барон, а майор. На стр. 292 мы с изумлением узнаем, что у Вольтера есть книга "Век Людовика XII", а на стр. 334 сталкиваемся с еще более поразительным фактом: "В эти годы он (Шиллер. - Н. С.) усиленно занимается историей, пишет "Историю отпадения соединенных Нидерланд" ("История Тридцатилетней войны")" (???).

На стр. 232 говорится, что янсенисты были протестантской сектой. На самом деле они были католиками, хотя и находились в частичной оппозиции к официальной церковной доктрине. На стр. 44 сказано, что реформация началась с опубликования Лютером библии в немецком переводе. Неверно: началом реформации принято считать первое выступление Лютера в Виттенберге (1517) с его 95-ю тезисами против католической церкви. На стр. 224 говорится, что Палиссо преследовал Вольтера. Неправильно: Палиссо не только не преследовал Вольтера, но заискивал перед ним, надеясь опереться на его авторитет в своих нападках на других просветителей.

Неправильно цитируется конец "Вертера": "Бутылка вина была едва начата, на столе лежала раскрытой "Эмилия Галотти", - так кончается роман Гёте" (стр. 367). На самом деле роман кончается на полстраницы позже знаменательной фразой: "Гроб несли мастеровые. Никто из духовенства не сопровождал его".

Подобные примеры можно было бы умножить. Все эти погрешности носят, казалось бы, чисто внешний характер, но в учебном пособии они далеко не безобидны - они приучают студента к неряшливости, к неточному, приблизительному цитированию, наконец, сообщают просто неверные фактические сведения.

В заключение следует сказать несколько слов о стиле учебника. Он чрезвычайно неровен. Наиболее "благополучными" являются и в этом отношении главы о Дефо, Свифте, Фильдинге. Они написаны понятным, простым языком, без излишнего псевдонаучного педантизма и безвкусных банальностей, которые в изобилии встречаются в немецких главах. Чего стоит, например, такое изложение "Вертера" (стр. 367): "Лотта уговаривает юношу уйти, найти другую женщину, забыть ее (?), стать мужчиной, взять себя в руки. (В глубине души она хотела бы, чтобы он остался около нее.)". В пересказе "Заговора Фиеско" говорится: "Преступный замысел раскрыт, но и это не влечет за собой наказания зарвавшегося негодяя" (стр. 338).

Порой режет ухо утомительное однообразие выражений: так, на протяжении одной страницы (159 - 160) о просветителях говорится, что они "выступили на штурм прежде всего идеологических основ феодализма", "все в Энциклопедии просветителей было проникнуто идеей штурма отжившей, насквозь прогнившей феодальной системы", "просветители штурмовали феодальную систему". Об идеях Руссо сказано, что "они содержат в себе горючий материал революции" (стр. 262). "Мемуары" Бомарше тоже "содержали в себе горючий элемент надвигающихся революционных событий" (стр. 282), а так как пятью строками ниже упоминается, что они были сожжены по решению суда, эта претенциозная метафора приобретает комически буквальный характер.

Рассмотренные выше удачи и недочеты учебника С. Артамонова и З. Гражданской весьма поучительны. Они наглядно показывают, что в тех случаях, когда авторы учитывают достижения советской науки о литературе, им удается создать отдельные

стр. 188


--------------------------------------------------------------------------------

главы и очерки, которые могут оказать реальную помощь студенту в его работе. Там же, где имеют место, с одной стороны, субъективные оценки и упрощенно одностороннее толкование материала, с другой - недостаточная осведомленность авторов в некоторых вопросах, - результат получается, к сожалению, обратный. Наше литературоведение располагает в настоящее время широкими возможностями для создания хорошего учебника, отвечающего растущим запросам советского студенчества. Следует со всей ответственностью подойти к решению этой важной и неотложной задачи.

стр. 189