Среди ряда учебных пособий по зарубежной литературе, появившихся за последние годы, заслуживают серьезного внимания два небольших выпуска, посвященных западноевропейской литературе XVIII века, изданные Горьковским государственным педагогическим институтом имени М. Горького для студентов-заочников.

Авторы поставили перед собой задачу в ясной, доступной форме рассказать об основных явлениях литературы Просвещения в Англии и Германии. Эти два раздела, однако, представлены неравноценно.

Наибольший интерес представляет выпуск 1957 года, включающий общее введение в историю литературы XVIII века и характеристику выдающихся английских писателей этой эпохи: Дефо, Свифта, Ричардсона, Фильдинга, Смоллета, Шеридана, Бернса.

И. Финкельштейн, автор "Введения", четко и выразительно характеризует основные черты идеологии Просвещения, важнейшего этапа в развитии западноевропейской культуры после эпохи Возрождения. Автор опирается в этой характеристике на известные положения К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина. Заслуживает внимания обращение автора к работам Г. В. Плеханова, которые нередко остаются вне поля зрения наших литературоведов. А между тем Г. В. Плеханов посвятил ряд исследований XVIII веку. Здесь можно было бы обратиться не только к работе "К вопросу о развитии монистического взгляда на историю", на которую ссылается автор, но еще в большей степени к главам о Гольбахе и Гельвеции в "Очерках по истории материализма", где дается блестящая характеристика мировоззрения просветителей XVIII века.

Суммарно охарактеризовав западноевропейскую литературу XVIII века в целом, И. Финкельштейн далее переходит к конкретным явлениям английской литературы и правильно, опираясь на работы советских литературоведов, намечает основные этапы развития литературы в этой стране.

Другая вводная глава - к разделу, посвященному литературе немецкого Просвещения, - вызывает ряд возражений. З. Либинзон оперирует некоторыми установив-


--------------------------------------------------------------------------------

З. Либинзон, Лекции по зарубежной литературе XVIII в. Немецкая литература XVIII в., Горький, 1955; 122 стр. (переиздано в 1957 году в Москве Учпедгизом: З. Либинзон, Учебное пособие по истории зарубежной литературы XVIII века. Немецкая литература, 140 стр.); З. Либинзон, И. Финкельштейн, Лекции по зарубежной литературе XVIII века. Английская литература, Горький, 1957, 162 стр.



стр. 189


--------------------------------------------------------------------------------

шимися в нашем литературоведении понятиями и положениями, однако нередко вульгаризирует их, упрощенно излагая историко-литературный процесс в Германии.

Приведя высказывание К. Маркса о том, что "добрая воля Канта вполне соответствует бессилию, придавленности и убожеству немецких бюргеров", З. Либинзон распространяет эту характеристику на всю немецкую просветительскую литературу XVIII века, не замечая, что этому противоречат приведенные им в следующем абзаце слова Ф. Энгельса о "великой эпохе немецкой литературы" (стр. 8). Обращаясь к идее воспитания гармонической личности, автор также считает, что "в этом с наибольшей силой сказалась бюргерская ограниченность немецких просветителей" (стр. 7). Слов нет, проповедь воспитания отражала черты исторической ограниченности Германии. Но ведь в этом была и другая сторона - пафос утверждения человеческого достоинства, высокий просветительский гуманизм Гёте и Шиллера.

Так же односторонне-упрощенно З. Либинзон говорит здесь о положительном герое немецкой литературы (стр. 7). Вместо постановки вопроса о сложном и противоречивом раскрытии положительных идеалов в программном герое XVIII века автор указывает лишь на слабость положительных образов немецкой литературы той поры. Едва ли можно согласиться с такой трактовкой образов Карла Моора, Вильгельма Телля или Фауста.

Проблема положительного героя в литературе Просвещения очень бегло намечена и в упомянутой уже выше вводной главе И. Финкельштейна. Остается, в частности, недоказанным тезис, выдвинутый на стр. 9 общего введения: "Наиболее яркими, художественно-полноценными образами литературы Просвещения оказались образы простых людей, высоко поднимавших свой голос в защиту человеческих прав". Действительно, крупной заслугой писателей XVIII века явилось обращение к новому, более демократическому герою, представителю так называемого "третьего сословия". Но, во-первых, это не всегда был простой человек. Во-вторых, передовые идеи XVIII века воплощались в таких художественных образах, для которых самым главным было некое соответствие "естественной природе", как ее понимали просветители, или воплощение разума, а отнюдь не конкретное отражение борьбы простых людей за свои права.

Стремясь с наибольшей силой воплотить идеал нового человека, просветители нередко поступались конкретной обстановкой реального быта, вносили элементы абстракции и даже фантастики.

Пример Робинзона, на который ссылается позднее автор (стр. 16), - убедительное тому доказательство. Ведь только в исключительных обстоятельствах необитаемого острова он раскрывает себя как положительный герой. Пользуясь нетипичной фабулой, Дефо создает гимн человеческому труду. И едва ли было бы правильно на этом основании считать образ Робинзона менее художественно-полноценным, чем, например, образ плебея Фигаро, или считать реальный образ Луизы Миллер более значительным, чем полуфантастический образ Фауста. Это означало бы полное игнорирование специфики просветительского метода освоения мира.

Одним из самых трудных вопросов в связи с этим оказывается вопрос о природе просветительского реализма, об основных чертах художественного метода, господствовавшего в литературе XVIII века. Этот вопрос пока недостаточно разработан в нашей науке, не привлек он большого внимания и на дискуссии о реализме в 1957 году.

Нам трудно согласиться с формулой реалистического метода просветителей, которую предлагает И. Финкельштейн: "Его характернейшей чертой было художест-

стр. 190


--------------------------------------------------------------------------------

венное освоение повседневной действительности, будничной прозы жизни" (стр. 9). Эти слова могут быть отнесены разве только к английскому роману XVIII века и, конечно, не дают возможности объяснить ни "Кандида" Вольтера, ни "Дон-Карлоса" Шиллера. Кроме того, будничную прозу будет успешно осваивать и литература XIX-XX веков. Следовательно, эта формула не передает специфики литературы XVIII века.

Уточняя свою характеристику, автор далее говорит о трех литературных направлениях эпохи: о просветительском классицизме, просветительском реализме и сентиментализме (стр. 10). Остается, таким образом, неясным, что следует понимать под "просветительским этапом в развитии реализма в мировой литературе": всю литературу Просвещения или только одно из названных трех направлений. В этом последнем случае в сфере просветительского реализма остается лишь английский роман (без Стерна), во Франции - Дидро и некоторые драматурги (Мерсье, Бомарше), а в Германии с полным правом, по-видимому, только Лессинг (поскольку придется исключить и веймарский классицизм, и все движение "Бури и натиска", являющееся одним из вариантов сентиментализма).

Действительно, понятие Просвещения не идентично понятию литературного направления. Как сложное и в основе своей противоречивое идейное движение, охватывающее все многообразие интересов разных слоев третьего сословия, оно нашло выражение в различных литературных направлениях. Оригинальность творческих дарований разных художников, свой национальный и индивидуальный подход к решению творческих задач у каждого из них еще более усложняли общую картину богатства и многообразия литературы XVIII века.

И тем не менее литературе XVIII века свойственны и общие черты. Они вытекали из основных идейных задач Просвещения. Несмотря на различие литературных направлений и почти необозримое богатство индивидуальных дарований, в эстетических спорах XVIII века наличествовала единая генеральная линия; она и связана с утверждением нового просветительского этапа в развитии реализма.

Такая точка зрения широко распространена в литературоведении. В работах советских литературоведов (Н. Я. Берковского, И. Е. Верцмана и других)1 говорится о реализме Просвещения в целом, разумеется с учетом всего многообразия направлений, но не только применительно к одной из его стадий. В этих работах есть ценные указания на характерные черты метода просветительского реализма. И хотя эти вопросы разработаны еще недостаточно, авторы рецензируемых пособий имели возможность опереться на своих предшественников и несколько шире осветить во введении эту проблему.

Следует, впрочем, отметить, что в конкретном анализе творчества английских писателей авторы удачно раскрывают особенности просветительского реализма. Так, например, З. Либинзон подробно освещает проблему робинзонады и вытекающие отсюда особенности изображения человеческого характера у Дефо. Просто и ясно говорится о художественном мастерстве Фильдинга, о своеобразии его юмора и сатиры, хорошо раскрыты сила и слабость новаторского романа Ричардсона (И. Финкельштейн).

Наоборот, в освещении явлений немецкой литературы эта специфика просве-


--------------------------------------------------------------------------------

1 Сборники: "Ранний буржуазный реализм", Л. 1936; "Реализм XVIII века на Западе", М. 1936.



стр. 191


--------------------------------------------------------------------------------

тительского реализма нередко исчезает из поля зрения автора. Например, более чем спорно заявление о том, что немецкие писатели XVIII века "обращались к богатствам народного творчества" (стр. 6). Эта мысль верна только по отношению к Гердеру и связанному с ним Гёте. Широкое же освоение фольклора начинается только романтиками. Просветители в целом еще не пришли к открытию фольклора, и нет необходимости приписывать эту заслугу ни Лессингу, ни Шиллеру.

Вызывает возражения постановка вопроса о типическом у немецких просветителей. Нельзя забывать, что принцип типизации у художников XVIII века был иным, чем в литературе XIX-XX веков. Дело не только в том, что "Лессинг не дошел до мысли о необходимости диалектического сочетания общего и индивидуального в типическом образе" (стр. 21). Самое понятие общего имело другой смысл. Решающую роль в процессе создания человеческого характера писателями-просветителями имели такие понятия, как "естественная природа", разум, чувство.

Неправильно поэтому приписывать Лессингу теоретический вывод о том, что задача художника "представить в данных образах историческую эпоху" (стр. 20). Именно историзм и отсутствовал у просветителей в изображении человека.

Автор же все время пользуется понятием "типического", не уточняя его специфики для XVIII века. "Гёте в своем творчестве, основываясь на фундаменте, заложенном Лессингом, в типических художественных образах отразил некоторые основные закономерности жизни своей страны" и даже "пытался наметить пути ее дальнейшего развития" (стр. 46). Но едва ли можно назвать хоть один типический образ у Гёте, через который воплощались бы "пути дальнейшего развития" Германии.

Требует пояснения и характеристика Валленштейна как "типического образа военачальника избранной эпохи" (стр. 111) и Вильгельма Телля как "типического образа народного героя эпохи средневековья" (стр. 117). И Фауст Гёте для автора - "типический образ великого деятеля науки, поставившего ее на службу человечеству" (стр. 86).

Нечеткость позиции автора в раскрытии художественного метода порождает в отдельных случаях явную путаницу. "Шиллеровская Иоанна д'Арк - романтически приподнятая героиня, ей присущи черты необычности, жизненной отрешенности, трагического одиночества..." И тут же, через две строчки, читаем: "В трагедии исторически верно, реалистически воссоздана социальная обстановка Франции первой трети XV века" (стр. 112). И читателю остается неясным, что здесь является определяющим для метода - романтизм или реализм? Кстати, понятие романтизма, уместно выдвигаемое в связи с "Орлеанской девой", неожиданно возникает в анализе "Разбойников", где Карл Моор обозначен как "шиллеровский романтический бунтарь". Тем самым без всяких объяснений стираются грани, отделяющие Просвещение от романтизма. В этом случае, конечно, нельзя догматически ссылаться на Белинского, тем более что приведенное на стр. 90 высказывание его о Шиллере как "романтике в смысле средних веков" может быть отнесено только к некоторым поздним произведениям Шиллера (например, к той же "Орлеанской деве"), но ни в коем случае не к ранней драматургии периода "Бури и натиска".

Изображение историко-литературного процесса в Германии XVIII века вызывает и ряд других возражений. Нельзя, например, признать правильным, что в борьбе "за создание реалистической немецкой литературы" писатели "Бури и натиска" "полностью опирались на традиции Лессинга" (стр. 40). С этим бы не согласился прежде всего сам Лессинг, который не одобрял ни культа гения, ни противопоставления чувства разуму (о чем лишь вскользь говорится на стр. 42).

стр. 192


--------------------------------------------------------------------------------

Совершенно невозможно, конечно, рассматривать драму Гёте "Гёц фон Берлихинген" как "непосредственный отклик назревавшей социальной бури" во Франции (стр. 54). Такой политической проницательности за шестнадцать лет до французской революции не обнаруживал ни один немецкий мыслитель, в том числе и Гёте.

Вообще Гёте не нуждается в том, чтобы ему приписывали что-то сверх того, чем он обладал как великий мыслитель и поэт своего времени. Мне представляется с этой точки зрения исторически неточной и такая характеристика: "Гёте был страстным патриотом своей родины и пламенным свободолюбцем" (стр. 47). Идея патриотизма не была чужда Гёте, но он никогда не обнаруживал страстности в ее утверждении. В этом он был сыном XVIII века. Тема борьбы за свободу, несомненно, звучит в ряде произведений Гёте, но "пламенным свободолюбцем" скорее можно назвать Шиллера, но не Гёте,

В изложении истории немецкой литературы есть досадные пробелы: нет Винкельмана, оказавшего такое большое влияние на развитие литературы, нет немецких демократов - Х. Ф. Д. Шубарта и Г. Форстера.

Английская литература представлена полнее. Было бы желательно несколько подробнее обрисовать деятельность Стиля и Аддисона, а также поставить вопрос об английском классицизме (А. Поп). Следовало также кратко указать на значение философии Джона Локка для формирования мировоззрения просветителей не только в Англии, но и за ее пределами.

Оба выпуска значительно отличаются друг от друга по своему тону. В лекциях Либинзона по немецкой литературе XVIII века часто звучат упреки по адресу тех или иных авторов, настойчивые напоминания об ограниченности нередко мешают в полной мере оценить величие творческого подвига писателей. Во втором выпуске авторы, не сглаживая противоречий и не замалчивая исторической ограниченности, прекрасно доносят и замечательные идеи, и большое художественное мастерство выдающихся представителей английского Просвещения.

Встречаются и существенные разночтения по одному и тому же вопросу. В первом выпуске З. Либинзон в связи с характеристикой "Вертера" Гёте писал: "Английский сентиментальный роман Ричардсона и Стерна отличался чрезвычайным многословием в описании чувств и переживаний героев" (стр. 56). Когда мы знакомимся со вторым выпуском, то узнаем, что роман Ричардсона преждевременно называть сентиментальным; что касается Стерна, то здесь не только нет пренебрежительных намеков на его многословие, а, наоборот, отмечается его заслуга в изображении сложности и противоречивости индивидуального человеческого характера.

Второй выпуск свидетельствует о серьезном успехе обоих авторов в создании краткого и научно-добросовестного учебного пособия по литературе XVIII века.

Горьковский государственный педагогический институт имени М. Горького проявил хорошую инициативу в издании этого пособия. Тираж издания надо рассматривать как "пробный" (1000 экз.). Выпуск, посвященный английской литературе, несомненно заслуживает переиздания с нормальным тиражом вузовских пособий. Нельзя не выразить сожаления, что перепечатка первого выпуска 1955 года осуществлена без авторской доработки. Очерк немецкой литературы XVIII века, написанный З. Либинзоном несколько лет тому назад, не отражает современного уровня нашей литературной науки и нуждается в серьезной доработке.

стр. 193